(ЗАПИСКИ АБАШЕВА).
Избѣгайте тѣни вѣка сего... Ибо вѣкъ потерялъ свою юность, и времена приближаются къ старости...
Сколько будетъ слабѣть вѣкъ отъ старости, столько будетъ умножаться зло для живущихъ; еще дальше удалится истина, и приблизится ложь...
Горе вѣку и тѣмъ, которые живутъ въ немъ, ибо приблизится мечъ и истребленіе ихъ, и возстанетъ народъ на народъ для войны, и мечи -- въ рукахъ ихъ.
(Третья Книга Ездры. Гл. II--36; гл. XIV--10, 16, 17; гл. XV--14, 15).
Къ уничтоженью мчится міръ... (Слова Мефистофеля. "Фаустъ" Гете).
МОСКВА.
1915.
ПРЕДИСЛОВІЕ.
Говорятъ, что всякая книга имѣетъ свою судьбу. Книга, которую я отдаю сейчасъ на судъ читателей, волей судебъ (подите вотъ!), начала съ маскарада... Развязныя руки редактора-издателя "Русской Мысли", на страницахъ которой и появился мой романъ, надѣли на блѣдное лицо моего героя, Абашева, маску, и мнѣ такъ-таки и не удалось сорвать этой маски, иначе -- какъ выпустивъ мой романъ отдѣльнымъ изданіемъ. И я долженъ былъ торопиться, такъ какъ романъ мой, "Тѣнь вѣка сего", мало того, что былъ изувѣченъ невозможными и безпримѣрными сокращеніями и урѣзками (это ужъ куда ни шло!), но и произвольно оборванъ на половинѣ, съ придѣланнымъ къ нему словечкомъ -- конецъ...
Все это, вмѣстѣ взятое, совершенно извратило основную идею книги. И я очень прошу тѣхъ изъ моихъ читателей, которые интересуются моей книгой, прочесть ее сначала. И только тогда, мало-помалу, спадетъ съ нея шелуха неискуснаго грима, и книга дастъ свою подлинную физіономію. И знаменательно: одно уже появленіе моего романа на страницахъ "Русской Мысли" -- одно уже это дало поводъ одному изъ критиковъ сдѣлать по адресу моего героя, Абашева, очень нелестное предположеніе, что -- какъ-ни-какъ, а онъ-де неминуемо "прибьется къ правому берегу", не даромъ же романъ и печатается въ такомъ журналѣ, какъ "Русская Мысль"! Вышло иначе: насъ угостили маскарадомъ... Въ мастерской г. Струве нашлось подходящее домино, которымъ онъ окуталъ моего героя. И спасибо ему. Право,-- онъ оказался настолько любезнымъ, что не пошелъ дальше и не потянулъ моего героя къ "правому берегу", а просто (если не уходить отъ сравненія) утопилъ его посрединѣ рѣки, оборвавъ романъ на полусловѣ.... И кто знаетъ -- не самъ-ли я и виноватъ въ этомъ? Въ самомъ дѣлѣ: въ концѣ моего романа (въ четвертой части, которая такъ и не полюбилась г. Струве)... есть, между прочимъ, и такая сценка: одну очень обаятельную женщину, бывшую соціалъ-демократку,-- очень возможно, что она когда-нибудь раньше сотрудничала инкогнито и на страницахъ "Освобожденія",-- а потомъ -- ставшую ренегаткой и даже занявшуюся въ концѣ-концовъ провокаторской дѣятельностью ("ѣхать -- такъ ѣхать!"),-- ее утопили въ Волгѣ...
Такъ вотъ: не эта ли сценка и навела г. Струве на мысль -- покончить такъ же и съ моимъ героемъ? Во всякомъ случаѣ -- мнѣ вотъ пришлось спасать его...
Дмитр. Абельдяевъ.
...He ищи рѣшеній въ этой книгѣ,-- ихъ нѣтъ въ ней; ихъ вообще нѣтъ у современнаго человѣка. To, что рѣшено, то кончено, а грядущій переворотъ только что начинается. Мы не строимъ, мы ломаемъ; мы не возвѣщаемъ новаго откровенія, а устраняемъ старую ложь...
А. И. Герценъ.-- "Съ того берега".
I.
Ну, вотъ, я и здѣсь -- дома, въ деревнѣ, въ своемъ "добровольномъ изгнаніи"...
Наконецъ-то!
Я не былъ здѣсь лѣтъ... десять -- да,--
... и много
Перемѣнилось въ жизни для меня,
И самъ, покорный общему закону,
Перемѣнился я; но здѣсь опять
Минувшее меня объемлетъ живо...
Въ самомъ дѣлѣ: словно "вчера еще" я, съ юношеской, наивной вѣрой въ свое завтра, уѣзжалъ отсюда, и вотъ, описавъ огромный, занявшій лѣтъ десять, кругъ, снова вернулся сюда -- къ мѣсту, съ котораго началъ, т. е. и не вернулся даже, а просто бѣжалъ безъ оглядки, такъ какъ прежде всего, хотѣлъ уйти отъ всѣхъ, скрыться, остаться одинъ, хотѣлъ осмотрѣться, одуматься и свободно вздохнуть.
