...И объ одеждѣ что заботитесь? Посмотрите на полевыя лиліи, какъ онѣ растутъ: не трудятся, не прядутъ; но говорю вамъ, что и Соломонъ во всей славѣ своей не одѣвался такъ, какъ всякая изъ нихъ; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будетъ брошена въ печь, Богъ такъ одѣваетъ, кольми паче васъ, маловѣры!

(Отъ Матѳея. Гл. 6: 28--30).

...лиліи, которыя не занимались никакой пряжей и никакой работой и однакоже были одѣты такъ великолѣпно, какъ царь Соломонъ во всемъ своемъ блескѣ, будутъ вырваны изъ почвы общества, развѣ только онѣ захотятъ взять въ руки веретено; розъ, этихъ праздныхъ невѣстъ соловьевъ, постигнетъ такая же участь; соловьи, эти безполезные пѣвцы, будутъ прогнаны, и увы! изъ моей "Книги Пѣсенъ" бакалейный торговецъ будетъ дѣлать пакеты и всыпать въ нихъ кофе или нюхательный табакъ для старыхъ бабъ будущаго...

(Гейне. "Лютеція"),

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Старое дворянское гнѣздо, генерала въ отставкѣ, Василія Петровича Талызина, среди остальныхъ сосѣднихъ поблекшихъ и захудавшихъ дворянскихъ усадьбъ, казалось красивымъ оазисомъ. Садъ, прудъ, постройки, огромный двухъ-этажный домъ въ тѣнистомъ березовомъ паркѣ,-- все это было опрятно, красиво, на всемъ этомъ лежалъ отпечатокъ довольства и даже избытка. Генералъ имѣлъ хорошія средства и не нуждался. Командуя въ послѣднее время одной изъ крѣпостей въ юго-западномъ краѣ, онъ не поладилъ съ кѣмъ-то изъ вышестоящихъ -- и вышелъ въ отставку.

Его вызвали въ Петербургъ для объясненій, и -- желая приласкать его -- предложили ему мѣсто въ Военномъ Совѣтѣ.

Онъ усмѣхнулся.

..."Ну! сдать-то въ архивъ себя -- это я, поди, сумѣю и самъ!" -- подумалъ упрямый старикъ про-себя и -- сдѣлалъ движеніе встать:

-- Виноватъ. Я всегда умѣлъ что-нибудь дѣлать и никогда -- совѣтовать. Это -- не мое амплуа,-- отозвался онъ вслухъ и откланялся...

Въ первое время его появленія въ деревнѣ къ нему было приступили и здѣсь, прося его быть губернскимъ предводителемъ, но старикъ уклонился.

-- Э, господа, легко сказать -- "предводитель"! Въ оны годы мнѣ приходилось, правда, командовать наступленіемъ, и ничего -- сходило съ рукъ. А это, вѣдь, куда легче, чѣмъ умно отступить... Послѣдняго побаивался даже и Мольтке. А вѣдь вы, господа дворяне, сейчасъ именно это и дѣлаете: вы отступаете, вы сдаете позиціи, и дай вамъ Богъ сумѣть умно это сдѣлать. А я... я -- слишкомъ старъ и могу быть развѣ вотъ только созерцателемъ. Да и пора мнѣ! Вѣдь мнѣ уже седьмой десятокъ идетъ. Посидѣть на террасѣ съ сигарой, послѣ обѣда; поворчать съ управляющимъ; перекинуть вечеромъ въ пикетъ съ своимъ сельскимъ учителемъ (славный онъ у меня парень!); а то и съ ружьемъ когда потаскаться,-- вотъ! Это по-мнѣ. А теперь вотъ -- и дѣвочки мои скоро изъ института пріѣдутъ: на нихъ посмотрю и порадуюсь...

Генералъ говорилъ о двухъ своихъ дочеряхъ, которыя только что окончили въ этомъ году институтъ и должны были вотъ-вотъ пріѣхать въ деревню. Въ усадьбѣ, къ пріѣзду барышень, все было поднято на ноги. Все чистилось, убиралось и приводилось въ порядокъ, какъ къ празднику. Въ саду и паркѣ равнялись дорожки, заново реставрировались бесѣдки, устанавливались новыя скамьи въ указанныхъ генераломъ мѣстахъ, а на пруду -- бѣлымъ парусомъ обтягивалась новая купальня для барышень.

Генералъ торопился и нервничалъ...

Багажъ барышень былъ уже присланъ. А вчера, съ ближайшей станціи, привели изъ Петербурга двухъ верховыхъ англійскихъ кобылъ, съ забинтованными ногами и бережно укрытыхъ попонами. Ихъ сопровождалъ бритый англичанинъ -- берейторъ.

И каждый день, съ часу-на-часъ, ждали телеграммы отъ барышень...

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Эта незримо набѣгающая волна изъ синѣющей дали, залегшей надъ безконечной равниной волнующейся ржи,-- волна, которая на своемъ вспѣненномъ хребтѣ несла двухъ молоденькихъ дѣвушекъ,-- волновала и радовала все населеніе усадьбы. Съ пріѣздомъ барышень монотонная и однообразная жизнь генеральской усадьбы должна была вдругъ изломаться подъ напоромъ двухъ молодыхъ жизней -- зазвенѣть радостнымъ смѣхомъ, закипѣть и запѣниться... По молчаливымъ террасамъ и скучающимъ окнамъ дома опять замелькаютъ силуэты граціозныхъ фигуръ; молодые голоса и звуки рояля разбудятъ уснувшее эхо сада и парка, которому, поди, давно уже надоѣло отзываться на старческій кашель генерала и монотонные звуки усадьбы. Въ пруду заплещутся снова русалки, и подъ взмахомъ весла ихъ опять заскользитъ по водѣ остроносая лодка. По влажнымъ песчанымъ дорожкамъ сада и парка оттиснутся слѣды крохотныхъ ножекъ. А у подъѣзда крыльца, на гладкой и ровной площадкѣ, лягутъ кривыя слѣдовъ экипажныхъ колесъ, и сутулый садовникъ Семенъ Евстратьевъ каждое утро будетъ ровнять ихъ граблями. Въ каретныхъ сараяхъ по гулкимъ настиламъ половъ зазвучатъ конскія ноги, которымъ теперь не придется ужъ даромъ ронять своихъ слѣдовъ по тѣснымъ манежамъ, -- онѣ уже больше не будутъ застаиваться...

Огромная бригада служащихъ генеральской усадьбы: кучера, садовники, поваръ и цѣлая фаланга молоденькихъ служанокъ въ бѣлыхъ, какъ снѣгъ, передникахъ,-- всѣ они знали, что имъ теперь хватитъ работы; и, несмотря на это, всѣ были довольны и рады. Щедрыя ручки барышень, не считая, платили всѣмъ за услугу; а ихъ крохотные кошельки обладали чудной способностью -- они никогда не бывали пустыми...

Одинъ только 90-лѣтній старецъ, пасѣчникъ Макаровичъ, который съ своимъ омшаникомъ и ульями ютился въ самомъ дальнемъ уголкѣ сада, какъ разъ у самой плотины пруда,-- только онъ одинъ и былъ недоволенъ и мрачно настроенъ. Ему не нравилось то обстоятельство, что каждый вечеръ ("какъ тѣ-то, скажи, принесли его окаяннаго!"), надъ старой, разрушенной мельницей, уныло кричалъ сычъ...

-- Тянетъ и тянетъ за душу. Какъ на-пропасть, пусто ему будь, окаянному!-- ворчалъ недовольно старикъ, видя въ этомъ дурную примѣту...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Но былъ и еще одинъ человѣкъ въ генеральской усадьбѣ, въ грудь котораго больно плескала эта набѣгающая волна синѣющей дали. Это былъ сельскій учитель, Павелъ Гавриловичъ Голощаповъ, преподававшій въ генеральской школѣ и, въ качествѣ регента, за отдѣльную отъ генерала плату, завѣдывавшій церковнымъ хоромъ. Голощаповъ былъ своимъ человѣкомъ въ усадьбѣ. Скучая въ долгіе зимніе вечера и не зная, съ кѣмъ перекинуть въ пикетъ, генералъ кончилъ тѣмъ, что перевелъ учителя изъ школы въ усадьбу и помѣстилъ его въ отдѣльномъ флигелькѣ, который стоялъ на опушкѣ березоваго парка. Церковь и школа были не дальше версты отъ усадьбы (сейчасъ же за паркомъ), и въ хорошую погоду учитель ходилъ въ школу пѣшкомъ, а нѣтъ -- его отвозили и привозили обратно. И обѣдалъ, и ужиналъ онъ съ генераломъ, который сразу какъ-то привыкъ къ нему и привязался. Лѣтомъ, въ свободное время, Голощаповъ помогалъ управляющему по хозяйству, ѣздилъ по дѣламъ генерала въ городъ, писалъ подъ его диктовку письма и исполнялъ разныя его порученія. Словомъ, онъ былъ совсѣмъ домочадцемъ. Онъ-то сейчасъ и волновался больше всѣхъ, не находилъ себѣ мѣста и жадно вперялся глазами въ кусочекъ синѣющей дали, видной съ террасы дома, и изъ таинственной, манящей глубины которой на него надвигалась что-то мучительно-радостное...

