Роман

The Demagogue and Lady Phayre (1895)

Перевод с английского Э. К. Бродерсен

I. Первая любовь

— Если вам со мной по пути, Годдар, то пойдемте вместе! — сказал депутат, надевая свое меховое пальто.

Мистер Алоизий Глим, депутат от Сеннингтона, был очень небольшого роста, худощавый, элегантно-одетый человек, лет под сорок. Он был гладко выбрит и чуть-чуть плешив. Его светлые усы были туго закручены. Пенснэ в золотой оправе придавало его острому, живому лицу серьезный и сосредоточенный вид.

Годдар охотно согласился, хотя в тот вечер ему нужно было идти совсем в другую сторону. Он был настоящий прирожденный демократ, но тем не менее почувствовал себя польщенным любезным предложением мистера Глима. Годдар был молод — всего двадцати восьми лет, столяр по профессии, самоучка и уже по этому одному обладал некоторой долей самомнения. Однако он признавал в людях превосходство знаний или опыта. Кроме того, член парламента несомненно оказал ему сегодня большое внимание, придя на его лекцию о новых профессиональных союзах в Сеннингтонском Радикальном Клубе. Ведь, если правду говорить, член парламента мог бы гораздо приятнее и выгоднее провести этот свободный, выпавший ему во время деловой парламентской сессии, вечер.

Оба они составляли странный контраст друг с другом, когда стояли рядом в небольшой группе членов комитета, задержавшихся после ухода публики. Годдар был крупно сложенный, широкоплечий мужчина, выше среднего роста, с большими руками и ногами. Он был прилично одет, как одеваются средней руки рабочие, но костюм сидел на нем мешковато. У Годдара были крупные черты смуглого лица, квадратные подбородок и лоб и немного мясистый нос. По обеим сторонам рта изгибались характерные складки, придававшие лицу выражение упорства. Крупные губы, как и все лицо, были лишены растительности. В общем, это было мужественное лицо, и оно говорило о сильной натуре, способной к сильным страстям — хорошим и дурным. Прядь прямых черных волос ниспадала на лоб и вместе с добродушным выражением глаз сглаживала суровость лица молодого рабочего. В настоящую минуту оно было оживлено искренностью молодости и горело радостью успеха, который выпал на долю его лекции.

Группа медленно двигалась между стульев по направлению к выходу и еще замешкалась на минуту у подъезда клуба. Здесь был новый квартал Лондона. Мистер Алоизий Глим прожил большую часть своей жизни в этих местах, и, на его глазах, вырос из окрестных полей и огородов оживленный городской квартал, непосредственно связанный жизненными нитями с Оксфорд-Стритом и Страндом. Развитие квартала было близко его сердцу: он вообще был очень привязан к месту и поэтому пользовался заслуженной популярностью среди местного населения. Так и сейчас его при выходе окружили знакомые, и ему пришлось немного замешкаться, прежде чем он мог двинуться в путь. Наконец, это ему удалось, и он быстрым шагом отправился с Годдаром вверх по Хай-Стриту.

— Скажите, пожалуйста, — промолвил Глим после короткого молчания: — не хотите ли вы заняться серьезно политикой?

— Неужели вы думаете, что я играю в нее? — ответил, улыбнувшись, Годдар.

— Тсс! Не будьте так щепетильны! — возразил добродушным тоном Глим. — Под словом «серьезно» я подразумеваю постоянную и профессиональную работу. Не желаете ли посвятить все ваше время этой работе?

— Я думаю, что да, — ответил быстро Годдар, — но для меня это невозможно. Мне нужно зарабатывать хлеб. И я не совсем понимаю, к чему вы это спрашиваете.

— А вы примете предложение, если вам будет обеспечен заработок?

— В качестве платного агитатора? О, нет, благодарю! Я не способен на это. Такая работа должка вестись свободно, а не за плату.

— Пустяки! — возразил депутат. — Всякий труд должен вознаграждаться. Этот взгляд так же справедлив, как и толстовский.

— Совсем нет, — сказал Годдар. — Платный агитатор — это обманщик. Он выдает себя за рабочего, не будучи таковым. Когда я обращаюсь к толпе, я могу сказать: «Я — ваш. Я состою в Объединенном Союзе Столяров и зарабатываю свои сорок шиллингов в неделю работой своих рук». И люди слушают и уважают меня. Я бы не мог перенести такой обиды, если бы кто-нибудь из рабочих встал и сказал: «Все это очень хорошо, что вы говорите, но вам заплатили за это и поэтому вы и расписываете все так хорошо. Вместо того, чтобы помогать нам, вы жиреете на трудовые деньги рабочих». Я сам слышал, как это говорили наемным агитаторам.

— Но кто же вам сказал, что я предлагаю вам сделаться платным агитатором? — спросил Глим. — Я совсем не желаю, чтобы вы стояли на трибуне и обращались к рабочим: «товарищи-страдальцы!» Вы выше этого. Я просто хотел вам предложить работать в Национальной Прогрессивной Лиге. Конечно, там работает много людей, но это все люди нашего круга, и мы бы дали что угодно за то, чтобы у нас работали еще несколько человек — интеллигентных и развитых рабочих, с светлой головой, вот, например, как вы. Мы могли бы давать вам три фунта в неделю — а может быть и больше. Ну, так вот, вы и подумайте!

Годдар шел некоторое время молча. Он был молодой, серьезный и страстный борец за те великие вопросы, что стояли в программе прогрессистов^[1]. Он чувствовал себя способным приковать к себе внимание множества людей. В его голове гнездились честолюбивые мечты. Предложение Глима было большим соблазном. Но именно сознание того, что это был соблазн, заставило его упорно держаться своих убеждений.

— Вы очень добры, — сказал он наконец, — и я очень польщен вашим мнением обо мне. Но я бы не считал себя в праве бросить свое ремесло: по-моему, это было бы не честно.

— Хорошо, делайте как хотите, мой друг, — ответил депутат весело. — Но я думаю все-таки, что это не очень логично. Первосортных столяров найдется тысяча, а найдите-ка одного порядочного политического деятеля? Во всяком случае, если вы перемените ваш взгляд…

— Я не люблю менять взгляды, как рубашку! — со смехом возразил Годдар.

— Ну, кто богу не грешен… — промолвил депутат как бы про себя и сейчас же свернул разговор на кое-какие частности только что прочитанной лекции^[2].

Дойдя до поворота улицы, он пожал руку Годдару и удалился.

Годдар посмотрел на часы и смущенно свистнул. Тяжело громыхая, подъехал омнибус. Годдар влез на империал и поехал обратно вниз по Хай-Стриту. У «Золотого Оленя», где была конечная остановка омнибуса, он слез и почти бегом направился по боковым улицам и переулкам. И наконец постучал в дверь одного из рабочих домиков.

— Однако и запоздал же ты! — воскликнула молодая девушка, открывшая ему дверь. — Я жду тебя уже целых три четверти часа. Нет, не целуй меня. Если бы ты хотел меня целовать, ты пришел бы сюда раньше.

— Я не мог придти раньше, Лиззи, — сказал молодой человек, запыхавшись. — Мне пришлось проводить мистера Глима, который хотел со мной поговорить.

— Все это очень хорошо, — сказала Лиззи. — Но мне кажется, что и я что-нибудь да значу.

Она провела его в маленькую комнату, где сидели за шитьем две девушки. Одна из них наклонилась над швейной машиной. Куски материи и выкройки загромождали стол. Несколько запыленных модных картинок украшали стены. Воздух был тяжелый от запаха новых материй.

— Вот наконец и Дан! — сказала Лиззи. — У него ровно столько времени, чтобы поздороваться и попрощаться. Это мои две кузины. Это Эмилия, а вот эта — Софи. Но ты посмотри только на часы! И тебе не стыдно?

Годдар поздоровался с обеими кузинами его невесты — бледными, малокровными девицами. Конфузливо смеясь, они начали с ним разговаривать, пока Лиззи оправляла шляпу перед позолоченным зеркалом над камином. Поправив шляпу, она не утерпела, чтобы с минуту не полюбоваться собою. Она в самом деле была хорошенькая: пышные светлые волосы, розовый цвет лица и светло-голубые глаза, которые один поэтический, но отвергнутый обожатель назвал «жидкой лазурью», что Лиззи очень понравилось. Ее надутый пухлый ротик скрашивал обычную кисло-сладкую банальность ее речей, по крайней мере — в глазах ее жениха. Но в других отношениях рот, как и все ее черты, был лишен всякого характера.