Я... (помните: у Ницше?),-- я "усталъ отъ человѣка"; и не отъ человѣка вообще (люди вездѣ есть, и отъ нихъ не уйдешь), а отъ человѣка-рыцаря, того колоритно-выписаннаго рыцаря "на часъ", который, красиво кутаясь въ плащъ Гамлета и искусно драпируя въ него всѣ свои нерыцарскіе часы, эффектно кажетъ свое блѣдное лицо страдальца. На этомъ эффектномъ, блѣдномъ лицѣ я научился читать короткое слово -- ложь. Эффектный рыцарь хронически боленъ ею. Онъ, какъ колоссъ родосскій, стоитъ на двухъ берегахъ; а, помнится, Герценъ еще какъ-то обмолвился: трудно, дескать, долго держатъся въ такомъ положеніи: "берега все дальше и дальше раздвигаются"... Правда, со временъ Герцена прошло уже вотъ съ полъ-вѣка, а рыцарь все еще продолжаетъ позировать въ такой рискованной позѣ. И надо думать -- Герценъ ошибся: рыцарь живучъ, и кажется не такъ уже трудно ему держаться сразу на двухъ береахъ. Колоссъ -- колоссъ, а рыцарь -- рыцарь. Колоссъ не умѣлъ лгать, и разъ точка опоры была имъ утеряна, онъ рухнулъ, ну, а рыцарь... не рухнетъ,-- онъ слишкомъ эластиченъ для этого. А если и рухнетъ, то непремѣнно поднимется цѣлъ и невредимъ, и станетъ еще болѣе эффектнымъ, еще болѣе драматичнымъ, такъ какъ еще красивѣе задрапируетъ себя въ складки плаща, и самъ же разскажетъ рифмованнымъ сонетомъ о томъ, какъ онъ падалъ, какъ "погружался въ тину нечистую" -- и будетъ плакать, и насъ съ вами плакать заставитъ. Ну, а кто же не знаетъ этого?--
пріятно
На исповѣди плакать!..
Я въ дни моей юности, "когда легковѣренъ и молодъ я былъ", не мало слезъ пролилъ надъ красотой покаянія многихъ рыцарей;, ну, а теперь,-- жизнь, "перстами легкими, какъ сонъ", давно уже коснулась моихъ "зѣницъ",-- мнѣ стыдно немножко этихъ, пролитыхъ мною, слезъ... Да: я научился нѣсколько по иному расцѣнивать этотъ красивый, эффектный гримъ страданія, которое если и, бываетъ когда неподкрашеннымъ, искреннимъ, то развѣ только въ рѣдкія, исключительныя минуты, когда "насмѣшливый, внутренній голосъ" затягиваетъ "злую пѣсню свою" --
Покорись -- о, ничтожное племя!
Неизбѣжной и тяжкой судьбѣ...
Захватило васъ трудное время,
Неготовыми къ трудной борьбѣ,
Вы еще не въ могилѣ, вы живы,
Но для дѣла вы мертвы давно,
Суждены вамъ благіе порывы,
Но свершить ничего не дано...
Въ жизни каждаго человѣка -- рано, поздно -- но непремѣнно бываетъ эпоха, когда онъ переходитъ свой Рубиконъ и идетъ къ Риму или рабомъ, или повелителемъ. Или, точнѣе, бываетъ эпоха, когда онъ задумчиво останавливается передъ распутьемъ трехъ дорогъ русской сказки о Иванушкѣ и Жаръ-Птицѣ: направо поѣдешь -- волкъ лошадь съѣстъ, налѣво самого съѣстъ, а прямо -- и самъ и лошадь пропали. Куда?...
Иванушка, этотъ нашъ доморощенный Язонъ, -- пошелъ направо, т.-е. пожертвовалъ формой своего отношенія къ міру: онъ, изволите-ли видѣть, рѣшилъ, что лучше "войти босикомъ въ царство небесное, чѣмъ въѣхать верхомъ въ адъ". И онъ, этотъ славный Иванушка, досталъ Золотое-Руно, т.-е. Жаръ-Птицу. Но то вѣдь, Иванушка!.. Толпа, густой массой, идетъ налѣво,-- она ставитъ форму выше всего, такъ какъ предпочитаетъ въѣхать, хотя бы даже и въ адъ, но непремѣнно верхомъ. И есть, наконецъ, люди, которые идутъ прямо, т.-е. сознательно губятъ все, и себя, и форму, такъ какъ не вѣрятъ ни въ то, ни въ другое, ни даже въ саму Жаръ-Птицу, и съ холодной усмѣшкой мудреца идутъ навстрѣчу судьбѣ -- этому "сѣрому волку" -- и въ нужную минуту не задумаются и выпьютъ "цикуту"...