Осенью прошлаго года, когда по рекомендаціи земскаго врача Голощаповъ попалъ въ генеральскую школу, онъ (какъ-разъ передъ отъѣзѣздомъ уже) увидѣлъ дочерей генерала, и сразу, по первому взгляду, влюбился въ одну изъ нихъ -- младшую, блондинку Леночку,-- и съ тѣхъ поръ онъ только и жилъ мечтой о ней, только и думалъ, какъ-бы снова увидѣть эту своевольную, капризную головку, съ толстой льняной косой и синими, какъ небо, глазами...

Между картинъ и гравюръ, развѣшанныхъ по стѣнамъ генеральскаго дома, была одна, на которую онъ избѣгалъ и боялся смотрѣть. Это была картина Кабанеля -- "Волна". На бѣломъ, вспѣненномъ хребтѣ набѣжавшей волны, закинувъ назадъ чудныя руки, лежала нагая дѣвушка, рожденная пѣной волны, брызги которой были взброшены вверхъ, въ видѣ цѣлой гирлянды амуровъ... И эта красивая греза художника, которую ему нашептала волна,-- она была очень похожа на русоволосую дочь генерала. И Голощаповъ, всякій разъ, при взглядѣ на нее, отворачивался, блѣднѣлъ и торопился уйти отъ картины...

Голощаповъ былъ сирота. Сынъ заштатнаго дьячка, онъ, десятилѣтнимъ мальчуганомъ, остался безъ отца и матери, которая умерла вскорѣ за мужемъ. Сироту пріютилъ у себя большесемейный дядя, священникъ (родной братъ его матери), и помѣстилъ его въ семинарію. Пробывъ тамъ года четыре, юноша самовольно бросилъ семинарію, такъ какъ безъ отвращенія не могъ себя представить въ рясѣ попа, и, сдавъ экзаменъ на сельскаго учителя, поступилъ въ земскую школу. Какъ лучшій учитель, онъ и былъ рекомендованъ генералу. Попавъ сюда, онъ свободно вздохнулъ, и затаенная и давняя мысль объ университетѣ опять закопошилась въ головѣ Голощапова. Онъ сталъ тихомолкомъ готовиться на аттестатъ зрѣлости, стараясь попутно скопить и нужную сумму денегъ для жизни въ столицѣ. А именно туда его и тянулъ навязчивый образъ русой головки, которая задорно стояла передъ нимъ и то закрывалась рукой, какъ на картинѣ Кабанеля, то усмѣхалась лукаво, увлекая къ далекому сѣверу -- къ новой, невѣдомой жизни...

Да и вообще -- вся обстановка богатаго барскаго дома тянула его въ иной міръ. Попавъ сюда, онъ въ первое время жилъ, какъ во снѣ. Но мало-по-малу, попривыкъ и освоился. Участливое и ласковое отношеніе къ нему генерала примирило его со всѣмъ окружающимъ и разогнало его недовѣрчивую настороженность. Онъ уже не глядѣлъ на все исподлобья и не озирался испуганно въ просторныхъ, свѣтлыхъ и непривычно-высокихъ комнатахъ генеральскаго дома, который окружалъ его никогда имъ невиданной роскошью обстановки -- картинъ, статуй и мебели. Онъ присмотрѣлся. И его не пугалъ уже своей неожиданностью задыбившійся конь "Мѣднаго Всадника",-- композиція въ натуральную величину изъ вороненой стали, которая эффектно высилась въ огромномъ парадномъ залѣ;-- его не заставляли уже стыдливо тупить глаза античныя тѣла обнаженныхъ Венеръ, Психей и Грацій, мраморныя статуи которыхъ стояли тамъ и сямъ по угламъ комнатъ, красиво выступая изъ зелени ихъ декорирующихъ пальмъ; онъ спокойно уже останавливался передъ копіями картинъ -- " Фрины " Семирадскаго и " Русалокъ" Маковскаго, любуясь красотой ихъ гибкихъ и стройныхъ тѣлъ; онъ улыбался уже на таинственный жестъ " Нимфы " Нефа; гадалъ на тѣни, вмѣстѣ съ наивными дѣвочками Пимоненко, на его "Святочномъ гаданіи", и -- замечтавшись -- уходилъ по узкой дорожкѣ въ рожь Шишкина...

Худощавый, но пропорціонально и сильно сложенный, съ блѣднымъ лицомъ и легкой тѣнью недавно заросшей русой бородки, онъ былъ бы почти красивъ, если бъ немножко повыше поднять его понурую голову и заставить не такъ ужъ всегда исподлобья смотрѣть его большіе, сѣрые глаза, выраженіе которыхъ, въ связи съ слегка выдающимися впередъ подбородкомъ, привносило въ лицо Голощапова что-то настойчивое, жесткое и непреклонное. Черта эта скоро присматривалась: она была тѣмъ неувѣреннымъ оттискомъ "перваго впечатлѣнія", которое, сразу что-то шепнувъ вамъ, пугливо потомъ исчезало и ужъ не бросалось больше въ глаза...

Синяя блуза, опоясанная широкимъ ремнемъ, и длинные волосы, скобкой, придавали ему студенческій видъ.

-- Славный онъ у меня малый, этотъ мой "блузникъ",-- говаривалъ о немъ генералъ.-- Сдержанный и дисциплинированный, но съ огонькомъ. Мнѣ это нравится. На ногу ему не наступишь. И нагнети на него -- онъ не согнется, а сломится. Славный парень...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Наконецъ-то...

Телеграмма, которую напряженно такъ ждали, пришла въ ночь. И утромъ слѣдующаго дня четверня вороныхъ, заложенная въ коляску, выѣхала въ уѣздный городъ, который и былъ ближайшей станціей желѣзной дороги. Это было верстъ за сорокъ. Другая четверня (сѣрыхъ) пошла съ подводами -- стать на подставку.

-- Все, какъ-ни-какъ, а на цѣлый часъ раньше пріѣдутъ!-- говорилъ генералъ, которому не сидѣлось на мѣстѣ и часъ казался вѣчностью.-- Цѣлый вѣдь годъ не видалъ своихъ дѣвочекъ!-- оправдывался онъ, отдавая приказъ о ненужной подставѣ...

Ему не возражали. И закутанныя въ попоны лошади, удивленно осматриваясь и взыгрывая у раздѣлявшихъ ихъ слегъ, подъ крики конюховъ "балуй!", скрылись за паркомъ...

ГЛАВА ПЯТАЯ.

..."Завтра вечеромъ!" -- трепетало въ груди Голощапова, когда онъ стоялъ у коляски, которую закладывали въ каретномъ сараѣ.-- "Она будетъ сидѣть здѣсь -- на этихъ подушкахъ"...-- заглядывалъ онъ въ глубь коляски, готовый припасть губами къ коричневому сафьяну этихъ счастливыхъ подушекъ и этому счастливому бархатному коврику, на которомъ будутъ стоять ея ножки...

Проводивъ глазами отъѣзжающую коляску, онъ прошелъ въ садъ, унося съ собой грезу о русоволосой дѣвушкѣ, и торопясь уйти отъ всѣхъ, чтобы остаться одинъ-на-одинъ съ своей грезой. Но греза эта сплеталась со всѣмъ, что его окружало: и эта тѣнистая аллея столѣтнихъ липъ, колоннада стволовъ которой уходила вдаль, и эти зовущія къ себѣ скамьи, и эти круглые столики, и неожиданные повороты дорожекъ, и залитыя свѣтомъ полянки,-- все это будетъ видѣть ее, она будетъ ходить здѣсь, и къ ней будутъ тянуться эти зеленыя лапы деревьевъ...

Липы вверху шелестятъ вонъ...

Да, и она будетъ ихъ слушать. О, еслибъ шепнули онѣ о томъ, какъ онъ безумно любитъ ее, и какою тоскою и болью замираетъ его грудь, затаившая въ себѣ эту сумасшедшую грезу о ней -- дорогой и желанной и въ то же время -- далекой, чужой и навсегда недоступной...