— Я не могу оставить его дольше болтать с вами, — сказана она, повернувшись к своим кузинам. — Отец задаст мне за это хорошую взбучку! Я приведу его другой раз.

— Если только он захочет придти! — сказала старшая из сестер, Эмилия.

— Конечно, я приду, — ответил Годдар. — Я очень рад, что познакомился с вами.

Он чувствовал себя несколько смущенным в женском обществе и вздохнул облегченно, когда за ним и Лиззи наконец закрылась дверь.

— Надеюсь, ты не сердишься на меня, Лизи, — спросил он робко. — Я, право, не думал, что так поздно.

— Не стоит об этом говорить, — сказала Лиззи обиженным тоном. — Погоди, я тоже заставлю тебя ждать. Увидим, как это тебе понравится.

Однако, через некоторое время Лиззи смягчилась и в знак примирения просунула свою руку под руку Даниэля, совсем как подобает влюбленным.

— Лекция имела большой успех, — сказал он. — Было гораздо больше народа, чем я ожидал. Мне очень хотелось, чтобы ты была там, но женщины у нас не допускаются.

— О чем была лекция? О политике, да?

— В широком смысле — да. Строго говоря, лекция была о новых профессиональных союзах. Я набросал историю их развития и показал, как изменился их дух.

Прежние профессиональные союзы ревниво оберегали себя от вмешательства государства, потому что тогда их члены смотрели на правительство, как на естественного врага труда. Но теперь труд является могучим фактором в государстве. Он стремится легализировать себя и таким образом государство будет защищать его права и интересы. Конечно, я входил во всякого рода детали, но это было моею главной мыслью.

— Вероятно, это было страшно умно, — сказала Лиззи без особенного, впрочем, энтузиазма.

— Право, я не знаю, — засмеялся молодой человек. — Вначале я немного нервничал. Мне ведь часто приходилось выступать и в клубе, и на открытом воздухе, и тогда слова приходят как-то сами собою. Вся обстановка подогревает тебя и говоришь прямо то, что думаешь. Но здесь мне в первый раз пришлось прочесть заранее приготовленную лекцию, где каждое слово должно быть обдумано и сказано хорошим языком. И все-таки сошло довольно хорошо. Мистер Глин сказал мне, что я прочел совсем по ученому.

— Он, кажется, важная шишка? — спросила Лиззи. — Ездит на паре и живет в большом доме со львами на воротах. И ты его провожал?

— Только до начала его улицы, — ответил Даниэль и в его голосе зазвучала опять нотка извинения. — Он спрашивал меня, не хочу ли я бросить мастерскую и сделаться платным агентом Национальной Прогрессивной Лиги.

— О, как это мило! — воскликнула Лиззи.

— Да, это было очень мило с его стороны, — ответил Годдар; — но я, конечно, отказался.

— О, Даниэль! Как же ты мог отказаться? Было бы гораздо благороднее…

Молодого человека покоробило от этих слов. Они представляли все дело в новом свете, и получалось нечто весьма уродливое. Кроме того, это давало ему не очень лестное понятие об уме Лиззи.

— Разве тебе не нравится, что я рабочий, Лиззи? — спросил он с некоторым упреком.

— Мне все равно. Да и что же говорить об этом? Если тебе нравится ходить в грязном переднике, и если тебе приятно, что руки твои вечно покрыты лаком и скипидаром, то мне-то это и подавно безразлично.

Она подняла голову и немного отодвинулась от него, так что лишь ее пальцы касались его руки.

— Я думаю, об этом нам нечего и говорить, — сухо сказал Годдар. — Если только ты думаешь, что я не достаточно хорош для тебя, в таком случае ты можешь мне это прямо сказать.

— Какой ты злой, — сказала Лиззи.

Они прошли несколько шагов молча, затем Лиззи вытащила платок и начала вытирать глаза. Сердце молодого человека мгновенно смягчилось. Он снова просунул свою руку под ее и притянул ее к себе.

— Я не хотел тебя обидеть, Лиззи. Право я не хотел. Мне жаль тебя! Что мне сделать, чтобы доказать это?

— Ты думаешь, что я тебя не люблю, — всхлипывала Лиззи. — Все знают, что из-за тебя я отказала Джо Форстеру. А у него собственный табачный магазин и он держит приказчика.

Первая часть этого сообщения не совсем соответствовала истине, но Годдар не был посвящен в местные сплетни и не сомневался в правдивости своей возлюбленной.

— Лиззи, ты простишь меня, и все будет по-прежнему?

— Значит, ты не хочешь разойтись?

— Я? Боже милостивый! Конечно, нет! С какой же стати, Лиззи!

Опять наступила пауза. Молодые люди в это время находились в самом центре Хай-Стрит. Около ярко освещенных подъездов увеселительных заведений толпились кучки праздношатающихся: остальная же часть улицы была менее многолюдной.

— Что же ты не обнимешь меня? — нежно спросила Лиззи.

Годдар повиновался. Лиззи громко засмеялась при виде его робости и неловкости и сама крепко прижала его руку к своей талии.

— Можно подумать, что я первая девушка, с которой ты гуляешь!

— Да оно так и есть, — просто ответил Даниэль. — Я никогда не обращал внимания на девушек, пока не увидел тебя.

— Я думаю, это сказки, — сказала Лиззи.

— Нет, правда. Клянусь, что это правда!

— О, как ты можешь клясться? Ну, если это правда, этого не должно было бы быть. Тебе следовало с кем-нибудь напрактиковаться и тогда ты бы, по крайней мере, умел ухаживать. Ты знаешь, практика ведь очень помогает совершенствованию.

Этот аргумент убедил Годдара и оставил в нем смутное недовольство собой и досаду, что он не исполнил своей обязанности мужчины и не развил в себе таланта к ухаживанию.

В то же время в нем зашевелилось неприятное удивление, что Лиззи так хорошо знакома с этим предметом. Но Лиззи была совершенно счастлива.

— Тебе бы не приглянулась никакая другая девушка? Нет?

Она слегка прильнула к нему головой. Свет электрического фонаря падал на ее, обращенное к нему, хорошенькое лицо, и молодой человек забыл обо всем, кроме того, что у нее были мягкие свежие губы.

Они помирились — по крайней мере в той степени, в какой вообще была возможна гармония между их натурами. Остальная часть прогулки прошла совершенно мирно и благополучно и, когда они дошли до квартиры Лиззи, они уже были снова очень довольны друг другом. Она открыла дверь и, держа ее полуоткрытой, мило приняла его поцелуй. Затем, желая, чтобы примирение было совсем полным, сказала:

— Я очень рада, что ты решил остаться простым рабочим. Я не переношу глупых политиканов!

Она быстро исчезла. Дан постоял несколько мгновений, с недоумением глядя на дверь. Затем, повернувшись, он пошел в соседний дом и медленно поднялся по лестнице в свою комнату. Он думал о необыкновенной ничтожности женского ума.

II. Переворот

Лиззи была первой женщиной, встретившейся на его пути. Он, как новый Адам, смотрел на нее с изумлением. Рай, где он встретил свою Еву, находился в другой части дома и был отделен низкой стеной. Здесь, у этой стены, Дан в недавнее время проводил все свои свободные летние вечера, в рубахе, с трубкой во рту, и болтал с Лиззи о всякой всячине, когда она снимала белье с веревок или просто сидела у дверей, чтобы подышать свежим воздухом. Он и сам не мог бы сказать, когда и как дело дошло у них до теперешних отношений. Он был так занят другими делами, что ему это и в голову не приходило.

Годдар постепенно привык к самому факту ее существования, а затем ему показалось вполне естественным, что он должен на ней жениться. В его социальном кругу жена составляла необходимую часть ежедневного существования. Притом Лиззи была самой хорошенькой девушкой, которую он когда-либо видел. Когда он целовал ее пухлые губки, по всему его телу пробегали какие-то искры. Это было, по его мнению, ясным доказательством того, что он ее любит. И вот, в один прекрасный день он отправился к ее отцу, бывшему пароходному капитану с Темзы, и получил его согласие на брак. Годдар имел хороший заработок, что дало ему возможность сделать небольшие сбережения. И отец Лиззи, который не имел никаких особых семейных добродетелей и находил дочь слишком дорогой роскошью, на радостях основательно напился, чтобы отпраздновать это событие. Познакомившись потом с ним поближе, Годдар начал смотреть на него, как на старого гуляку, очень жалел Лиззи и стремился возможно скорее вырвать ее из его лап.