Такъ мнѣ рисуется аллегорія этой чудной сказки, которая, повинна только въ одномъ: она не предвидѣла четвертой группы людей (и не мудрено: группа эта, если не считать того же Гамлета, который не даромъ же лѣтъ 300 лежалъ подъ спудомъ,-- созданіе уже нашего времени), "она не предвидѣла "рыцарей", которые не идутъ никуда -- ни вправо, ни влѣво, ни прямо, а неподвижно стоятъ передъ распутьемъ и все рѣшаютъ и не могутъ рѣшить свое вѣковѣчное "быть, или не быть?"...
Рыцарь сгніетъ на мѣстѣ и шагу не ступитъ: ему "свершить ничего не дано"... Вотъ ужъ поистинѣ:
Эхъ, да не одна ли дороженька
Во полѣ пролегала...
Поросла дороженька
Ельничкомъ, березничкомъ,--
Нельзя добру молодцу
Въ гостюшки проѣхать...
А хоть и поѣду --
Къ милой не заѣду!
А хоть и заѣду --
Ночевать не стану!
А хоть заночую --
Спать я съ ней не лягу!..
И пусть ужъ лучше не ѣдетъ, пусть лучше стоитъ этимъ безсмѣннымъ часовымъ распутья, которое загадкой Эдипа глядитъ въ очи рыцаря. Все равно вѣдь, ничего, кромѣ срама, не выйдетъ! Онъ и дѣйствительно: если и "поѣдетъ", такъ "не заѣдетъ"; а если и "заѣдетъ" -- "ночевать не станетъ"; а если и "заночуетъ", то непремѣнно изречетъ это великолѣпное: "спать я съ ней не лягу!"...
Нѣтъ, пусть лучше стоитъ...
II.
Ночь. Поздно уже...
Въ отворенное настежъ окно вливается влажный ночной воздухъ. Изъ сада,-- онъ сбоку,-- доносится ароматъ опавшей листвы и, вмѣстѣ съ нимъ, въ комнату входятъ и вкрадчивые осенніе шорохи, которые такъ настораживаютъ и волнуютъ васъ: все, словно, идетъ какъ-то, подкрадывается...
Тихо. Я вслушиваюсь въ эту тишину -- и предо мною (не знаю -- почему) всплываетъ послѣдняя сцена моей петербуржской жизни. Это было какъ бы послѣднимъ рисункомъ альбома, послѣднимъ мазкомъ картины, которая сразу отодвинулась... Я вскорѣ, тутъ же, уѣхалъ.
Вотъ эта сцена.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Я былъ боленъ. Меня посѣтила моя всегдашняя гостья -- жаба. Я былъ въ жару, бредилъ... Очнулся я и пришелъ въ себя какъ-то вечеромъ. Въ комнатѣ былъ полумракъ, который разливался отъ прикрытой зеленымъ абажуромъ лампы. Я былъ не одинъ. У письменнаго стола, заваленнаго книгами, сидѣла моя сосѣдка по комнатѣ -- Елена Владимировна Плющикъ. Она -- докторъ. Она только что вернулась изъ Парижа, гдѣ кончила медицинскій факультетъ, и сейчасъ хлопочетъ, чтобы быть признанной и здѣсь -- въ Россіи. Ей обѣщали что-то, и она вотъ готовится къ экзамену. Мы съ ней знакомы недавно; но сразу какъ-то сошлись и большіе пріятели. Вотъ, и сейчасъ... Мнѣ вспоминается, словно сквозь сонъ, что я метался въ жару, и -- помню -- все порывался куда-то итти; но всякій разъ встрѣчалъ чьи-то руки, которыя заботливо, нѣжно боролись со мной, и я уступалъ имъ, я приходилъ въ себя и покорно ложился. Я зналъ теперь, чьи это были руки...
Плющикъ сидѣла въ профиль ко мнѣ и, видимо, стараясь не шумѣть, дѣлала какія-то выписки. Крупная, пластичная фигура ея, съ тою особенною, цѣломудрено-дѣвственною манерою движеній рукъ и плечъ, которая говорила о врожденной изысканности натуры, и такъ украшала Плющикъ (въ общемъ, она -- не изъ красивыхъ),-- фигура эта мягко куталась въ ласкающій полумракъ комнаты. Красивыя, немножко большія руки дѣвушки гибко, изящно двигались въ тѣсномъ, ограниченномъ раструбомъ абажура, кружкѣ свѣта...
Я слѣдилъ за движеніями этихъ изящныхъ женскихъ рукъ -- и мнѣ хорошо было, хорошо какъ-то по-дѣтски, уютно, тепло...
Я очень люблю это первое пробужденіе сознанія выздоравливающаго. Все такъ далеко отъ тебя (ты, словно, отрѣзанный ломоть), и самъ отчужденно и со стороны какъ-то, смотришь на все окружающее. Въ такія минуты какъ-то особенно любишь и чувствуешь форму (вообще -- форму, пластику); любишь сознавать и чувствовать присутствіе, близость предметовъ; ищешь ихъ прикосновенія; мысленно тасуешь и разлагаешь ихъ разнородныя массы; проникаешься ихъ плотностью, вѣсомъ, объемомъ, ихъ сущностью. И все оживаетъ, словно все рѣзко очерчено, выпукло, ярко, богато рельефомъ, словомъ -- скульптурно.