Онъ дошелъ до конца аллеи, свернулъ вправо, къ новой купальнѣ, и -- остановился. Зачѣмъ это онъ? Ахъ, да! генералъ просилъ его зайти и посмотрѣть -- готово ли тамъ... Онъ торопливо сбѣжалъ по гладкимъ ступенямъ каменной лѣстницы, которая то затягивалась въ песчаную дорожку, то снова опадала внизъ и въ концѣ -- красивымъ вѣеромъ развернутыхъ ступеней -- круто сбѣгала къ купальнѣ...

Дуплистая, старая верба неуклюже гнулась къ водѣ и корявыми лапами жадно тянулась къ купальнѣ, стараясь словно коснуться ея и заглянуть въ нее сверху,-- и онъ понималъ ея тайную мысль, и завидовалъ ей... Онъ прошелъ по мосткамъ и отворилъ дверь. Да -- все уже было готово. Столяръ и обойщикъ ушли. Голощаповъ присѣлъ на скамью и осмотрѣлся. Бархатный красный коверъ устилалъ полъ. Чугунная сквозная лѣсенка полого шла въ воду. Надъ широкими скамьями, затянутыми краснымъ сукномъ, сверкали никеллированныя вѣшалки. А напротивъ -- висѣло большое овальное зеркало. Онъ заглянулъ въ него -- и вздрогнулъ при мысли, что это стекло будетъ отражать ее всю... нагую, прекрасную!

Изъ-за борта купальни, съ угла, ласкаясь къ мокрой сверкающей сваѣ, забугрилась легкая зыбь воды подъ набѣжавшимъ вдругъ вѣтромъ -- и на холщевой стѣнѣ задрожали золотые рефлексы. Это былъ неслышный, ажурный смѣхъ свѣта и тѣни. И золотое кружево это (о, да! это будетъ!),-- оно коснется и ея обнаженнаго тѣла и покроетъ его поцѣлуями...

Онъ созерцалъ это -- и дрожалъ знобливою дрожью восторга и зависти...

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Наступило наконецъ и это роковое завтра... Поѣздъ приходилъ въ пять часовъ дня, и если барышни не заѣдутъ въ номера, чтобы отдохнуть и переодѣться послѣ дороги, словомъ, если онѣ не задержатся въ городѣ (разсуждали на эту тему въ усадьбѣ), то ихъ надо было ожидать часамъ къ 8-ми вечера.

Генералъ не сходилъ съ крыльца и все смотрѣлъ на часы.

Голощаповъ, котораго онъ не отпускалъ отъ себя, былъ блѣденъ, какъ смерть, и на обращенный къ нему вопросъ генерала: "что это съ нимъ?" хотѣлъ было только отвѣтить, что ему нездоровится, какъ вдругъ ясно послышался глухой конскій топотъ, похрускиваніе рессоръ -- и въ воротахъ зарисовалась четверня сѣрыхъ...

Мелькнула вуалетка, широкополая шляпа...

Ближе, ближе... коляска ровнялась уже съ крыльцомъ. Голощаповъ видѣлъ двѣ вуалетки, двѣ шляпы, двѣ стройныхъ фигуры, и -- не узнавъ, кто изъ нихъ она -- незамѣтно подался назадъ и скрылся въ калиткѣ сада. Онъ убѣжалъ къ себѣ въ комнату и заперся тамъ на ключъ. Онъ былъ готовъ кричать и прыгать отъ радости и въ то же время -- бѣжать-бѣжать, безъ оглядки, куда глаза глядятъ... Онъ то торопливо причесывался, одергивалъ блузу, готовясь, словно, итти туда, то снова присаживался къ столу и, охвативъ голову, застывалъ въ неподвижной позѣ...

Онъ потерялъ сознаніе времени -- и удивился, что стало темно. Незамѣтно подкралась ночь. А онъ все еще сидѣлъ и не зналъ, что съ собой дѣлать. Изъ дома донеслись вдругъ звуки рояля. Онъ высунулся въ окно и жадно сталъ слушать эту невѣдомую ему мелодію, которая легко и свободно вязалась въ красивое кружево звуковъ и выпивалась ночью. Онъ слушалъ и -- не умѣлъ понять этихъ звуковъ. А они о чемъ-то разсказывали, тосковали и плакали...

Кому? И -- о чемъ?

Онъ старался подслушать ихъ тайну -- и, затаивъ дыханіе, съ расширенными глазами, ловилъ эти звуки. Но кружево ихъ вдругъ оборвалось, простонавъ диссонансомъ, и -- звѣзды только дрожали вверху да замирало и билось тревожное сердце...

Ночь словно задумалась. Монотонно кричалъ коростель въ полѣ. Воздухъ дрожалъ отъ мелкой трели кузнечиковъ. А по окраю неба (далеко!) кралась гроза, и вспышки ея говорили о чемъ-то тревожномъ и грозномъ...

Кому? И -- о чемъ?

..."Зачѣмъ это все?-- заныло въ груди Голощапова.-- Я люблю и -- боюсь. Чего? И зачѣмъ она здѣсь? О, я бы ушелъ, убѣжалъ отъ нея! Но развѣ жъ это возможно! Да и зачѣмъ? Вѣдь я ничего не скажу ей, и она никогда-никогда не узнаетъ! Я только буду смотрѣть на нее, такъ-же вотъ, какъ я смотрю на эти далекія звѣзды... Люблю! Милая!"...

Къ нему постучали...

-- Кто тамъ?

А! это -- за нимъ: зовутъ его ужинать.

-- Нѣтъ, онъ не придетъ: ему нездоровится.

-- Что это съ вами?-- ласково спрашиваетъ Даша и подходитъ къ окну.

-- Ничего. Голова вотъ только болитъ. Съ утра еще...-- говоритъ онъ, и ему непріятно, что надо вотъ лгать, и что Даша стоитъ у окна и не уходитъ.

Эта некрасивая, но миловидная и симпатичная дѣвушка, съ прекрасными черными глазами, которые заслоняли всю некрасивость ея смуглаго личика, давно уже смущала его выраженіемъ этихъ кроткихъ, тепломъ и ласкою сіяющихъ, глазъ. Онъ смутно догадывался о тайнѣ этихъ глазъ -- и ему всегда неловко было съ нею встрѣчаться. Даша завѣдовала столовымъ бѣльемъ въ домѣ генерала и "состояла при буфетѣ". И онъ каждый день встрѣчался съ ней въ домѣ и всегда избѣгалъ смотрѣть ей въ глаза. И кроткіе глаза дѣвушки становились все болѣе грустными... И сейчасъ вотъ: Даша, видимо, медлила уйти отъ окна; а потомъ -- отвернулась и сразу вдругъ пошла, граціозная, гибкая, въ своемъ свѣтломъ платьецѣ и бѣломъ передникѣ.

..."Вотъ кого мнѣ надо было-бъ любить -- и я былъ бы спокоенъ и счастливъ!" -- неожиданно, сказалъ самъ себѣ Голощаповъ, и оглянулся на домъ, огромныя окна котораго ярко сіяли огнями.-- "А тамъ... (на окраинѣ неба опять вспыхнула молнія), -- что ждетъ меня тамъ?"...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Онъ облокотился на подоконникъ и, поджидая далекія вспышки молніи, угрюмо задумался, Огни въ домѣ погасли. Тихо было. Звѣзды только дрожали вверху. А на горизонтѣ все еще перемигивались гнѣвливыя тучки. И онъ вдругъ вспомнилъ, какъ очень недавно года два-три назадъ это небо охвачено было отблескомъ иной грозы, когда зарева пожаровъ каждую ночь отливали по нему: это -- закорузлая рука раба подняла свое "красное знамя" и -- коснулась имъ неба... По странѣ пронеслось дуновеніе бури -- и все содрогнулось. Зашатались вѣковые устои. Всѣ ждали "девятаго вала", чтобы онъ поглотилъ все. Но онъ не пришелъ. И рука раба уронила свой стягъ, а согнутая шея его снова покрылась привычнымъ ярмомъ...

..."Зачѣмъ не пришелъ этотъ валъ?" -- заныло въ груди Голощапова.-- "Тогда бы все было не такъ, какъ теперь; тогда бы бѣлыя ручки свѣтской барышни искали работы (какъ это было когда-то во Франціи), и онъ -- смѣлъ бы любить эти ручки"...

Голощаповъ не читалъ Гейне, но какъ-то зимой управляющій генерала, Августъ Адамовичъ, сунулъ ему, смѣясь, въ руки книгу и сказалъ:

-- Прочтите-ка, батенька, какъ красиво вретъ Гейне о томъ, что недавно предстояло и намъ: "по усамъ текло да въ ротъ не попало!". Вотъ,-- и онъ указалъ ему мѣсто въ книгѣ...