Для Годдара было очень трудной задачей соединить все это вместе — и ремесло, и самообразование, и занятие политикой, и ухаживание. Последнее занятие было безусловно самое приятное, но, с точки зрения утилитарной, оно не давало пока никаких выгод. До той поры, как он влюбился в Лиззи, Дан с негодованием отвергал всякую мысль «волочиться» за девушками, потому что считал это лишней и преступной тратой драгоценного времени. Даже теперь он иногда чувствовал себя в некотором роде виноватым. Ему хотелось поскорее жениться, устроиться и окончательно и навсегда обеспечить за собой хорошенькое личико Лиззи. А после того — в своей дальнейшей мирной и ничем посторонним не смущаемой жизни все сердце, всю энергию отдать великому движению, которое его поглощало.

Может быть, Лиззи и в самом деле была права: маленькая практика в искусстве любви была бы ему пожалуй полезна, но совершенно в другом смысле, чем это представляла себе Лиззи.

Спустя несколько дней после лекции в Радикальном Клубе, Годдар повел свою невесту в театр. Несколько недель перед этим он был с ней в театре «Лицеум»; он тогда думал, в простоте своего сердца, что Лиззи получит такое же эстетическое наслаждение, как и он сам. Но она до смерти там скучала, вернулась домой надутая и вопрос о хождении в театр сделался с той поры опасной темой разговора. На этот раз, в виде компенсации, он выбрал «Адельфи» и результат был совсем иной: Лиззи смеялась и плакала, сжимала руку Даниэля и необыкновенно веселилась. Она сама не знала, кем она больше восхищалась — Вильямом Террис или Даниэлем. На империале омнибуса, когда они возвращались домой, Лиззи решила этот вопрос в пользу Даниэля. Она крепко прижалась к нему и притянула его руку к своей талии; а затем сняла свою скромную потертую перчатку и положила мягкую теплую ручку на его руку. Годдар растрогался, крепко прижал ее к себе и наклонил голову так, что ее пышные светлые кудри коснулись его губ.

— Почему бы тебе не ласкать меня так почаще, Дан? — прошептала она. — Вот так, как сейчас. Я себя чувствую гораздо уютнее.

— Для этого нужно быть на империале омнибуса, — сказал Дан.

Она нежно подтолкнула его, чтобы показать, что она оценила его шутку, и продолжала:

— Я не сержусь, когда ты целуешь меня, Дан. Я люблю это. Теперь, когда мы жених и невеста, ты должен быть страшно глупым, прижимать меня, говорить мне, как я хороша, и все такое.

Они сидели на передних местах «буса», заднюю публику можно было не считать за зрителей; много людная улица внизу была так же далека от них, как и ярко блиставшие звезды наверху. Даниэль поддался ласкающему нежному шепоту и наградил Лиззи долгим поцелуем влюбленного. Когда немного спустя контролер спросил их билеты, Годдар совершенно забыл о своих коллективистских убеждениях и сделался ярым индивидуалистом.

— Как это несносно, что нам мешают! Это следовало бы запретить! — убежденно сказал он, снова усаживаясь поудобнее. И Лиззи вполне согласилась с ним.

К концу дороги их охватило молчаливое настроение. Лиззи устала и задремала, положив голову на его плече. Внезапный толчок омнибуса разбудил ее. Она засмеялась и протерла глаза.

— Кажется, я спала. А ты что делал все это время?

— Думал, — ответил он, улыбаясь.

— О чем?

— Я думал о моей предстоящей речи в субботу в Хайд-Парке. Там будет демонстрация по поводу восьмичасового дня и Лига просила меня, чтобы я выступил с нашей программой. Видишь, я становлюсь совсем важной особой, Лиззи.

— А я ожидала, что ты скажешь, что думал обо мне, — сказала она обиженно. — Ты гадкий!

И в течение всего остального времени, пока они не расстались, Годдар должен был потратить всю свою энергию на то, чтобы восстановить «глупые» отношения, которые, по мнению Лиззи, только и могли составить их счастье.

Но когда в этот вечер Дан ложился спать, он в первый раз подумал о том, не могут ли его политические интересы стать причиной серьезных размолвок между Лиззи и им? Для него, конечно, не подлежало ни малейшему сомнению, что он не откажется от них. Тревожные мысли зарождались в нем. Он невольно спрашивал себя — достаточно ли благоразумен тот шаг, который он собирался предпринять? Сомнения мучили его и долго отгоняли его сон.

* * *

Но раньше, чем он мог окончательно обдумать этот вопрос, случились новые и неожиданные события, совершенно перевернувшие его жизнь.

Это произошло два дня спустя. Он сидел в конторе адвоката и с совершенным изумлением смотрел на маленького бородатого джентльмена, и слушал его, и ему казалось, что голос этого человека доходил до него откуда-то издалека. Годдар пришел сюда, будучи вызван письмом, и принес кое-какие документы, которые у него имелись — брачное свидетельство его покойной матери, свое собственное метрическое свидетельство и старый договор об его учении ремеслу. Годдар думал, что дело идет о какой-нибудь незначительной сумме денег, оставленной ему умершим дядей. Он никогда его не видал, потому что дядя порвал всякие сношения с его матерью за то, что она обесчестила семью, выйдя замуж за простого ремесленника Сэма Годдара. Дан полагал, что суровое сердце старика, безжалостно отказывавшего в помощи своей овдовевшей сестре, смягчилось перед смертью и он постарался хоть несколько загладить свою вину перед ней и ее сыном. Годдар ничего не знал про Гоберта Хэга кроме того, что тот был состоятельный человек и имел магазин галантерейных товаров в Бирмингеме. Но когда поверенный объявил ему, что этот незнакомый дядя умер без жены, без детей, не оставив никакого завещания, и что он, Годдар, его ближайший родственник, является прямым его наследником и получает не только предприятие дяди, но и крупную сумму наличного капитала, который приносил от четырехсот до пятисот фунтов в год, — он открыл рот от изумления и прошло некоторое время, пока Дан, наконец, не пришел снова в себя.

— Разве нет никого, кто бы имел большее право на эти деньги? — спросил он.

— Ни души. После смерти жены и дочери у покойного мистера Хэга не осталось никого из родственников, кроме вас.

— Но как же вы меня разыскали?

Ему казалось, что он живет какой-то фантастической, театральной жизнью.

— Очень просто, — ответил адвокат. — Среди бумаг мистера Хэга были найдены письма вашей матери. В последнем письме, в котором ваша мать обращалась к нему за помощью по случаю смерти вашего отца, был указан адрес столярной мастерской, куда вас отправили на обучение. Там-то мы узнали ваш настоящий адрес.

Годдар встал со стула и прошелся по комнате.

— Во всем этом очень трудно сразу разобраться, — сказал он, останавливаясь перед поверенным. — Что вы бы мне посоветовали?

— Вам следует, как можно скорее, поехать в Бирмингем и побывать в главной конторе нотариуса Тэйлор и Блайс. Они подробно переговорят с вами обо всем — в особенности относительно магазина.

— Его необходимо продать, — быстро сказал Годдар. — Я в этом ничего не понимаю.

— Я бы не советовал продавать его, — сказал поверенный. — По-видимому, это крупное дело. Вам следует его сохранить. Войдите в курс этого дела — и вы скоро с ним освоитесь.

— И сделаюсь галантерейщиком? О, нет! Я очень горжусь своим ремеслом и охотно продолжал бы его. Но носить длинный сюртук и продавать воротнички и галстухи за прилавком — я боюсь, что не гожусь для этого.

Он засмеялся, представив себя приказчиком. Поверенный тоже улыбнулся. Смуглое, энергичное лицо с большим лбом и блестящими глазами, в которых сверкали сила и ум, казалось, было создано для более серьезной работы, чем покупка и продажа галантерейного товара.

— Ну, вы об этом еще подумайте, — сказал адвокат.

— Да, — сказал Годдар, — мне вообще о многом придется подумать эти дни.