Я старался не двигаться, боясь нарушить и спутать эту прелесть картины: эту бархатистую тишину комнаты; эту склоненную фигуру дѣвушки, съ красивой наготой ея рукъ, каждый жестъ которыхъ какъ бы ласкалъ тишину, эту выразительность формы... Казалось, все бы лежалъ такъ, не двигался, ни о чемъ бы не думалъ и впитывалъ бы эту картинность...
Долго прошло такъ.
Перелистывая страницу, Плющикъ сдѣлала неосторожное движеніе, вздрогнула и уронила книгу...
Глаза наши встрѣтились.
-- Вы не спите?
-- Нѣтъ.
-- Хотите чаю?
-- Да.
Я говорилъ отрывисто, тихо, въ тонъ ей, все еще бережливо стараясь не нарушить прелесть окружающаго меня мірка. Но онъ былъ проченъ, устойчивъ, этотъ мірокъ, -- его не спугнулъ ни шумъ упавшей на полъ книги, ни звуки нашихъ голосовъ, ни шорохъ шаговъ Плющикъ, которая давала мнѣ чай: звуки входили въ эту "застывшую музыку" формы и, не нарушая гармоніи, мягко сливались съ ней...
Радостное чувство сознанія жизни, самаго процесса ея, поднималось во мнѣ, расло...
-- Ну, какъ вы себя чувствуете, лучше?
-- Да; жаръ вотъ только... (Она коснулась моей головы.) -- Но это даже пріятно...
-- Да?-- улыбнулась она.
-- О, нѣтъ, вы не смѣйтесь, милый мой докторъ! Право... Вѣдь, это же цѣлое счастье -- почувствовать себя вдругъ совершенно далекимъ, отрѣзаннымъ это всего (понимаете: это всего!), смѣнивъ этотъ надоѣдливый грузъ всякихъ ненужностей на міръ этихъ чистыхъ, гармоничныхъ впечатлѣній извнѣ: тишина, шорохи и это богатство формъ... Какія, напримѣръ, красивыя руки у васъ (прелесть!) -- изящныя, гибкія; какая грація лѣпки...
-- Позвольте...
-- Что,-- пульсъ?
-- Да. И мы прозой медикамента постараемся понизить немножко эту изощренность вашихъ воспріятій...
Я далъ сосчитать ей.
-- Зачѣмъ? Такъ хорошо...
Я взялъ ея руку и,-- я никогда не дѣлалъ такъ раньше,-- поцѣловалъ эту "застывшую музыку" разъ, другой...
-- Довольно...-- осторожно взяла она руку.-- Вы достаточно уже доказали, что вы и поэтъ, и рыцарь, а главное -- что вамъ далеко не такъ "лучше", какъ вы говорите...
-- Рыцарь?-- поймалъ я на словѣ.-- О, нѣтъ! Я не рыцарь. Рыцарь -- это не тотъ, кто женскія ручки цѣлуетъ (это, вѣдь, раньше такъ было!); а тотщ кто, съ приподнятымъ забраломъ шелома, съ копьемъ нaпepeвѣcъ, стоитъ, какъ изваяніе, безсмѣннымъ часовымъ распутья трехъ дорогъ сказки (куда, дескать?): направо -- волкъ лошадь съѣстъ; налѣво...
-- Какое распутье? Какой волкъ?-- наклонилась она ко мнѣ.
-- А Жаръ-Птица-то... Развѣ вы не знаете?-- смѣялся я, близко, въ упоръ смотря въ недовѣрчивые, наблюдающіе глаза доктора.-- Нѣтъ нѣтъ! Вы ошибаетесь, милый мой докторъ; это -- не жаръ, это -- философія русской сказки.
-- Разскажите.
-- Вотъ... Вы присядьте. Мнѣ, знаете, давно, и очень хочется поговорить съ вами. Я все собирался, но... все было, какъ-то, не время, все не удавалось, повода, случая не было; да и не могъ я... Ужъ потому даже не могъ, что --
На что намъ знать твои волненья,
Надежды глупыя первоначальныхъ лѣтъ,
Разсудка злыя сожалѣнья?..
...Ну, а теперь: вотъ и случай, и время, и я немножко въ жару (а это помогаетъ, это ломаетъ тактъ -- все, дескать можно...). Словомъ рекомендуюсь: "разрумяненный трагическій актеръ"... И, знаете, что?-- отдайте мнѣ этотъ вечеръ... Станемъ мы говорить, "ни на мигъ не смолкая"; и это не потому я такъ, что мнѣ (помните, у Щербины?) "потребна" "мелодія женскихъ рѣчей", нѣтъ! (Это, опять таки, раньше такъ было) не въ "мелодіи" дѣло, а просто-напросто, мнѣ хочется "махать мечомъ картоннымъ"... Тѣмъ болѣе, что я, какъ только на ноги, такъ и -- "карету мнѣ, карету!" -- туда, домой, рѣшать загадку Эдипа... Ну, это -- потомъ. А сейчасъ -- философія русской сказки... Садитесь; я начинаю сдергивать покрывало...