И Голощаповъ прочелъ о томъ, какъ "мрачные иконоборцы" (такъ Гейне величалъ коммунаровъ), достигнувъ успѣха, "грубыми руками" "разрушатъ всѣ фантастическія игрушки искусства", и какъ "лиліи, которыя не занимались никакой пряжей и никакой работой и однако же были одѣты такъ великолѣпно, какъ царь Соломонъ во всемъ своемъ блескѣ, будутъ вырваны изъ почвы общества, развѣ только онѣ захотятъ взять въ руки веретено"... И онъ тогда еще вспомнилъ о той, чьи бѣлыя ручки не знаютъ "веретена", и ему стало жаль, что все сложилось опять такъ, что ручки эти о "веретенѣ" и не думаютъ,-- зачѣмъ оно имъ?..

..."А какъ-бы все хорошо могло быть!" -- мечталъ онъ, и милыя сердцу картины послушно мелькали одна за другой, и во всѣхъ этихъ картинахъ "веретено" не разлучалось съ "бѣлыми ручками", которыя пряли и пряли ему безконечно-длинное счастье...

Гроза лукаво подмигивала...

"Звѣзды трепетно въ бездну лучи свои сѣяли"...

-- Хорошо!-- шепталъ Голощаповъ.

Онъ приткнулся къ окну и -- заснулъ.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Его разбудила волна предразсвѣтнаго вѣтра...

Онъ вздрогнулъ, знобливо поежился, открылъ глаза -- и не сразу сообразилъ, что это съ нимъ, зачѣмъ онъ здѣсь -- у окна, а не въ постели? Въ комнатѣ бродили бѣловатыя тѣни разсвѣта, а на порозовѣвшемъ небѣ угасали послѣднія звѣзды. Онъ оглянулся кругомъ -- и вспомнилъ: какъ онъ замечтался здѣсь, у окна, какъ задремалъ; вспомнилъ даже и то -- что ему снилось...

Снилось ему, что она -- "лилія" (она и была во всемъ бѣломъ), и что бѣлыя ручки ея не знаютъ веретена. И вотъ: ночь, темно, гроза молчаливо подмигиваетъ; а она, вскинувъ руки, испуганно пятится отъ него; а онъ наступаетъ, все -- ближе и ближе; и въ рукахъ у него... что? веретено? Нѣтъ. Но, что-же? Онъ помнитъ лицо ея, исковерканное ужасомъ, и то -- что во всемъ этомъ было что-то непередаваемо-ужасное (какъ это бываетъ только во снѣ), чего потомъ, т.-е. проснувшись, не можешь ужъ вспомнить: свѣтъ дня гасилъ эти краски...

Голощаповъ силился вспомнить и возстановить эту тайну ушедшаго сна; онъ напряженно всматривался въ закрытые глаза этой тайны; но она не давалась ему, она уползала отъ него и притаилась гдѣ-то въ тѣни, "подъ порогомъ сознанья"...

Онъ встряхнулъ головой, стараясь смахнуть отголоски трепетавшаго въ немъ впечатлѣнія, и -- захвативъ полотенце -- пошелъ искупаться въ рѣкѣ...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Усадьба уже просыпалась.

У каретнаго сарая мыли и вытирали коляску. Въ конюшнѣ шла уже обычная утренняя уборка. Навстрѣчу къ нему, по гладкому выгону, вели лошадей (вчерашнюю четверню сѣрыхъ), и только что вымытыя въ рѣкѣ лошади лоснились мокрою шерстью и казались стальными. Упруго ступая по росной травѣ, онѣ оставляли за собой яркозеленый слѣдъ...

Рѣка дымилась розоватымъ туманомъ и, кутаясь въ дымку, дрожала знобливою рябью. Сонно склонялась къ водѣ осока, роняя жемчужныя капли росы. И неподвижнымъ часовымъ, на томъ берегу, въ заросляхъ плеса, четко рисовался стройный силуэтъ цапли.

Голощаповъ раздѣлся, и, снявъ, вмѣстѣ съ одеждой, скромный обликъ сельскаго учителя,-- все это осталось въ складкахъ его костюма, -- превратился въ красиваго, стройнаго юношу, съ котораго можно было-бы лѣпить Адониса и снова заставить Афродиту и Персефену (гдѣ онѣ теперь?) тягаться изъ-за него передъ престоломъ Зевеса,-- такъ былъ хорошъ онъ, сорвавъ съ себя рубище человѣческихъ путъ: этого парусиноваго пиджака, съ оттянутыми карманами, этихъ дурно скроенныхъ брюкъ и грубо сшитыхъ ботинокъ...

А потомъ, искупавшись и снова превратившись въ учителя, регента и поповича, онъ, торопливо вытирая на ходу полотенцемъ лицо и волосы, направился пить чай къ управляющему, домикъ котораго стоялъ въ сторонѣ отъ построекъ -- въ тѣни молодого сада.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

-- Э-э, батенька, что это вы нынче такъ рано схватились, а?-- встрѣтилъ его Августъ Адамовичъ, высокій, костистый латышъ, съ красивымъ, выпуклымъ лбомъ и рыжеватой гривой волнистыхъ волосъ, съ улыбкой посматривая на входящаго къ нему по ступенямъ крыльца Голощапова.

-- А такъ -- не спалось что-то. Здравствуйте.

-- То-то -- не спалось! И ужинать вчера не пришли. Я былъ тамъ. Генералъ пригласилъ и меня. Ждалъ, ждалъ васъ... нѣту! Что? Барышень, поди, струсили -- а?

Голощаповъ смутился...

-- То-то вотъ оно и есть! Знаемъ мы васъ... Ну да и красавицы же, батенька мой! Тамъ и правда -- есть чего струсить. И та, и другая -- прелесть! Особенно -- старшая. Младшая -- та, знаете, на ангела ужъ больно похожа (я такихъ не люблю); и бестія... Языкъ -- какъ иголка. А эта -- болѣе уравновѣшена. И музыкантша. Въ консерваторію поступать хочетъ... А генералъ нашъ и ногъ подъ собою не слышитъ. Леночка что-то сказала о парѣ рыжихъ въ шорахъ (у какихъ-то тамъ знакомыхъ), и -- что-жъ вы думаете? Гляжу: старикъ ужъ строчитъ что-то... Отзываетъ меня и -- такъ и такъ: "Перешлите завтра въ Петербургъ 3000 руб. Вотъ и адресъ, а письмо -- завтра утромъ въ кабинетѣ возьмете. Пишу: выслать мнѣ пару рыжихъ кобылъ, шарабанъ и шорную упряжь"... А? какъ вы думаете! И кучера, англичанина, выписываетъ. И вчера-же мнѣ приказалъ: въ мѣсяцъ (по щучью велѣнью) отстроить отдѣльный флигель для двухъ англичанъ... Подите вотъ! Манежъ уже нашему берейтору не нравится (тѣсенъ), и мы будемъ строить другой. А теперь вотъ -- пріѣдетъ еще одинъ бритый джентельменъ -- и еще что-нибудь выдумаетъ. Положимъ, и то сказать, надо-же куда-нибудь богатымъ барамъ дѣвать свои деньги! А у генерала ихъ хватитъ. Такъ-то, батенька мой. И тамъ, пока-что,-- усмѣхнулся латышъ: -- а мы, до новой революціи, здѣсь цѣлый городъ отстроимъ...

-- А вы думаете -- какъ?-- скоро это будетъ возможнымъ?-- спросилъ Голощаповъ, и голосъ его дрогнулъ...

-- Т.-е., что возможнымъ?

-- А революція. Вы же вотъ говорите...

-- Эко, хватили! Держите карманъ... Я -- къ слову. Революція! Одну вонъ просвистали. А теперь и будемъ сидѣть у моря и ждать погоды. Куда намъ, батенька, революціями заниматься! Она у насъ заглохла въ пискѣ мышиныхъ теорій! Насъ и смели... Вѣдь для того, чтобы сыграть "квартетъ", не о мѣстахъ надо спорить (кому гдѣ сѣсть), а -- умѣть играть. Ну, а мы въ "музыканты" не годились. Для этого, говорятъ, надо имѣть "уши понѣжнѣй". А мы всѣ -- "съ книжкой подъ мышкой", и танцовать умѣемъ только "отъ печки"... Побѣждаетъ-же тотъ, кто идетъ сомкнутымъ рядомъ, а не дробитъ и не распыливаетъ себя на цѣлый ворохъ никому ненужныхъ "угловъ зрѣнія". Это дѣло кабинетныхъ соображеній, а не массовыхъ выступаній. Тамъ болтать некогда; тамъ надо дѣло дѣлать. А мы... насъ раздавила наша брошюрная мудрость. Э, чортъ! и говорить-то противно...-- не говорилъ, а кричалъ ужъ вспылившій латышъ.