Он сел в поезд окружной дороги и поехал обратно в мастерскую, откуда он отлучился на несколько часов. Всю дорогу он был словно во сне. Мысль о богатстве, так внезапно свалившемся на него, все еще не укладывалась в его сознании. Одна за другой возникали в его воображении картины предстоящих перемен в его жизни — одна перемена влекла за собой немедленно другую. Он бросит свое ремесло или, если будет им заниматься, то только в виде развлечения. Никогда во всю жизнь ему не придется работать ни одного часа для заработка. Он сможет жить в удобном собственном доме, окружить себя книгами — перед его глазами мелькнул бесконечный ряд полок. Обладание крупным доходом вызовет перемену в привычках, в пище, в одежде. У него будет бесконечно много свободного времени. Мысль, постепенно пробивавшаяся в его сознании, осветила, как солнце, его мозг ставила его сердце забиться трепетной радостью — перед ним открылась великая работа его жизни. Ему не придется больше стоять у края великой борьбы, отдавая ей только немногие часы свободного времени. Он сможет окунуться в самую ее середину и отдать на борьбу за народное дело весь свой ум, сердце и энергию. Лицо его горело, он взволнованно дышал: день был очень холодный и пассажир, сидевший против него в вагоне третьего класса, с удивлением смотрел, как Годдар отирал пот со своего лба.

Затем Годдар подумал о Лиззи. Он ей сообщит эту новость сегодня же вечером. Он живо представил себе, каким восторженным удивлением вспыхнет ее хорошенькое личико. Но та другая страсть имела над ним большую власть, — и лицо Лиззи потускнело перед блестящими мечтами о работе, борьбе и победах…

Придя в мастерскую, Годдар первым делом отправился искать хозяина, но последнего не было дома. Даниэль снял пиджак, одел фартук, засучил рукава и принялся шлифовать письменный стол. Ему не верилось, что он занимается этим ремеслом в последний раз. Инструменты казались ему уже чужими. Он уже мысленно передавал их молодому подмастерью, который работал рядом с ним. Годдар говорил и шутил с товарищами с обычным своим добродушием, благодаря которому он пользовался общим расположением, но он с трудом поддерживал внешнее спокойствие. Он старательно работал с уверенностью искусного ремесленника. Ящики входили в желобки без малейшей зацепки, выдвижная полка свободно выдвигалась и вдвигалась, и Даниэль был доволен, что ему удалось кончить работу, которую начал. Покончив со столом, он нежно провел рукой по гладкой полированной поверхности столешницы. Он гордился своей работой. Из-под его рук вышла прекрасная вещь.

Он подумал: «Если все, что я буду делать в будущем, окажется так же хорошо, как это, я не должен буду бояться соперников».

* * *

Все кончено! Он переговорил с хозяином, товарищи сердечно поздравили его и, по доброму английскому обычаю, выпили в соседнем трактире за его здоровье и будущие успехи. Годдар простился с ремеслом, которое ему доставило много честного счастья. Им снова овладело чувство сказочной неправдоподобности. Перемена случилась так внезапно, так неожиданно! Утром он проснулся бедным рабочим; вечером он заснет обладателем сказочного богатства, а на следующий день поедет за ним в Бирмингем. Несмотря на свою сильную волю, он никак не мог подавить экстравагантные мечты и отнестись к делу спокойно. Воображение не подчинялось разуму и уносило его ввысь, и он невольно строил фантастические воздушные замки.

III. «Конец венчает дело»

Мистер Дженкинс (впрочем ему больше нравилось, когда его называли капитан Дженкинс) только один раз был в море, и это было давным-давно тому назад. Большую часть своей жизни он прослужил на пароходе, совершавшем рейсы по Темзе. К тому же он уже давно был в отставке — и у него не сохранилось ни одной черты настоящего моряка. В описываемое время это был толстый, седой старик, и в каждой морщине его обрюзгшего лица, в маленьких, окаймленных красными веками глазах, и в красных прожилках его носа легко можно было прочесть неудержимое пристрастие к спиртным напиткам.

Он сидел в гостиной в кожаном кресле, спиною к окну и пил чай с блюдечка. Годдар и Лиззи чинно сидели за столом. Все было сегодня необычно церемонно: и то, что они сидели в гостиной, и окорок баранины, и сладкий хлеб на столе, и сюртук капитана Дженкинса, и голубая ленточка вокруг шеи Лиззи, завязанная кокетливым бантом. Обыкновенно Годдара принимали в кухне. Но это было еще до его поездки в Бирмингем, и когда у него не было текущего счета в банке. Вот это-то и служило причиной вышеупомянутых необычайностей.

Разговор был не очень оживлен. В сущности, говорил только Годдар. Он описывал свою поездку в Бирмингем, которая окончилась к полному его удовольствию. Покупатель на магазин был уже в виду, а поверенные открыли ему неограниченный кредит на его текущие надобности.

— Держать магазин, я думаю, для вас дело не совсем подходящее, — ядовито заметил капитан Дженкинс.

— Я тоже так думаю, — холодно ответил Годдар, недолюбливавший капитана.

Он продолжал свой рассказ, но разговор не клеился. Лиззи, не отличавшаяся особой разговорчивостью, сейчас, в присутствии отца, была еще более молчаливой, чем обыкновенно. Внезапное богатство, полученное ее женихом — богатство, превзошедшее самые смелые ее мечты — начинало пугать ее, после того, как улеглось первое восхищение. Ум Годдара, вся его личность, все, что отличало его от табачника Джо Форстера и людей его среды, все это всегда ставило его, в ее глазах, выше ее. А теперь, когда он к тому же сделался богатым, Лиззи чувствовала себя совсем приниженной и испуганной. Она робко предложила ему хлеб и масло и густо покраснела, когда неловко пролила его чай. А когда она вдобавок еще уронила кусок сладкого хлеба, она так сконфузилась, что отошла к окну, чтобы скрыть свое смущение.

— Теперь вы независимый человек, — сказал после тяжелой паузы старик, ставя на стол блюдечко. — Я полагаю, вы теперь и думать не захотите жениться на моей девочке.

Годдар вскочил. Слова старика задели его за живое.

— Вы не имеете права так говорить, — вскричал он горячо. — За кого вы меня принимаете?

Экс-капитан махнул рукой и грубо захохотал.

— Вы думаете, я не знаю человеческой натуры? Не видал людей? Ну, нет! В продолжение шестидесяти лет я каждый день видел полные пароходы их.

— Возможно, — ответил Даниэль. — Но меня вы, очевидно, не знаете. Подойди сюда, Лиззи, мы скоро сыграем свадьбу.

Лиззи отошла от окна и с пылающим от волнения лицом подошла к столу. Годдар взял ее за руку.

— К чорту! Я не желаю вовсе, чтобы вы женились на ней, — вспылил вдруг старик с нелепой поспешностью. — Не воображайте, пожалуйста, что я на коленах приду просить вас, чтобы вы женились на ней.

— Отец, молчи! Не надо! — проговорила Лиззи, готовая заплакать.

— Успокойся! — сказал Годдар. — Я решил жениться на тебе и женюсь! Я распоряжусь, чтобы оглашение было сделано в следующее же воскресенье.

— Вам не мешает одновременно распорядиться и об отмене этого оглашения! — пробурчал насмешливо капитан.

— Ну, уж я знаю, что мне делать! — сказал Годдар.

— Пусть я лопну, если вы получите мою дочь в жены! — вскричал капитан.

— Отец, не делай сцены, — умоляла Лиззи. Она старалась ускользнуть, но рука Годдара крепко ее удерживала. Он с отвращением смотрел на отталкивающее, разгоряченное лицо старика. Годдар не мог понять его вспышки и объяснял ее просто его взбалмошным характером. Лиззи часто рассказывала ему о страшных ссорах, которые бывали у нее с отцом без всякой причины. Но Годдар был не из тех, кого можно застращать.

— Лиззи совершеннолетняя — ей больше двадцати одного года, и я женюсь на ней, хотя бы вы лопнули, капитан Дженкинс. В этом вы можете быть уверены.