По мѣрѣ того, какъ я "сдергивалъ покрывало", лицо Плющикъ становилось все больше и больше довѣрчивымъ. Оно, словно, разгладилось, помолодѣло и озарилось тѣмъ особеннымъ, кроткимъ и въ то же время серьезнымъ, выраженіемъ глазъ, въ которыхъ вспыхнулъ свѣтъ мысли... Некрасивая Плющикъ вдругъ похорошѣла такъ... И не однѣ уже руки и грація тѣла -- вся она была "застывшая музыка"... Я продолжалъ говорить, и говорить искренно, но въ то же время,-- и это ничуть не мѣшало одно другому,-- радостно находилъ себя среди этого ласкающаго полумрака комнаты, среди этой гармоніи свѣта и тѣни, лицомъ къ лицу съ этой "застывшей музыкой" формы...
-- Такъ вотъ, милый мой докторъ,-- закончилъ я свою философію сказки:-- на этотъ-то рубежъ и всходитъ всякій... Всходитъ, конечно, тогда, когда процессы растительной жизни утратятъ свою остроту и не такъ ужъ пьянятъ и чаруютъ; когда человѣкъ, выйдя изъ этого лазурнаго міра первой молодости, почувствуетъ вдругъ потребность осмотрѣться, одуматься и въ первый разъ начнетъ рѣшать, самъ для себя, "теорему міра", строить свою метафизику: кто я? откуда? зачѣмъ?.. И вотъ: лягутъ предъ нимъ эти три дороги сказки -- направо, налѣво, прямо... И подумаетъ путникъ и,-- кто нерѣшительно, кто сразу -- тронетъ коня... А бываетъ и такъ: задумается -- да такъ и застынетъ на мѣстѣ, съ неразрѣшимымъ вопросомъ: куда?.. Это вотъ и есть рыцарь.
-- Да...-- не сразу отвѣтила Плющикъ:-- можно, конечно, и такъ "сдергивать покрывало" съ аллегоріи этой сказки... (Она помолчала.) -- Но, знаете, что? Вашъ рыцарь -- этотъ "безсмѣнный часовой распутья" -- онъ могъ бы и не застывать на мѣстѣ. Онъ могъ бы и итти (куда -- это смотря, какъ...); но только -- тогда, если бы онъ сумѣлъ понять, въ чемъ собственно его ошибка...
-- Да? Это интересно. Скажите.
-- А вотъ. Онъ потому и стоитъ, съ своимъ неразрѣшимымъ "быть, или не быть?", что никакъ не можетъ забыть своей конечной цѣли -- Жаръ-Птицы. Онъ рабѣгаетъ впередъ; онъ, за своимъ завтра, не хочетъ видѣть сегодня. А, между тѣмъ, "завтра" это... оно -- гадательно, оно -- призракъ; его, вѣдь и просто можетъ не быть; и только одно "сегодня" реально; только оно и -- фактъ. Съ нимъ вотъ и надо считаться. Жаръ-Птица, вѣдь, это -- идеалъ; и онъ недостижимъ; онъ -- только вѣха, къ которой надо итти; и надо итти, а не стоять на одномъ мѣстѣ; такъ какъ иначе -- зачѣмъ и вѣха? А что касается цѣли и смысла движенія, такъ отвѣтомъ на это -- сама дорога: она и сама по себѣ -- цѣль. Жизнь -- процессъ...
-- Ну-да; и истина тоже процессъ; и не она, не истина, дорога, а дорого-де искать ее -- истину (такъ, кажется, сказано?). Но, вѣдь, это тогда только и такъ, когда дорога не истина, когда она -- отвлеченное понятіе, абстракція, а не осязаемый фактъ, не мука, не боль, отъ которой, конечно, ни за какую абстракцію вамъ не уйти и не спрятаться...
... Я кровь и плоть --
И ими быть хочу. Какой философъ
Зубную боль перенооилъ спокойно?
А, вѣдь, они съ безсмертнымъ краснорѣчьемъ
Писали противъ рока и страданій...
...Вотъ. И для жизни не истина-процессъ нужна, не абстракція (кабинетное дѣло это), а -- счастье. А это тоже истина, но только не истина-абстракція, а истина-фактъ; такъ какъ -- что такое счастье? Счастье -- истина, вложенная въ поступокъ и отраженная, какъ ощущеніе. А поступокъ...
-- Да! Что такое поступокъ?-- встрепенулась вдругъ Плющикъ.-- Скажите.