Въ балконную дверь постучали...

Мелькнула фигура въ бѣломъ, изъ-за драпировки протянулась блѣдная женская рука и въ слегка отворенную дверь послышался недовольный голосъ:

-- Августъ, опять ты орешь! Ты дѣтей всѣхъ разбудишь. Неужели нельзя потише?-- и дверь притворилась...

Латышъ недовольно поморщился:

-- Фу, ты чортъ! Опять разбудилъ Маню!-- буркнулъ онъ, вставая и берясь за фуражку.-- Ну, мнѣ -- пора...

-- Куда?

-- А въ рощу: приторговать партію дуба. Генералъ не позволяетъ рубить у себя (и куда бережетъ!), а строительнаго матеріала потребуется много. Одинъ манежъ сколько пожретъ... Ну, а -- вы? Что будете дѣлать?

-- А, право, не знаю. Довезите-ка меня до нашего лѣса. Вѣдь, вамъ по-дорогѣ?

-- Мимо ѣхать.

-- Такъ вотъ...

-----

Лошади были давно уже поданы.

Сѣвъ въ фаэтонъ, они быстро обогнули усадьбу, паркъ и выбрались въ поле. Шустрая тройка пошла ровной рысью. А управляющій все еще говорилъ на тему объ "упущенномъ моментѣ". Но Голощаповъ не слушалъ его. Его вдругъ потянула къ себѣ эта необъятная ширь поля, съ синевой ея горизонтовъ, съ ея неоглядно волнующейся рожью, по которой мягко скользили тѣни всколыхнутой зыби...

И, мало-по-малу, его охватило то умиротворяющее впечатлѣніе громады и неизмѣримости этой картины, въ которой тонуло все мелочное и временное, гдѣ сглаживаются всѣ шероховатости, блѣднѣютъ и таютъ всѣ людскія условности, гдѣ невозможное становится близкимъ, доступнымъ, и гдѣ онъ -- лицомъ къ лицу съ этой картиной -- былъ уже не учитель, поповичъ и регентъ, а просто человѣкъ, молодой, здоровый и сильный, имѣющій право на всѣ блага міра: для него (какъ и для всѣхъ) было и это лазурное небо, и это яркое солнце, и эта неоглядная ширь, и этотъ ласковый вѣтеръ... И кто могъ, кто смѣлъ мѣшать ему мечтать, глядя на эти синія дали, о ясной лазури дѣвичьихъ глазъ, о прелести русой косы и нѣгѣ ея жгучихъ объятій? Никто! И онъ гордо поднялъ голову и жадно вдыхалъ въ себя эту громаду Космоса, изъ рукъ котораго онъ вышелъ, и къ обладанію которымъ жадно тянулись его руки...

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ.

Разставшись съ управляющимъ у свертка къ лѣсу, Голощаповъ зашагалъ по узкой полевой дорожкѣ, которая гибко уползала въ высокую рожь. Васильки, какъ затерянныя голубыя звѣздочки, ласково высматривали изъ чащи колосьевъ; красноголовыя "татарки" кивали ему поверхъ ржи, одѣтыя въ броню своихъ жгучихъ колючекъ; а нѣжно-бѣлые колокольчики повилики цѣпко плели свои зеленыя путы. Дерзко кричалъ гдѣ-то перепелъ; а въ небѣ дрожала немолчная пѣсня весны,-- и пѣлъ ли то жаворонокъ, или это дрожали незримыя струны далекаго неба, Богъ вѣсть, но только дрожь эта вливалась вкрадчиво въ грудь и трепетала тамъ жаждою счастья...

Голощаповъ вошелъ въ лѣсъ. Онъ начинался хороводами бѣлыхъ березъ, а потомъ -- наступалъ общей массой осинъ, липъ и дуба. Это былъ міръ зеленаго, вкрадчиваго шороха и острыхъ, влажныхъ запаховъ, ажурное царство свѣта и тѣни, въ которое сверху заглядывали голубые глаза неба, и гдѣ солнце плело золотые узоры пятнистыхъ ковровъ... Здѣсь, съ каждымъ шагомъ впередъ, входящаго окружаетъ фантазма. Она дышитъ и вѣетъ въ лицо. Здѣсь все еще словно живутъ тѣни минувшаго. Здѣсь притаилась сказка. Осмотритесь: въ далекихъ просвѣтахъ дрожатъ неясныя тѣни, а граціозные силуэты женскихъ фигуръ киваютъ головками и нѣжно манятъ васъ руками; но стоитъ шагнуть къ нимъ -- и стройныя фигуры станутъ стволами березъ, а ихъ нѣжныя руки -- зыбкими вѣтками; и только (слушайте!) шорохъ шаговъ и тихое похрускиваніе сучьевъ подъ чей-то ногой говорятъ вамъ о томъ, что вы не одинъ, что васъ обманули и притаились отъ васъ за другими стволами...

Что это -- Дріады? Не знаю. Окликните ихъ -- и одна изъ нихъ, болтливая нимфа, Эхо, отвѣтитъ за всѣхъ. Она здѣсь чужая. Одна изъ Ореадъ (дитя горъ), она не боится разбалтывать тайны ей чуждаго лѣса...

-----

Голощаповъ долго бродилъ по лѣсу. Онъ любовался капризными эффектами свѣта и тѣни; всматривался въ неуловимые силуэты его обступавшихъ образовъ; заходилъ на знакомыя ему полянки и подолгу стоялъ тамъ, вслушиваясь въ молвь лѣса. Ему захотѣлось пить -- и онъ спустился въ лѣсной оврагъ, къ холоднымъ родникамъ, которые, наполнивъ въ края старые, покрытые мхомъ срубы кристально-чистой водой, по гнилымъ желобамъ сбѣгали въ общій ручей; а тотъ, собравъ ихъ всѣ вмѣстѣ, быстрымъ потокомъ уползалъ по оврагу и -- опадая кое-гдѣ водопадами -- серебристо смѣялся, бугря свою гибкую спину...

По отмелямъ миніатюрнаго потока суетливо сновали муравьи. Пчелы жужжали у самой воды. А иногда, "безъ руля и безъ вѣтрилъ", съ убѣгающей водой, проносился "оторванный бурей листокъ", и -- обгоняя его -- на гордо-изогнутомъ перышкѣ невидимка-Эльфъ, смѣло правя игрушкой-челномъ, проплывалъ по стремнинѣ и ниспадалъ въ миніатюрную бездну потока...

Голощаповъ полюбовался всѣмъ этимъ, прилегъ на травѣ и, закинувъ руки, долго прислушивался къ смѣху потока, пока не сталъ дремать... Смѣхъ потока то затихалъ, относился вѣтромъ (словно -- уходилъ отъ него), то опять приближался, становился громче, яснѣй и звучалъ у самаго уха. Шелестили деревья вверху. А онъ тонулъ все глубже и глубже въ зеленую траву, на которой лежалъ онъ -- и... упираясь ногой въ корму игрушечнаго челна (онъ сталъ вовсе маленькій), вмѣстѣ съ Эльфомъ, правилъ гордо-изогнутымъ бѣлымъ перомъ и стремился по скользкой кривой водопада въ пучину потока (и это было вовсе не страшно); а тотъ смѣялся все громче и громче...

-- Какъ это картинно!-- говоритъ надъ нимъ грудной, нѣжный голосъ...

А потокъ смѣется и тихо поетъ:

Спи, младенецъ мой прекрасный,--

Баюшки -- баю...

Тихо смотритъ мѣсяцъ ясный

Въ колыбель твою...

-- Перестань, Лена!-- говоритъ другой голосъ.

Голощаповъ вздрогнулъ, открылъ глаза... и -- что это?-- двѣ красавицы-амазонки, въ высокихъ мужскихъ шляпахъ и бѣлыхъ вуалеткахъ, сидятъ на красивыхъ рыжихъ коняхъ, смотрятъ на него и смѣются... А одна изъ нихъ (съ голубыми глазами) наклоняется къ гривѣ коня, хохочетъ и говоритъ что-то...

И онъ вдругъ узналъ это лицо. Онъ понялъ, что съ нимъ -- и быстро вскочилъ...

Лошади испуганно шарахнулись въ сторону, и амазонки, подобравъ поводья, улыбнулись, раскланялись съ нимъ, повернули коней и --скрылись въ лѣсу...

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.