— В таком случае вы гораздо больший идиот, чем я думал, — ответил капитан, отворачиваясь от взгляда молодого человека. — Кто скоро женится — долго кается. Вы хотите сделать из нее лэди? Это только вскружит ей голову. Неужели вы думаете, что она не отвернется от своего несчастного старого отца, когда будет жить в шикарном доме и одеваться в шелк и бархат? Сделайте одолжение! Слишком хорошо знаю человеческую натуру! Я воспитывал свою дочь, чтобы сделать из нее жену честного рабочего, чтобы, по крайней мере, было у кого пообедать в воскресенье. Вы вытащите ее из естественной среды, где она родилась, и будет она ни мясо, ни рыба! Вы думаете, я этого не понимаю? Раз вы воображаете, что вы слишком благородны для того, чтобы торговать в магазине, то вам нужно жениться на герцогине, а не на дочери бедного старого моряка!

Он вынул из кармана плоскую фляжку, долил свою чашку чаю на половину ромом и выпил этот грог, чтобы кое-как утешить отцовское сердце бедного старого моряка.

Видя, что буря пронеслась, Годдар улыбнулся. Речь старика, в которой звучали и эгоизм и хитрость, была ему смешна, хотя кое-что в ней и заставило его неприятно съежиться. Но во всяком случае то обстоятельство, что капитан Дженкинс не будет присутствовать за его воскресным столом, отнюдь не причиняло ему особой печали.

— Ну вот, — весело сказал он, — я собираюсь жениться не на герцогине, а на девушке, которая нисколько не хуже ее. Правда, Лиззи? Значит, все покончено. Я полагаю, я могу рассчитывать на ваше согласие, капитан?

— Да, я согласен. Веселая история — нечего сказать! — пробурчал старик.

Он набил свою глиняную трубку табаком, который он предварительно растер руками, и, заявив, что у него множество спешных дел, ушел, оставив молодых людей одних. «Множество дел» впрочем заключалось в посещении некоей харчевни на берегу Темзы, где капитан и провел остальную часть вечера в кругу двоих старых товарищей. Он рассказывал им, пересыпая свою речь обычным сквернословием, о блестящей судьбе, ожидающей его дочь.

— Не грусти, Лиззи, — сказал Годдар, когда девушка, молча, начала убирать со стола. — Не нужно обращать внимания на то, что говорит твой отец.

— Мне было так стыдно, — прошептала Лиззи. — Я не знала, куда деваться! С тех пор как ты поехал в Бирмингем, он все время говорит мне, что ты меня бросишь. Он совсем замучил меня!

Детские голубые глаза наполнились слезами. Годдар утешал ее, как мог.

— Ну, ну, не плачь, — сказал он, гладя ее по плечу своей огромной рукой, — оглашение будет в следующее воскресенье. Как я сказал, так и будет! Эти три недели скоро пройдут, и мы начнем новую жизнь. Оставь пока посуду — давай, поговорим.

Они сели у огня рядом и начался разговор о ближайшем будущем. Молодые люди решили поселиться в наемной квартире, пока не найдут подходящего дома. Они обсуждали размер дома, вопрос об обстановке, о прислуге и слово за словом подошли к делам и нуждам текущего момента. Годдар вынул бумажник и отсчитал ей шесть новеньких хрустящих банкнотов, для покупки приданого. Лиззи не могла придти в себя от восхищения и изумления.

— Все это — для меня? — прошептала она благоговейно.

— Да, и еще столько же, если ты захочешь. Я собираюсь сделать себе новую экипировку. Почему не сделать и тебе?

— О, Дан! — вырвалось у нее внезапно и она обвила его шею руками. — Раньше я не совсем ясно знала, люблю ли тебя. Но теперь я знаю это, Дан!

Последовал перерыв, во время которого будущее было временно забыто.

— А я-то все тревожилась, как мне сделать подвенечное платье. Целыми часами мы говорили об этом с Эмми. Зато теперь у меня будет прелесть, что за платье! Из белого атласа, с длинным, длинным трэном^[3]. Я видела вчера такое в модном журнале — о, какая красота!

— Я думаю, не будь у тебя такого платья, тебе, пожалуй, покажется, что ты вовсе и не венчалась, — сказал он с улыбкой, но, уловив тень смущения на ее лице, засмеялся и поцеловал ее.

— Ты поедешь в церковь в карете, четверкой, и, если хочешь, хвосты и гривы лошадей будут разукрашены флер д’оранжем.

Она поняла, что он добродушно подтрунивает над ней, и тоже засмеялась, но довольно сдержанно. Подвенечное платье было главной частью церемонии и подшучивать над ним ей казалось в некотором роде кощунством.

Продолжая эту увлекательную беседу, Лиззи снова принялась убирать со стола и, с помощью Даниэля, перемыла всю посуду в кухне.

— Ты подумай только! У меня будет прислуга, которая все это будет делать за меня, — весело сказала она.

То обстоятельство, что она получила деньги на приданое, совершенно неожиданным образом повлияло на слабохарактерную девушку. Перемена судьбы уже не тревожила и не пугала ее. Перемена эта сказалась в приятной и вполне определенной форме. Поразившая ее мысль о том, какое количество нарядов могут доставить эти хрустящие бумажки, подавила у Лиззи деликатное чувство застенчивости и она легко приняла подарок. Вслед за первым порывом восторга и детским выражением благодарности Лиззи охватило новое чувство — сознание собственной значительности. У нее будут умопомрачительные платья! — Она почувствовала себя, благодаря этой мысли, вознесенной на высоту, откуда можно, пожалуй, смотреть на Даниэля сверху вниз… И в душе ее не было ни робости, ни застенчивости.

Они вернулись в гостиную, неуютную маленькую комнату с дешевой рыночной мебелью, вязаными салфетками, пестрыми дорожками на полу и восковыми цветами на камине. Лиззи уселась в отцовское кресло, ее руки лениво лежали на коленях. Она все время думала о необыкновенных нарядах. Годдар облокотился о стол, откинул волосы со лба и серьезно посмотрел на нее.

— Знаешь, Лиззи, — сказал он. — В нашей жизни не все будут одни удовольствия. В мастерской, правда, я больше работать не буду, но я все же собираюсь работать, далее, пожалуй, больше, чем теперь.

— Это к чему же? Ведь тебе зарабатывать больше уже не надо? — изумленно спросила Лиззи.

Она ненавидела труд и презирала тех, кто любил работать, и не видела никакого смысла в труде ради самого труда.

— Да, — сказал Годдар и лицо его оживилось. — Мне, слава богу, не нужно зарабатывать свой хлеб, но я должен помогать тем, кто его зарабатывает. Один, конечно, я не могу много сделать, но если множество людей работают сообща, то работа каждого из них уже кое-что значит. Я хочу пробиться вперед, Лиззи; чем ближе стоишь впереди, тем больше можешь сделать для общего блага. А быть впереди — это значит иметь крупное положение в парламенте. Этого-то я и хочу добиться раньше, чем умереть. Если мне это не удастся, то уж, конечно, не по недостатку энергии и воли к борьбе. Но на это нужно много времени и я должен буду посвятить всего себя работе. Поэтому я продаю магазин в Бирмингеме.

— Ах, вот почему! — сказала Лиззи, стараясь выказать сочувствие.

— Конечно. Ведь не потому же, в самом деле, что я внезапно почувствовал себя выше этого! Нет, мне нужно все свое время посвятить дорогому для меня делу. Начало у меня, кажется, хорошее. У меня уже есть опыт, я знаю условия разных отраслей труда и я могу заставить людей слушать меня, когда я говорю. А потому я и буду работать, как негр, Лиззи.

Она сидела молча и перебирала пальцами платье. Это было очень замечательно и очень умно, что Даниэль решил сделаться членом парламента, но почему необходимо было для этого работать, подобно негру? — этого Лиззи никак не могла понять. В глубине души она жалела о продаже галантерейного магазина, но сказать это вслух не решалась. Она посмотрела на Годдара и улыбнулась с видом покорной и бескорыстно любящей женщины. Годдар, ободренный ее взглядом и улыбкой, продолжал развивать ей свои планы — говорил серьезно, так, как еще ни разу не говорил с ней — о самых важных жизненных вопросах: о неравной борьбе между трудом и капиталом, о несправедливом распределении заработка, об огромном количестве безработных, о всех великих реформах, за которые он жаждал бороться. Страсть разгоралась в нем и голос дрожал, глаза сверкали, и он говорил все красноречивее. Он переступил границы своего обычного разговора с нею — частью из потребности излить перед кем-нибудь душу, частью из полусознательного желания пробудить хоть немного сочувствия и интереса в девушке.