-- Поступокъ... это -- сумма двухъ слагаемыхъ: правъ и обязанностей (такъ опредѣляютъ это). Право -- это, дескать, гарантія личности, и регуляторъ его -- честь; обязанности -- это, дескать, гарантія общества, и регуляторъ ихъ -- совѣсть. И вотъ, человѣкъ все еще никакъ не можетъ поладить съ этими двумя слагаемыми; онъ все еще никакъ не можетъ сложить ихъ. А найти эту желанную сумму и значитъ -- скомпоновать поступокъ, который и есть первый этапъ къ счастью -- вѣчной цѣли всего человѣчества, внѣ котораго оно ничего признавать не хочетъ, да и не можетъ...
-- Не хочетъ -- да, а что касается не можетъ -- нѣтъ. Въ томъ-то и дѣло...-- заволновалась моя собесѣдница,-- въ томъ-то и дѣло, что надо только на минутку какую сумѣть оторваться отъ созерцанія Жаръ-Птицы, забыть про себя, перестать быть такимъ эгоистомъ, сумѣть полюбить и пожалѣть человѣка -- и на сцену сейчасъ же выступитъ и это можетъ...
-- Вѣдь, вы же вотъ признаете однимъ изъ слагаемыхъ суммы, т.-е. поступка -- обязанности?
-- Да. Ну, и что же?
-- Какъ что? Разъ признаете, должны исполнять ихъ. Вотъ, тогда и рыцарь вашъ тронется въ путь...
-- Нѣтъ, рыцарь не тронется въ путь, милый мой докторъ! Онъ, прежде всего, запнется на этомъ словѣ -- обязанности. Рыцарь -- джентльменъ. И разъ онъ принялъ положеніе, что поступокъ -- сумма двухъ слагаемыхъ: правъ и обязанностей... Виноватъ! Вы вотъ тоже согласны съ этимъ опредѣленіемъ -- да?
-- Да,-- согласилась Плющикъ.
-- ...Разъ -- такъ, разъ -- онъ принялъ это, онъ непремѣнно изъ этихъ матеріаловъ и захочетъ изваять свой поступокъ. Захочетъ, но это незначитъ еще -- сможетъ. Потому и стоитъ, что не сможетъ... И, поди, не такъ ужъ легко и сдѣлать это -- изваять поступокъ... Въ самомъ же дѣлѣ: вѣдь, если право выливается въ словѣ -- дай! то обратно, обязанности должны выливаться въ словѣ -- на! Такъ?
-- Да.
-- Ну, вотъ, именно этого-то, т.-е.: "дай!" -- съ одной стороны, и "на!" -- съ другой,-- этого и нѣтъ на, самомъ дѣлѣ. На самомъ дѣлѣ, въ жизни и то и другое упрямо вливается въ одно слово, и слово это -- дай! А что касается на!-- нѣтъ его... Иначе говоря: обязанности -- это только фантомъ, вывѣска, за которой ровно ничего не стоитъ; это -- форма, пустая форма, которую "толкни,-- какъ сказалъ гдѣ-то Герценъ,-- и она упадетъ..." Или еще лучше: обязанности -- это тотъ казусный шлемъ Мамбрена, который, при близкомъ знакомствѣ съ нимъ, оказался простымъ мѣднымъ тазомъ, и, кажется, даже очень плохимъ тазомъ... Ну, а современный рыцарь,-- онъ не изъ Ламанча, и каковъ бы онъ тамъ ни былъ, все же, безспорно, таза, вмѣсто шелома, на голову себѣ не надѣнетъ...
-- Что вы хотите этимъ сказать?
-- А то, милый мой докторъ, что человѣкъ -- эгоистъ, неисправимый эгоистъ, и инымъ быть не можетъ; и что всякая дѣятельность его (называйте ее, какъ хотите) будетъ всегда одна и та же, она всегда -- проявленіе его личности, его вкусовъ, потребностей, его аппетитовъ; она всегда -- наслажденіе, всегда -- "дай!" -- Принциповъ нѣтъ. Я придерживаюсь отрицательнаго направленія -- въ силу ощущенія. Мнѣ пріятно отрицать, мой мозгъ такъ устроенъ -- и баста!" -- такъ говорилъ Базаровъ, который, правда, тутъ же и оговорился (это -- характерно: даже Базаровъ!) -- "Не всякій тебѣ это скажетъ, да и я въ другой разъ тебѣ этого не скажу"... Т.-е. другими словами: по этому поводу принято лгать -- я, дескать, исполняю обязанности, служу обществу, ну, и т. д...
-- Но, позвольте... Смотрѣть такъ значитъ опрокидывать всякую дѣятельность. Безспорно, она всегда -- и наслажденіе...
-- Милый мой докторъ! Ваша послѣдняя фраза построена такъ, какъ построенъ отвѣтъ жида въ "Скупомъ рыцарѣ" Пушкина:
-- Твой старичокъ торгуетъ ядомъ?
Да --
И ядомъ...