А часъ спустя, Голощаповъ, прогуливаясь съ генераломъ у крыльца дома, поджидалъ амазонокъ и слушалъ (ровно ничего не понимая), что ему говорилъ генералъ...

Послышался топотъ галопа -- и къ крыльцу подскакали лѣсныя Дріады. Конюха и берейторъ торопливо бѣжали принять лошадей...

-- А, здравствуйте!-- говорила, смѣясь, та у которой были голубые глаза.-- Вы узнаете, сударь, вашу няню, которая баюкала васъ въ тѣни лѣса -- а? Вы такъ сладко спали и въ такой сказачно-прекрасной обстановкѣ, что намъ было завидно смотрѣть. И вамъ, вѣроятно, снились прекрасные сны! Ну, чего же вы не идете ко мнѣ и не поможете мнѣ сойти съ лошади?..

Онъ стоялъ и молчалъ, какъ потерянный...

-- Ну, зачѣмъ ты такъ смущаешь моего друга?-- шутливо вступился за него генералъ, стараясь его выручить и дать ему время оправиться. Шагнувъ къ дочери, онъ помогъ ей сойти...

-- Нѣтъ, нѣтъ, папа!-- не унималась та.--Онъ долженъ умѣть это дѣлать... Идите ко мнѣ! Ну -- давайте мнѣ вашу руку. Ниже, ниже... Вотъ такъ!-- и, опершись ножкой о его дрожащую отъ волненія руку, она быстро вскочила въ сѣдло.-- Ну, а теперь -- снимайте меня...

И опять, содрогаясь отъ счастья, онъ почувствовалъ въ рукѣ ея маленькую, стройную ножку Всѣ говорили, смѣялись кругомъ, а онъ былъ, какъ въ чаду. Онъ только смотрѣлъ и замиралъ отъ восторга...

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

Прошла недѣля, другая -- и Голощаповъ, мало по-малу, научился владѣть собой. Онъ уже не робѣлъ и не терялся въ присутствіи барышень. Онъ запросто бесѣдовалъ съ старшей, Катей, и научился даже парировать остроумные и неожиданные по своей эксцентричности выпады той, голубые глаза и золотистые волосы которой заставляли его трепетать отъ счастья одного уже созерцанія...

Онъ каждый день катался съ ними въ коляскѣ и лодкѣ, сопровождалъ ихъ во время прогулокъ и цѣлыми часами просиживалъ съ ними въ саду или на открытой террасѣ, исполняя всѣ ихъ капризы и прихоти, и не рѣшался только сопровождать ихъ верхомъ, не умѣя ѣздить и не желая казаться смѣшнымъ. Онъ только издали любовался красотой амазонокъ; помогалъ имъ садиться и сходить съ лошади; и долго потомъ переживалъ эти блаженныя минуты мимолетныхъ прикосновеній стройныхъ ножекъ -- что всякій разъ волновало его и заставляло дрожать его губы...

Сестры относились къ нему тепло и предупредительно. Онъ нравился имъ. Онъ забавлялъ ихъ угловатою искренностью своихъ сужденій и взглядовъ, своей непосредственностью, отъ которой вѣяло чѣмъ-то дикимъ и дѣвственнымъ...

-- Онъ ни на кого не похожъ,-- говорила, смѣясь, Елена.-- Онъ какъ степь, до которой не касалась еще сталь плуга. Отъ него такъ и вѣетъ прохладой оврага и этимъ красивымъ запахомъ полыни. Знаешь, Васнецовъ нарисовалъ-бы съ него Ивана-Царевича, верхомъ на сѣромъ волкѣ (не даромъ-же онъ и не хочетъ садиться на лошадь); и я только очень боюсь, что мнѣ пришлось-бы тогда явиться въ роли Жаръ-Птицы...

-- Тише!-- смѣясь, сказала ей Катя.-- Я слышу шаги...

-- Царевича?

-- Да.

Бѣдный Царевичъ! Робкая тайна его преклоненія передъ золотистой косой была ужъ разгадана. И часто въ глазахъ Елены искрился лукавый смѣшокъ -- и она возьметъ вдругъ и спроситъ:

-- Павелъ Гавриловичъ, скажите: кто красивѣй -- я или Катя?

Или:

-- Вы могли бы мною увлечься -- да? Я вамъ нравлюсь?

И онъ терялся, блѣднѣлъ и растерянно смотрѣлъ на своего прекраснаго мучителя. Старшая сестра всегда старалась сдерживать эти шаловливыя выходки младшей. Но та умѣла вносить въ свои шутки такъ много юмора, наивности и остроумія, что въ концѣ-концовъ увлекалась и Катя. И тогда -- подъ перекрестнымъ огнемъ этихъ лукавыхъ намековъ -- бѣдный малый спасался бѣгствомъ, и, оставаясь одинъ, переживалъ въ первый разъ острыя наслажденія вынесенной пытки...

Это была красивая жестокость колющихъ розъ...

А извѣстно: кто хочетъ любить ихъ, тотъ долженъ умѣть выносить и уколы шиповъ ихъ. Вѣдь, если терновый вѣнецъ мученика намъ несетъ рука палача, то -- обратно -- язвящій шипами вѣнокъ изъ благоухающихъ розъ на наше чело надѣваютъ лилейныя ручки милой намъ женщины...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

Но не одни только уколы розъ, бывало и такъ, что разговоръ ихъ принималъ иногда неожиданный вдругъ оборотъ -- и звучалъ драмой. Разъ въ лодкѣ они опоздали до-темна. Барышнямъ хотѣлось дождаться восхода луны -- и онѣ медлили вернуться домой. Голощаповъ (какъ и всегда) сидѣлъ на веслахъ. Катя -- у руля. А Елена, которая любила быть совершенно свободной, сидѣла на средней лавочкѣ -- лицомъ къ нему. Тихо было. Лодка неслышно скользила впередъ, и бугристыя волны отъ нея заставляли плясать въ водѣ отраженныя звѣзды...

-- Смотрите,-- сказала вдругъ Катя: -- луна уже всходитъ... Нѣтъ! Это -- не съ той стороны...

-- Это -- зарево пожара,-- сказалъ Голощаповъ.

Онъ бросилъ весла -- и они приковались къ красивому эффекту дышущаго огнемъ неба...

-- Какъ это красиво!-- сказала Елена.

Зарево разгоралось все больше и больше.

Розоватые блики легли на стройныхъ фигурахъ дѣвушекъ; ихъ бѣлыя платья порозовѣли, а на блѣдныхъ ихъ лицахъ легъ нѣжный румянецъ.

-- Три года назадъ,--сказалъ Голощаповъ,-- здѣсь каждую ночь небо свѣтилось пожарами...

-- Это -- въ революціонные годы?-- спросила Катя.

-- Да. Выйдешь, бывало, посмотришь -- мѣстахъ въ двухъ, трехъ (а то и больше) отливаютъ пожары. Я былъ тогда учителемъ, верстахъ въ двадцати отсюда. И при мнѣ громили одно большое княжеское имѣніе. Все сожжено было. Одинъ только каменный домъ оставался цѣлымъ. Но и его разгромили. Стекла оконъ были повыбиты. Мебель, картины, рояль -- все это было разбито и поломано... Князь съ семьей едва успѣлъ убѣжать. Настала ночь -- и на усадьбѣ курились остатки пожара, а въ пустомъ домѣ выла забытая княземъ собака. Она осталась одна...

-- Это ужасно!-- содрогнулась Елена.

-- Да. Нехорошо на душѣ было...

-- Скажите: вы-бы хотѣли, чтобы опять была революція?-- неожиданно спросила она.

-- Да, Елена Васильевна, хотѣлъ бы. Я -- мужикъ. И мои интересы съ ними...

-- И вы бы хотѣли, чтобы у насъ все было сожжено и разгромлено -- да? И вамъ было бъ не жаль нашей усадьбы?

Онъ не отвѣтилъ.

-- Но, слушайте. Я знаю такой случай. Въ одной изъ богатыхъ помѣщичьихъ усадьбъ начинался погромъ. Они уже шли... И надо было послать гонца за ротой солдатъ (она была близко). Но никто изъ бывшихъ въ усадьбѣ не хотѣлъ ѣхать и звать... Скажите (ну, предположимъ, что это было бъ у насъ): вы... не поѣхали бы -- да?

-- Нѣтъ! Я не могъ-бы быть предателемъ (даже если бы я и не сочувствовалъ). Я умеръ бы, защищая васъ... вашу жизнь,-- оговорился онъ.-- Но звать солдатъ я не поѣхалъ бы...