Когда он кончил и наступила небольшая пауза, Лиззи медленно подняла голову.

— Все это очень хорошо, Дан, — сказала она, — но что же я-то буду делать?

Вопрос этот вернул его с небесных высот на землю.

— Ты? Ты будешь смотреть за хозяйством, — сказал он изменившимся тоном, — а потом… ну, потом будут дети… и вообще много разных дел, — неловко добавил он.

— Ах, я не люблю детей, — необдуманно вскрикнула Лиззи. — Так много с ними забот и возни и они вечно кричат! Я уверена, что не удержусь от шлепков и колотушек. Противные существа!

Он смотрел на нее с удивлением. Он никак не ожидал, что этот деликатный вопрос будет трактован ею так грубо… Она поймала его взгляд и покраснела.

— Ты не должен был говорить мне таких вещей, — прошептала она, смущенно смеясь, — ведь мы еще не обвенчаны!

Сердце его сжалось и защемило и он почувствовал какой-то неприятный холодок. Он бранил себя за то, что вызвал подобный разговор, хотя это произошло само собой, но без всякой задней мысли с его стороны.

— Прости, — сказал он серьезным тоном.

Наступило молчание. Годдар перелистывал потрепанный альбом с пожелтевшими карточками чопорных людей в старомодных костюмах.

Лиззи полулежала в кресле и уже опять грезила о своем подвенечном платье. После нескольких минут молчания она мягко окликнула своего жениха:

— Дан!

Он повернулся. Она улыбалась ему. Ее щеки были такие розовые, ее светлые волосы такие мягкие и пышные, ее полуоткрытые губы такие свежие и привлекательные, и все ее молодое тело было так хорошо сложено, а белая шея с кокетливым голубым бантиком так соблазнительна, что молодой человек, ничего раньше не знавший о женских чарах, мгновенно отбросил свои тревоги, и сердце его усиленно забилось.

— Ты меня за все это время еще ни разу не поцеловал, Дан, — сказала она, не двигаясь.

Он подошел к ней и послушно поцеловал ее.

* * *

На следующий день он отправился к викарию местного прихода и попросил его сделать распоряжения относительно оглашения в церкви. Когда все было кончено, он почувствовал себя легче. Ничто не бывает так тягостным для человека с сильной волей, как неопределенность и нерешительность, а Годдар пережил период серьезных колебаний.

В воротах, ведущих во двор викария, он встретился с мистером Алоизием Глимом.

— Что за чудеса? Вы в этом доме? — изумленно воскликнул мистер Глим, протягивая ему руку. — Годдар и викарий, кажется, никогда не симпатизировали друг другу.

— Я собираюсь жениться, — просто пояснил Годдар.

Депутат пожал плечами, опустил трость и неодобрительно посмотрел на своего собеседника.

— Для чего вы это делаете? Вы должны были бы, как огненный столп, пройти по всей стране, а теперь вы будете потухшей головешкой. Я это знаю. Вернитесь сейчас же к викарию и скажите ему, что вы вовсе не собираетесь жениться, и что это было будто бы только поводом зайти к нему.

Даниэль засунул руки в карманы и покачал головой. Тень досады мелькнула на его смуглом лице. Замечание Глима было, может быть, ближе к правде, чем он думал…

— Конечно, это не мое дело, — продолжал Глим тоном извинения, — но все-таки для вас было бы лучше обождать — принимая во внимание перемену вашей судьбы, когда перед вами столько возможностей. Ну что же, люди должны жениться. Весьма вероятно, что и я в конце концов женюсь и даже, может быть, в скором времени.

Он покрутил свои усы с таким видом, как будто он и сам уже готовился к этому шагу.

— Могу вас уверить, что это нисколько не помешает моим планам! — сказал Годдар.

— Это хорошо. Ради бога, сделайте так, чтобы это не помешало вашей работе. Но женитьба — это функция двух независимых переменных, как говорится в дифференциальном исчислении — и чертовски трудная функция. Во всяком случае, если вы уже окончательно решили, желаю вам счастья.

Они пожали друг другу руки и расстались. Годдар медленно побрел домой.

В словах депутата снова зазвучала нота предупреждения — та самая нота, которая слышалась в словах капитана день тому назад, и та же самая, которая звучала и в его собственном сердце.

— Но ведь я был бы негодяем, если бы поступил иначе, — подумал он. — Другого выхода, однако, нет! — я сам совершенно сознательно избрал свою участь.

— Я чертовски рад, — громко сказал он самому себе, размахивая тросточкой. — Я всегда буду идти прямым путем, что бы ни случилось.

Три недели спустя они были обвенчаны и подвенечное платье Лиззи, к ее несказанной радости, было полностью описано в «Сеннингтонском Еженедельном Вестнике».

IV. Лэди Файр и человек будущего

— Я бы хотела, чтобы случилось что-нибудь новое, — сказала лэди Файр.

— Парламентская сессия как раз началась, — отвечал мистер Глим, придвигая свое кресло ближе к камину. — Мы можем заранее обещать вам много новогодних новостей.

— Вы их зовете новостями? — спросила лэди Файр. — Они будут так же стары, как заигранная мелодия шарманки.

— Вы хотите идти слишком скорыми шагами, крупные политические реформы никогда не совершаются быстро.

— Да, это правда — и очень скучная правда! Мне кажется, я уже читала это однажды в газете.

Глим засмеялся и протянул руки к огню. Он привык к умеренному умственному возбуждению своей собеседницы — возбуждению, вызываемому полнейшим физическим спокойствием и комфортом. У него была наклонность к эстетике, мирно уживавшаяся с его ультра-демократическими тенденциями, поэтому он сейчас вполне оценил гармонию между настроением лэди Файр и сумерками послеобеденного часа, с сгущающимися тенями в углах комнаты. Ее томная поза, с рукой свешивающейся за ручку кресла, ее темное отделанное мехом платье и выражение глубокого раздумья в ее чертах — все это создавало приятное, слегка меланхолическое настроение. Депутат улыбнулся и улыбка продолжала играть вокруг его губ в последовавшем затем молчании.

Политический деятель, вращающийся в умеренно-оппозиционном кругу и незнакомый с лэди Файр, был бы подобен позитивисту^[4], незнакомому с Огюстом Контом. Аналогия эта, впрочем, могла бы показаться при более близком знакомстве с лэди Файр несколько рискованной. Что касается оппозиционизма и революционности, то лэди в этом отношении отнюдь не была ни евангелистом, ни апостолом. Она унаследовала от мужа прекрасное общественное положение и, как умная женщина, сумела использовать его. Но ее враги, по-видимому — не совсем зря, называли ее неискренной. Если бы покойный сэр Эфраим, говорили они, был консерватором и образовал блестящее крыло этой партии, то квартира лэди Файр сделалась бы центром консерватизма. Но ведь политические противники должны же что-нибудь говорить по адресу своих врагов…

Само собой разумеется, она не принимала личного участия в политической борьбе. На ее обязанности лежала лишь, так сказать, духовная поддержка партии. Когда партийные члены приходили, утомленные борьбой, в ее салон, она ободряла их своим участием и ее слова были настоящим бальзамом для их ран…

Но, если того требовали обстоятельства, то в серьезные моменты парламентской кампании лэди Файр иногда выступала с активной деятельностью и даже подвергала себя опасностям и тяготам кампании. Она неоднократно рисковала схватить тиф на многолюдных митингах или воспаление легких в холодных аудиториях. Она смело шла за партией, набирая по зернышку чужие мнения в бесчисленном множестве речей, брошюр и статей, как напечатанных, так и рукописных. Время от времени впрочем она сильно спотыкалась о трудные пункты. Биметаллизм^[5] представлялся ей непроходимым болотом, а статистика недоступной каменной стеной. В таких случаях она взывала к своим друзьям о помощи, обращаясь охотнее всего к Алоизию Глиму. После этого она становилась осторожнее, внимательно следила за собой и ставила себе вопрос, обращенный некогда к бессмертному Скапену.

Сегодня же она находилась в подобном же настроении.

— Сегодня Гендрик вносит свою поправку в законопроект, — сказал наконец Алоизий Глим. — Она довольно смела и нова. Пойдемте послушать. Это вас позабавит. Дамский билет мы всегда сумеем достать.