..."Старичокъ этотъ торговалъ ядомъ, но жидъ, маскируя его профессію и выгораживая себя, говоритъ это великолѣпное "и". Такъ точно и вы;-- "она всегда -- и наслажденіе"... О, нѣтъ! я противъ этого "и". Она -- всегда наслажденіе, и только наслажденіе -- да, съ этимъ я спорить не стану. Словомъ: наслажденіе не есть нѣчто попутное, случайное -- нѣтъ! Наслажденіе -- это коренной, основной и единственный стимулъ всякаго поступка; это -- та основная пружина, которая и руководитъ механизмомъ нашихъ волевыхъ отправленій. Это -- фокусъ всякой дѣятельности. И только мошеннически принято одну и ту же дѣятельность человѣка дѣлить на двѣ дѣятельности: та дѣятельность, которая полезна одной данной личности, т.-е., узко-эгоистична,-- та -- относится подъ рубрику правъ; а та -- которая, попутно (именно, попутно: "лѣсъ рубятъ -- щепки летятъ"), полезна и другимъ, всѣмъ,-- та обязанность, альтрюизмъ, и т. д... А въ сущности: и тамъ, и здѣсь -- главный и единственный стимулъ одинъ -- наслажденіе. Только одному нравится "пить кипрское вино и цѣловать красивыхъ женщинъ", а другому -- итти на костеръ за свои идеалы. Все дѣло въ тонкости организаціи, въ томъ -- что и кому нравится. Но, непремѣнно -- нравится, бередитъ, тянетъ, увлекаетъ, чаруетъ... Словомъ, служитъ подтопкой для наслажденія. Внѣ этого -- нѣтъ поступка. Старая-это истина, и настолько -- что стыдно ломиться въ эту давно ужъ открытую дверь... Но, что же дѣлать, если истина эта -- мумія, если она живетъ только въ книгахъ, а въ жизни все еще продолжаютъ парадировать "эгоисты" и "альтрюисты": и эти, послѣдніе, важно щеголяютъ въ шлемахъ Мамбрена, т.-е. съ мѣдными тазами на головахъ, и мало того -- прощеголявъ этакъ лѣтъ 20, или тамъ сколько, празднуютъ свои юбилеи... И какъ не поймутъ этого! Вѣдь, это же шулерство, настоящее шулерство! Люди эти платятъ фальшивой монетой; они въ расплату за одно "дай!" самоувѣррено говорятъ другое "дай!", т.-е. за одно наслажденіе расплачиваются другимъ наслажденіемъ; и только иногда, изрѣдка, попадаютъ комично впросакъ, какъ попалъ, напримѣръ, тотъ же Дарвинъ, когда -- помните?-- ему была прислана статья Уоллэса съ просьбой скорѣе напечатать ее,-- статья, въ которой Уоллэсъ, въ сжатомъ видѣ, говорилъ о томъ, о чемъ Дарвинъ пространно трактовалъ въ своихъ неоконченныхъ томахъ. Вы помните, что пережилъ Дарвинъ, имѣя въ виду перспективу -- не самъ уплатить по счету (т.-е.-- послужить обществу), а уступить гнетъ этой тяжелой обязанности другому -- Уоллэсу? О, повѣрьте,-- зачѣмъ лгать?-- если мы и платимъ когда чистой монетой, то развѣ только по счету въ лавку... Во всемъ другомъ -- мы судорожно наслаждаемся, и намъ -- "лѣтошній снѣгъ" всѣ эти, другіе. Вы скажете -- да, но Дарвинъ -- великій труженикъ мысли, и ему не легко дались его наслажденія. Вѣрно. Ну, а развѣ легко далось наслажденіе -- отравлять себя алкоголемъ тому же, хотя бы, Мармеладову? Вспомните его страшную исповѣдь въ кабачкѣ. Вѣдь, это же -- сплошная драма... И, мало того; трудъ Дарвина, помимо прямого наслажденія любимаго дѣла, косвенно облегчался и тѣмъ, что онъ, какъ-ни-какъ, а любовался собой; не могъ же онъ, въ самомъ дѣлѣ, не знать, или по крайней мѣрѣ не слышать, что онъ -- геній. А Мармеладовъ самъ себя и, сознательно, величалъ "соромникомъ"; онъ носилъ страшную драму въ душѣ, хорошо сознавая, что онъ -- воплощенный ужасъ семьи; что онъ -- негодяй; что онъ загубилъ жизнь своихъ близкихъ; и онъ былъ страшенъ этимъ своимъ сознаніемъ, оборванный, грязный, съ отекшимъ лицомъ, съ трясущимся тѣломъ... Онъ -- мученикъ... И не легко дались ему его наслажденія... Знаю, знаю (отвѣтъ обычный): наслажденія Мармеладова заставили харкать кровью жену, голодать дѣтей, толкнули Соню на улицу; а наслажденія Дарвина вывели насъ -- цѣлый міръ -- на дорогу къ свѣту и знанію... Да. Ну, и что же? А я у васъ вотъ что спрошу: скажите, что если бы... ну, тотъ же великій Колумбъ, положимъ, поѣхалъ бы и ничего не нашелъ бы и вернулся бъ съ пустыми руками? Что онъ -- былъ бы великъ? Мы знали бы имя его?.. А въ сущности, онъ сдѣлалъ бы то же, вѣдь, самое,-- онъ проявилъ бы, вѣдь, ту же мощь воли! Онъ тоже "рубилъ" бы свой "лѣсъ", и не было бъ только -- чего?