-- Знаете,-- не сразу отвѣтила ему Елена: -- это очень хорошо, что вы сказали сейчасъ. Но, въ то же время... какой вы чужой намъ!-- и она отвернулась.

Въ груди у него захолонуло...

-- Такъ вотъ вы какой!-- добродушно сказала, смѣясь, Катя, стараясь смягчить сухость только-что сказаннаго.-- Вы нашей смерти хотите!

-- Не смерти, нѣтъ! -- запротестовалъ онъ:-- а вотъ... Это не моя мысль, это -- мысль Гейне (я только запомнилъ ее): "Лиліи, которыя не занимались никакой пряжей и никакой работой и однакоже были одѣты такъ великолѣпно, какъ царь Соломонъ во всемъ своемъ блескѣ, будутъ вырваны изъ почвы общества, развѣ только онѣ захотятъ взять веретено"... Вотъ! И я... я не хочу вашей смерти (я умеръ бы у вашихъ ногъ, защищая васъ),-- я бы только хотѣлъ видѣть въ вашихъ рукахъ "веретено"...

-- Браво!-- захлопала въ ладоши Елена.-- Это вамъ -- за красоту и находчивость вашего отвѣта. Откуда эта цитата? Я не помню ее. А она прелестна!

-- Не знаю. Я не читалъ Гейне. Эта фраза случайно попалась въ глаза мнѣ -- и я запомнилъ ее.

-- Это изъ "Лютеціи",-- отвѣтила сестрѣ Катя.

-- Я вотъ не знаю даже, что значитъ "Лютеція". Собственное имя?-- съ горькой усмѣшкой надъ своимъ невѣжествомъ, спросилъ Голощаповъ.

-- Да,-- отозвалась Катя.-- Это римское названіе Парижа.

-- Такъ вы, значитъ,-- засмѣялась Елена,-- хотите насъ превратить въ Гретхенъ? Остроумно! Катѣ -- нѣтъ, а мнѣ-бы шло это: я блондинка...

-- Я не знаю, Елена Васильевна, кто это -- Гретхенъ...

-- Та, которую любилъ Фаустъ...

-- А, знаю! Это -- Маргарита?

-- Да. Вы больше читайте, Павелъ Гавриловичъ. И тогда...

-- Что? Я не буду такимъ чужимъ вамъ?-- тихо спросилъ онъ, и голосъ его дрогнулъ...

-- Чужимъ вы будете всегда намъ. Вы вотъ -- хотите сжечь нашу прекрасную усадьбу (и какъ вамъ не жаль!); а наши руки -- огрубить "веретеномъ"...-- беззаботно смѣялась Елена, скользнувъ по вопросу, и вся розовѣя подъ яркимъ пламенемъ пожара...

Голощаповъ, молча, взялъ весла.

Лодка пошла быстрѣй, и на всколыхнутыхъ волнахъ отъ нея легли кровавые блики...

-- Смотрите: какъ кровь!-- содрогнулась Елена.

Ей никто не отвѣтилъ.

Угрюмо стучали весла и липко хлюпала волна о носъ лодки...

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

"Чужимъ вы будете всегда намъ"...

Фраза эта камнемъ легла на грудь Голощапову. Онъ прекрасно понималъ, что не одна только соціальная рознь раздѣляла ихъ. Нѣтъ! Это -- вопросъ угла зрѣнія. И чужой для нихъ нынче -- завтра онъ могъ бы стать близкимъ, своимъ. Ихъ отецъ широко смотритъ на эти вопросы, и не разъ говорилъ, что онъ и вообще -- внѣ круга соціальныхъ вопросовъ (онъ -- только военный); но если бы стать выбирать, то онъ -- за обновленный строй, и не противъ даже аграрной реформы.-- "Всему свое время (разъ какъ-то сказалъ онъ).-- Исторію нельзя импровизировать: она нѣчто закономѣрное. И не итти за потокомъ, а пытаться стать къ нему грудью -- это значило бы быть опрокинутымъ"...

Такъ разсуждалъ генералъ. И вліяніе умнаго старика не могло не отразиться и на его дочеряхъ. Это было вопросомъ времени. Словомъ, эта стѣна была непрочна; да и была ли она? Ихъ раздѣляло нѣчто другое. Онъ былъ разночинецъ. Онъ былъ человѣкомъ иной касты. Его внутренній міръ былъ чужимъ для нихъ міромъ. Онъ не умѣлъ понимать ихъ Бетховена. Тягучая русская пѣсня была ему ближе, понятнѣй всѣхъ этихъ Шопеновъ, Моцартовъ и какихъ-то тамъ Мендельсоновъ и Григовъ... Онъ не читалъ Гейне. Онъ не любилъ ихъ Байрона, который былъ для него куда хуже Некрасова и блѣднѣлъ передъ незатѣйливой пѣсней Кольцова. И даже Шекспиръ, котораго онъ пробовалъ читать, казался ему высокопарнымъ, манернымъ и малоестественнымъ...

Одинъ только Гете былъ ему близокъ. И ему по-душѣ былъ образъ русоволосой Маргариты, ручки которой не боялись "веретена",-- и это, однако, ничуть не мѣшало ей быть поэтичной и покорить сердце Фауста... И Вертеръ,-- онъ былъ ему ближе, понятнѣй всѣхъ этихъ эффектныхъ Манфредовъ, Гарольдовъ и Гамлетовъ... И ему часто казалось, что драма его очень похожа на то, что переживалъ когда-то и Вертеръ. И тотъ тоже любилъ; и та, которую любилъ онъ, была для него недоступна. Вертеръ -- застрѣлился. А онъ? Чтобы онъ сдѣлалъ въ его положеніи?

Да, въ самомъ дѣлѣ: что бы онъ сдѣлалъ?..

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

Коварный этотъ вопросъ неожиданно вдругъ появился на сцену, вынырнувъ среди бѣла-дня, по совершенно случайному поводу. И розовыя губки Елены лукаво спросили его:

-- Какъ бы онъ поступилъ въ такомъ положеніи?

(На этотъ разъ дѣло шло не о Вертерѣ).

Случилось все такъ.

Какъ-то, послѣ обѣда (генералъ ушелъ къ себѣ отдохнуть), на террасѣ, за десертомъ, остались -- барышни, Голощаповъ и докторъ. Докторъ, Павелъ Петровичъ Шлаковъ, служилъ земскимъ врачомъ, и рѣдкій день не бывалъ въ домѣ генерала. Это былъ человѣкъ, лѣтъ сорока, съ интеллигентнымъ, умнымъ лицомъ, коротко стриженной головой и удлиненной некрасовской бородкой. Выхоленная, коренастая фигура его, въ чесучовомъ пиджакѣ, поверхъ бѣлаго пикейнаго жилета, не лишена была извѣстнаго лоска. Все, до изящныхъ ботинокъ включительно, было на немъ хорошо сшито и пригнанно...

-- Если бы вамъ для домашняго спектакля,-- шутилъ онъ самъ надъ собой: -- понадобилась фигура Чорта, изъ "кошмара" Ивана Карамазова, то я могъ-бы служить и безъ грима...

Начитанный и хорошо образованный, онъ обладалъ недюженнымъ умомъ, большою житейскою опытностью, и -- какъ собесѣдникъ -- былъ незамѣнимъ. Въ семьѣ генерала онъ былъ своимъ человѣкомъ. По его-то рекомендаціи Голощаповъ и былъ приглашенъ сюда -- въ школу...

Разговоръ случайно коснулся народной школы -- и барышни, заинтересовавшись вдругъ, стали разспрашивать Голощапова о постановкѣ дѣла народнаго образованія. Голощаповъ, затронутый за живое, горячо сталъ развивать ту мысль что надо-де удивляться талантливости и тароватости крестьянскаго мальчика, который, несмотря на всѣ отрицательныя стороны школьнаго преподаванія, все-же оказывается спосбонымъ въ такой, сравнительно, короткій срокъ, мало того, что научиться читать и писать, но пріобрѣсти попутно и цѣлую уйму фактическихъ знаній...

Мимо террасы, какъ-разъ въ это время, проходилъ сынишка ночного сторожа -- одинъ изъ его учениковъ.

-- Да вотъ (недалеко ходить), посмотрите на этого мальчугана: онъ хорошо уже читаетъ и пишетъ. А -- что онъ? Всего только одну зиму и ходилъ ко мнѣ въ школу...

Елена окликнула мальчика и позвала его на террасу.

Бѣлобрысый, худой мальчуганъ послушно и смѣло взошелъ по ступенямъ...

-- Здравствуй.

-- Здравствуйте.

-- Ты кто?

-- Становой.

Неожиданность отвѣта заставила всѣхъ засмѣяться...