— Я хочу немного отдохнуть от Гендрика, — ответила лэди Файр. — Вчера вечером я сидела с ним за ужином у Мак Кэй и он не говорил ни о чем другом. Вы бы вразумили его немного.

— Вряд ли это возможно. Он опрометью несется к верной гибели.

— Я ему то же самое сказала. Если довести коллективизм до его логического заключения, то получится неоспоримый рай Беллами. Он тогда покраснел от досады, уверяя, что он мыслит совершенно здраво, и настаивал на необходимости установления сравнительных цен на различного рода труд и продукты. И назвал меня реакционеркой, когда я спросила его, каким образом государство установит число бараньих котлет, которое соответствовало бы по своей цене стихотворению.

— Это ваша собственная фраза, лэди Файр? — спросил Глим насторожившись.

— Нет, — непринужденно ответила она. — Я взяла ее из одной газетной статьи.

— Мне кажется, из статьи Годдара о крайностях в практической политике?

— Вы — ходячая энциклопедия, — сказала лэди Файр со смехом. — Вы все знаете.

— А вам понравилась эта статья?

— Очень! Я вырезала ее из газеты, прошила ее голубой лентой и пользуюсь нею как справочником. Без нее я погибла бы с Гендриком.

— Ах, дорогая лэди Файр, когда же наконец у вас будут собственные взгляды?

— Взгляды? А разве у меня их нет? — спросила лэди Файр, удобнее устроившись в кресле. — Такие же как и у других людей, только у них взгляды постоянные, а мои изменчивые. Это придает разнообразие жизни. Но я думаю, взгляд Годдараудержится у меня довольно долго.

— Я ему это скажу. Он будет полыцен.

— А вы его знаете?

— Довольно близко. Могу даже сказать, что я его воспитал — не в педагогическом смысле, а в смысле его политических выступлений.

— Вы никогда мне не говорили о нем! И что же? У вас много еще таких светильников под вашим колпаком?

— Да! Настоящая иллюминация добродетелей. Но я не так уж много сделал для Годдара, он и без меня пробился бы вперед. Он — человек будущего, грядущий вождь младшей школы прогрессивистов. Он редкое исключение среди своего поколения: горячий реформатор с светлым практическим умом, настоящий народный трибун с чувством меры, оригинальный мыслитель и сильный увлекательный оратор. Посмотрите на его работу, что он сделал в Прогрессивной Лиге — он организовал ее филиалы по всей стране, открыл там курсы лекций по политической экономии и социологии. Решительно, это человек грядущего!

— Приятно видеть вас таким восторженным, — сказала лэди Файр, рассмеявшись. — Ваша критика, обыкновенно, не так жива и искренна. Но почему я не знаю Годдара?

— Неужели же он только теперь всплыл на вашем горизонте?

— Конечно, нет! Газетные толки, разговоры — все это я о нем слыхала и раньше. Мне странно, почему я его до сих пор лично не знаю?

В слове «почему» послышался легкий упрек по адресу Глима. Депутат исполнял при особе лэди Файр обязанности мажордома.

— Я ждал, когда он попадет в Палату при следующих выборах. Видите ли, семь лет тому назад, до получения им наследства, благодаря которому он стал независимым и состоятельным человеком, он был простым столяром или что-то в этом роде, и поэтому, откровенно говоря, я об этом не думал.

— И вы после этого называете себя радикалом! Но что же такое он представляет собой? Как он выглядит? Как одевается? Носит ли красный платок в шляпе?

— О, вовсе нет! — воскликнул Глим. — Он очень приличен! Я вам уже говорил, что я его немножко воспитал.

— Ну, хорошо! В таком случае не теряйте времени и приведите его ко мне, — сказала лэди Файр. — Он, конечно, слышал обо мне?

Она очень гордилась своим положением и ревниво дорожила им. Мысль о том, что могло бы народиться новое поколение прогрессистов, которое не знало бы лэди Файр, казалась ей чудовищной невероятностью. Она была убеждена, что имеет неоспоримое право на выражение верноподданнических чувств со стороны каждого члена партии, в том числе и «грядущего человека». Кроме того, экс-столяр, взгляды которого на социальную политику она нашла достойным перевязать голубой ленточкой, был безусловно, для лэди Файр, пикантной новостью.

Алоизий Глим собрался уходить. У дверей она на минуту задержала его:

— А он не будет шагать взад и вперед по комнате и грозить мне пальцем? Нет?

— Как Фентон? — засмеялся он. — Нет! Можете быть совершенно спокойной. Кстати, — вдруг воскликнул он, — в четверг на будущей неделе состоится большой митинг в Степней. Годдар на нем выступит и я тоже обещал принять участие. Не хотите ли пойти?

— С восторгом! — ответила лэди Файр. — Тогда я, по крайней мере, сама удостоверюсь, что он не похож на Фентона.

— Ну, за это я ручаюсь, — сказал Глим и раскланялся с нею.

Она с облегченным видом снова уселась в кресло.

Фентон был очень несдержан, кричал и волновался, развивая перед ней свою любимую теорию о государственном воспитании детей, как могучей панацее против мировой скорби. Она была практической женщиной; философские идеи быстро надоедали ей, если только они не преподносились в изящной форме. Она не видела смысла в их применении. Огромный том отвлеченных рассуждений не интересовал ее в такой степени, в какой мог заинтересовать кубический дюйм факта. Поэтому-то ей так и нравился Алоизий Глим.

Она еще на некоторое время отдалась своим думам, сидя у пылающего камина, затем зажгла электричество, позвонила горничную, чтобы спустить шторы, и принялась перечитывать статью Даниэля Годдара, пока не наступило время одеваться к обеду.

* * *

Это не было новым ощущением для лэди Файр. Ей была знакома и эстрада, и вид тусклой подвижной массы человеческих лиц впереди нее. Она много раз слышала речи демагогов, обращенные к пролетариату, и всегда находила, что они блистали отсутствием оригинальности. Поэтому с видом опытного и видавшего виды бойца уселась она рядом с Алоизием Глинном и оглядела благопристойную публику на эстраде и восторженную аудиторию рабочих и работниц в зале.

Митинг уже начался, когда они вошли. Председатель заканчивал свою вступительную речь. Вежливые аплодисменты, которые последовали за его словами, внезапно сменились громовыми приветствиями: на эстраде появился Годдар. Его крупное смуглое лицо было освещено радостью. Очевидно, его взволновала эта сердечная встреча. Его голос, богатый и звучный, покрыл собою стихающие рукоплескания и завладел вниманием слушателей. Через несколько мгновений он уже держал всю аудиторию в напряженном состоянии.

Лэди Файр, подавшись вперед, с интересом и любопытством разглядывала оратора. Она видела его большей частью в профиль; и только, когда он оборачивался к боковым скамейкам, видела его лицо прямо перед собой. Она почувствовала как бы дыхание той власти, которую он имел над своими слушателями. Она сама незаметно подпадала под эти чары и чувствовала себя лишь струной инструмента, ответно звучавшей на каждое его слово. В этой странной и новой для нее потере индивидуальности была некоторая доля чувственности: может быть, в ней пробудился инстинкт женщины, так долго в ней дремавший? Ощущение мужской силы вызвало к жизни где-то далеко спрятанные чувства. Даже в таком сверх-утонченном создании, как лэди Файр, проявилось искони заложенное чувство подчинения сильному мужчине.

Когда Годдар кончил, она откинулась на спинку скамейки с легким вздохом.

— Ну, что? Блестящий оратор, не правда ли? — обернулся к ней с улыбкой Глим.

Она кивнула головой и ее задумчивый взгляд на минуту остановился на нем. Он казался ей таким маленьким, неинтересным, незначительным в сравнении с тем могучим человеком с львиной головой и с громовым голосом, под чьей властью она только что находилась.

— Какая, однако, он крупная величина среди этих людей, — сказала она тихо.

— Я заслуживаю одобрения, не правда ли? — заметил он. Он очень гордился Годдаром и чистосердечно радовался впечатлению, произведенному его учеником на лэди Файр.

Последующие речи, после блестящего выступления Годдара, прошли бесцветно, как скучная формальность. Аудитория разошлась после троекратных приветственных возгласов в честь Годдара. Сидевшие на эстраде разбились на небольшие группы. Глим увлек Годдара от самой большой из них в сторону.

— Я хочу представить вас лэди Файр, душе нашей Лиги! — сказал он.

И раньше, чем Годдар успел что-нибудь ответить, он схватил его за лацкан пальто, потащил к тому месту, где стояла лэди Файр, и церемонно представил его.

— Вы имели сегодня большой успех, мистер Годдар, — сказала она.

— Перед такой восторженной аудиторией очень легко говорить, — сказал Годдар. — Вы видите, мы работаем, — прибавил он, обращаясь к Глиму. — Мы делаем, что можем, по части агитации. Теперь дело за вами провести законопроект в Парламенте.

— Я беру на себя следить, чтобы эти господа не остановились на полдороге, — сказала авторитетно лэди Файр с очаровательной улыбкой.

— Как бы я хотел видеть вас в Палате, Годдар, — сказал Глим.

— Что же, приготовьте мне место, я приду, — ответил он со смехом.

— По общему мнению, вашу кандидатуру выставит округ Хоу.

— Ну, разве только каким-нибудь чудом! — возразил Годдар. — Там слишком силен умеренный элемент!

— Я слышала, что они хотят выставить кандидата от независимой трудовой партии, — вмешалась лэди Файр. — Я знаю довольно хорошо эту местность. У меня есть друзья, которые живут вблизи Экклесби. Я часто бываю у них, и через них я знаю все местные слухи.

— Они безусловно провалят трудовика и будут поддерживать Годдара, если только он выставит свою кандидатуру, — объявил Глим.

Но Годдар засмеялся и покачал головой:

— Все это покрыто мраком неизвестности! Репсон еще не отказался от места. Ведь это только слух, будто он собирается это сделать, и спешить в этом деле было бы не тактично.

— Как бы то ни было, — обратился он, после небольшой паузы, к лэди Файр, — если вы передадите мистеру Глиму новости, которые вам удастся узнать, то вы окажете мне этим действительно большую услугу.

— А почему бы вам не придти самому и не получить сведения из первоисточника? — спросила лэди Файр. — Я буду очень довольна видеть вас у себя — Квинс-Коурт 13 — в один из вторников.

— Вы очень любезны, — ответил Годдар с поклоном.

— Впрочем, я вам дам свою карточку, — добавила она, вынимая изящную записную книжку, — теперь вы не забудете адреса.

Они обменялись еще несколькими фразами, и затем лэди Файр удалилась в сопровождении Глима, а Годдар вернулся к группе ожидавших его товарищей. Горячий спор, продолжавшийся до самого выхода на улицу, тотчас вытеснил из памяти Годдара впечатление, произведенное на него первой встречей с лэди Файр.

V. Лиззи

Национальная Прогрессивная Лига, под знаменем которой прошел митинг в Степней, была создана по инициативе некоторых депутатов крайней левой парламентской партии. Самыми активными членами этой партии были покойный сэр Эфраим Файр, ее лидер, и его помощник Алоизий Глим. Первоначальной целью было создание сильного крыла либеральной партии, в котором крайние, оппортунисты и колеблющиеся из трудовой партии могли бы объединиться в защиту принципов коллективизма. Они хотели совместить на одной платформе академический радикализм и интересы трудовой партии в более широкой схеме государственной политики.

Когда Годдар начал в ней работать, Лига была очень жизненной и подавала большие надежды. По всей стране были быстро созданы филиалы, были организованы систематические лекции социального и политического характера. Устраивались митинги, доклады и демонстрации. Из главной квартиры в Лондоне распространялись брошюры и журналы. Кроме того, Лига создала целый кадр своих агентов. Она посылала ораторов на политические собрания и агитаторов на парламентские и муниципальные выборы. Она завоевала доверие профессиональных союзов и посылала своих членов для оказания помощи рабочим в их конфликтах с нанимателями. Это было огромное учреждение, соприкасавшееся со всеми сторонами политической жизни и представлявшее неограниченное поле деятельности для ее энергичных членов. Уже одно только ее статистическое бюро свидетельствовало о неустанной работе ее сотрудников.

С чувством гордости Годдар увидел себя в самом центре нового движения. С каждым днем все более и более усугублялось в нем сознание своей силы и ответственности. Чтобы оказаться достойным тех задач, которые вставали перед ним, он решил пополнить пробелы своего самообразования: много и серьезно читал, изучал французский, немецкий и латинский языки, начиная, как школьник, с азбуки; он знакомился с художественной литературой, стараясь развить в себе вкус и самостоятельные суждения. Его сильный ум быстро воспринимал все — и из книг, и из общения с людьми, и постепенно взгляды его становились более глубокими, суждения научно-обоснованными.

Благодаря его работе в Лиге, а также его вступлению в политический клуб, ему часто приходилось встречаться с Алоизием Глимом. Последний всячески старался поддерживать с ним общение, не только потому, что видел в Годдаре полезного для партии человека, но также и потому, что он лично интересовался карьерой молодого человека. Как очень многие благонамеренные, но ограниченные люди, он тщеславился тем, что оказывал покровительство великому человеку, который вскоре ни в чьей поддержке нуждаться не будет. В разговорах с друзьями он прочил Годдару великую будущность. Он познакомил его с лидером партии, незадолго до смерти сэра Эфраима.

— Это большая храбрость с вашей стороны тащить за собою такого сильного молодого гиганта, — сказал однажды, смеясь, сэр Эфраим.

— Да — ответил Глим, — я чувствую себя, как курица, высиживающая яйцо страуса.

И когда молодой страус вылупился из яйца и с течением времени превратился в птицу иного, высшего полета, Глим смотрел на «страуса» с нескрываемым удовлетворением.

Однажды — это было тогда, когда Годдар еще только начал выдвигаться на общественном поприще, — Глим прервал горячую тираду молодого человека:

— Почему вы не берете уроки красноречия?

— Я никогда не думал об этом, — ответил Годдар, — я не собираюсь сделаться элегантным оратором.

— Это могло бы вам быть полезным в ваших частных разговорах, — сказал Глим.

Годдар удивленно сдвинул брови. Затем он понял смысл фразы и покраснел.

— Я не хочу казаться лучше, чем я есть, — сказал он. — Если из моего разговора видно, что я вышел из народа, тем лучше. Никто, я думаю, не будет из-за этого хуже обо мне думать.

Глим ласково прикоснулся к руке молодого демократа — они ходили взад и вперед по кулуарам Палаты — и разразился бурной несдержанной речью. Аргумент молодого человека был легко побит.

Результатом этого было то, что Годдар, как и во многих других случаях, последовал совету Глима. Он был, конечно, достаточно умен, чтобы не страдать ложной гордостью. Сообразив и взвесив все беспристрастно, он увидел, что, хотя его английский язык и хорошо звучит для ушей пролетариата, он может резать более нежные уши депутатов в Низшей Палате. И после этого он, с энергией Демосфена, принялся развивать свое красноречие.

Таким образом, в семь лет он завоевал себе серьезную репутацию превосходного оратора и она продолжала все расти. Большие газеты с готовностью предоставляли ему свои столбцы. Лига доверяла ему ответственную работу. Он состоял уже членом Лондонского Совета Графства, и в недалеком будущем его ожидало место в Парламенте.

В угоду своей жене, Даниэль не остался жить в Сэннингтоне. Он неохотно распростился с родными местами — приходилось разорвать всю связь с прошлым, отказаться от многих интересов. Но Лиззи на этом настаивала — она слишком опасалась, что их семейная идиллия может быть нарушена частыми посещениями капитана Дженкинса. Может быть, она и была права; вскоре после ее замужества старый гуляка, к чрезмерному скандалу всего околотка, взял к себе в дом любовницу-экономку, наглую, ворчливую особу, которая после смерти капитана унаследовала его дом.

Ее поведение, по словам Эмилии и Софи, иногда переходило все границы.

— Хорошо, что Лиззи там не было, — говорили они, — иначе, Даниэль никогда не мог бы снести такого позора.

На это Даниэль иронически улыбался, уверяя, что для таких случаев его кожа достаточно толста.

Но Лиззи имела другую, тайную причину, заставлявшую ее добиваться переселения. В своем новом положении она стремилась избегать тех мест, где она провела свое детство. Ежедневные воспоминания и напоминания о прежних грубых фамильярностях с сыном мясника, с приказчиком зеленщика и о флирте с табачником Джо Форстером были бы ей неприятны.