-- Т.-е.-- какъ это такъ: "становой"?-- переспросила Елена.

-- А такъ... Ребятишки у насъ, на людской, часто ссорятся. Онамедни вонъ -- вѣнчали мы Петра Савича (сынишку кучера Григорія) обаполо лаханки съ курицей, и -- передрались. Опосля того и выбрали меня становымъ, чтобъ исчунять ихъ...

-- Нѣтъ! Онъ невозможенъ!-- хохотали барышни.

-- Зачѣмъ вѣнчать съ курицей? Да еще -- около лаханки?-- заинтересовался докторъ.

-- А такъ -- баловались...

-- И какимъ это образомъ у Григорія можетъ быть сынъ "Савичъ"?-- продолжалъ свой опросъ докторъ.

-- Да это мы не взаправду! Его кличутъ Федька. А "Петръ Савичъ" -- это мы изнарочна. Прозвали его такъ. У него брюченки "навыпускъ" (въ родѣ -- какъ изъ чиновниковъ), мы и прозвали -- "Петръ Савичъ". Въ городахъ все больше такіе...

-- А ты бывалъ тамъ?

-- Съ отцомъ ходили на заработки...

-- А какъ тебя звать?-- спросила Елена.

-- Аниска.

-- Ну, слушай: можешь ты мнѣ разсказать своими словами то, что я прочту тебѣ -- а?

-- Могу,-- самоувѣренно отвѣтилъ Аниска.

-- Ну, такъ -- садись и слушай...

Онъ сѣлъ. Елена взяла со стола книгу (это былъ Гейне) и, развернувъ на первой попавшейся страницѣ, раздѣльно и договаривая каждую букву, прочла:

Вставай, слуга,--

Коня сѣдлай...

Лети чрезъ рощи и поля

Скорѣе ко дворцу

Дункана короля...

-- Понялъ?

-- Понялъ.

-- И можешь разсказать?

-- Могу.

-- Пожалуйста...

Аниска завозился на мѣстѣ, откашлялся и началъ:

Вставай, слуга,--

Снаряжайся...

Поѣзжай швыже --

Навскачки...

На Полянскіе --

Дворы --

Къ Дундику...

Взрывъ смѣха покрылъ его рѣчь...

Барышни хохотали до слезъ. И долго смѣхъ не утихалъ на террасѣ. Анискѣ дали коробку конфетъ и отпустили его.

-- Нѣтъ, знаете, онъ великолѣпенъ!-- началъ докторъ.-- Вѣдь, собственно говоря, онъ вполнѣ исчерпалъ тему. Онъ не опустилъ ни одной подробности, сохранилъ весь колоритъ и смѣло живописуетъ картину. Конечно -- усмѣхнулся онъ: -- "рощи и поля" передѣланныя въ "Полянскіе-Дворы" (здѣсь недалеко есть такіе дворики), и особенно -- "король Дунканъ", передѣланный въ "Дундика",-- все это болѣе, чѣмъ смѣлый переводъ Гейне. Но, все-таки, я ничего подобнаго не ожидалъ...

-- И какъ, право, жаль, что я не прочла дальше!-- хохотала Елена.-- Воображаю, что бы онъ наговорилъ намъ! Какъ-бы онъ обрисовалъ намъ драматизмъ положенія... Вы представляете?-- обратилась она къ Голощапову.

Тотъ вспыхнулъ...

-- Простите. Но я уже говорилъ вамъ, что я не читалъ Гейне. Я не знаю конца стихотворенія...

-- Да? Но, оно великолѣпно! Прочтите, докторъ...

-- Я знаю его наизусть -- и могу вамъ сказать его.

Онъ всталъ. Лицо его слегка поблѣднѣло -- и онъ (неожиданно для всѣхъ) талантливо и выразительно продекламировалъ:

Вставай, слуга,--

Коня сѣдлай...

Лети чрезъ рощи и поля

Скорѣе ко дворцу

Дункана короля.

Зайди въ конюшню тамъ

И жди. И если кто

Взойдетъ -- спроси:

Которую Дунканъ

Дочь замужъ отдаетъ?

Коль чернобровую --

Скачи скорѣй назадъ!

Коль ту, что съ русою косой,

Спѣшить не надо, братъ...

Тогда -- ступай ты на базаръ,

Купи веревку тамъ;

Вернися шагомъ и -- молчи:

Я -- догадаюсь самъ...

Докторъ продекламировалъ это съ такимъ подъемомъ и такъ хорошо, что всѣмъ захватило дыханье... Лица всѣхъ были блѣдны. А Голощаповъ, съ мертвенно-блѣднымъ лицомъ, такъ и впился сверкающими глазами въ доктора, наклоняясь впередъ и судорожно вцѣпившись за стулъ...

-- Вы -- декламаторъ, и очень талантливый!-- сказала доктору Катя, ласково смотря на него.

-- Т.-е., можетъ быть, когда-нибудь былъ имъ,-- грустно отвѣтилъ ей Шлаковъ.-- А теперь: все это было и "быльемъ поросло"...

-- Почему же "было" и "быльемъ поросло"?-- тихо и, недоумѣвая, спросила Катя.-- Это есть и теперь...

-- А потому, Катерина Васильевна, что "молодое вино вливаютъ въ мѣха новые". А я... моя пѣсня спѣта,-- грустно сказалъ онъ и потупился...

И чѣмъ-то бездольнымъ пахнуло на всѣхъ отъ этихъ словъ доктора. А Катя, встревоженно и удивленно ("Что это съ нимъ?"), зорко всмотрѣлась въ него. Онъ ей показался вдругъ совсѣмъ не такимъ, какимъ она привыкла его видѣть и знать. Она переглянулась съ Еленой -- и почему-то смутилась...

О Голощаповѣ всѣ и забыли. А онъ -- все еще не мѣняя позы, жадно вперялся глазами въ доктора. Губы его были судорожно сжаты, а подбородокъ непріятно заострился и ушелъ впередъ...

-- Ну, а -- вы?-- неожиданно обратилась Елена къ нему, будя его отъ задумчивости.-- Вы что намъ скажете, Павелъ Гавриловичъ -- а? (Онъ вздрогнулъ).-- Нравится вамъ Гейне?

-- О, да! И если онъ весь такой -- я буду его знать наизусть!

-- Да? Ну, а что бы вы сдѣлали въ положеніи рыцаря?

-- Я бы не сталъ посылать на базаръ за веревкой...

-- А что бы вы сдѣлали?

-- Не знаю, Елена Васильевна,-- тихо сказалъ онъ, не спуская съ нея загорѣвшихся глазъ.-- Я знаю только то, что я не уступилъ бы своего счастья. Нѣтъ! Я сталъ-бы бороться...

Она что-то сказала ему -- но онъ не разслышалъ. Ему вдругъ вспомнился сонъ его (тотъ самый, который онъ видѣлъ въ ту ночь, когда она только-что пріѣхала). И странно: онъ вспомнилъ и то, что было въ рукѣ у него, когда она, закрываясь руками, отступала назадъ, а онъ -- наступалъ, на нее. Вспомнилъ -- и задрожалъ мелкой дрожью...

То было не "веретено", а -- ножъ...

Голощаповъ растерянно усмѣхнулся, и -- прикованный вдругъ къ созерцанію этой, неожиданно вставшей, подробности сна -- тихо всталъ и ушелъ...

Всѣ удивленно переглянулись.

-- Что это съ нимъ? Какой онъ нынче странный,-- сказала Елена.

Ей никто не отвѣтилъ.

-- Ну, а вы, докторъ?-- заговорила она, стараясь замять впечатлѣніе странной бесѣды.-- Вы что бы сдѣлали въ положеніи рыцаря?

-- Я? теперь? въ свои 40 лѣтъ?-- усмѣхнулся Шлаковъ,--Я самъ бы себѣ купилъ эту "веревку" (если бы не сумѣлъ обойтись безъ нея), а фразу гонцу: "вернися шагомъ и молчи" -- я бы сказалъ самъ себѣ. Я "замолчалъ" бы свою бѣду и никому бы о ней не сказалъ. Зачѣмъ быть смѣшнымъ и назойливымъ? Въ двери рая, милая барышня, грубо стучать неумѣстно. Эти двери... ихъ -- или настежь отворятъ, или мимо нихъ надо пройти, почтительно обнаживъ голову...

... "Какой ты милый!" -- подумала Катя, ласково смотря на него.

Разговоръ оборвался.

Всѣ вдругъ притихли. За садомъ алѣла заря -- и всѣ засмотрѣлись на этотъ нѣжный румянецъ заката. И мысли всѣхъ, торопливо снявъ маски, потянулись къ далекому небу...