-- "щепокъ"... Ну, и что же -- да-здравствуютъ "щепки"?-- О, я съ охотой примкну къ этому хору -- да-здравствуютъ! Да-здравствуютъ люди, которые умѣютъ такъ "рубить", что "щепки летятъ"... Но, въ то же время, диѳирамбъ этимъ щепкамъ ничуть не мѣшаетъ мнѣ видѣть и знать, что щепки -- щепками; а все же -- Дарвинъ, Колумбъ и тотъ же пьяненькій Мармеладовъ -- всѣ -- если и "рубятъ", то "рубятъ" потому только, что имъ это пріятно, нравится, что всѣ они наслаждаются; что всѣ они, разными голосами, правда, но говорятъ одно: "дай!" Что всѣ они -- эгоисты. Спѣшу оговориться: ничего въ этомъ страшнаго нѣтъ, и я всячески далекъ отъ наивной мысли господъ метафизиковъ -- гнать принципъ наслажденія, какъ антиморальный и эвдемонистическій, изъ дѣятельности человѣка. Я только констатирую старую, какъ міръ, истину. Личное счастіе -- конечная цѣль и стимулъ всякаго поступка. И какъ нельзя (не за что) кричать: "виватъ!" тому, кто влюбленъ въ свою милую, хотя результаты этой любви и скрытыя цѣли ея громадны (она продолженіе рода человѣческаго), такъ точно нельзя и, расцѣнивая съ этической точки зрѣнія дѣятельность человѣка, видѣть разницу тамъ, гдѣ ея нѣтъ,-- нельзя брать критеріемъ этой дѣятельности ея результаты. Это ключъ, но отъ другой двери. Безспорно: Колумбъ Колумбъ, а Мармеладовъ -- Мармеладовъ; но въ данномъ случаѣ и тотъ, и другой -- равно эгоисты.
-- Итакъ, обязанностей нѣтъ?-- неожиданно какъ-то спросила вдругъ Плющикъ.
-- Нѣтъ. А, значитъ, и формула наша: поступокъ -- сумма двухъ слагаемыхъ... и т. д" формула эта -- химера. Нѣтъ этихъ слагаемыхъ, сть одна только алчная воля, которая и проявляетъ себя, подъ хлыстомъ наслажденія. И когда она проявляетъ себя естественно, т.-е. не оскорбляя природу и не нарушая интересовъ другихъ, тогда она и есть право. А обязанности... ихъ просто нѣтъ и быть не можетъ. Предъ кѣмъ? въ чемъ? за что?... Какъ: въ чемъ и за что?-- спроситъ рыцарь:-- вѣдь, я "руки въ крови обагряю", я "погружаюсь въ тину нечистую", я "ликую", я "праздно болтаю"...-- А! вотъ въ чемъ дѣло! Вотъ, мы и договорились. Рыцарю нужно мыло, чтобъ смыть "кровь" и "тину", и онъ выдумываетъ разныя щелочи -- обязанности, альтрюизмъ, и т. д.; онъ лѣзетъ, какъ наивная мать, къ ребенку, которому больно, съ конфетами,-- къ своимъ жертвамъ (жертвамъ своего насилія) съ конфетами "христіанской любви" и милосердія... Я, дескать, и "руки въ крови, обагрилъ", но не горюй, моя жертва: поступокъ... это, вѣдь, сумма двухъ слагаемыхъ -- правъ и обязанностей; и я исполню эти обязанности, я -- альтрюистъ... И идутъ всевозможные экивоки на Назаретъ, на Царство Божіе (кто -- во что гораздъ...), на науку, искусство, музыку даже (да -- въ послѣднее время мы и въ аккордахъ даже ухитрялись быть альтрюистами) -- и торопливо, на минутку, рыцарь слѣзаетъ съ страшной, запряженной людьми, "повозки" (помните: у Беллами?) помазать мазью натруженныя ярмомъ раны тому, кто запряженъ,-- и рыцарь доволенъ. Поступокъ... это вѣдь, сумма двухъ слагаемыхъ... Да. И одно изъ этихъ слагаемыхъ -- шлемъ Мамбрена, т.-е., виноватъ! мѣдный тазъ, въ которомъ ты и щеголяешь, почтенный Гидальго! Ты доволенъ. Ты выполнилъ долгъ свой ты расплатился, ты раздобылъ мыла и омылъ свою "кровь", свою "тину"... Но, зачѣмъ же ты съ такимъ ужасомъ, какъ леди Макбетто обнюхиваешь свои омытыя руки? Что -- кровью все пахнутъ? "не вымоешь, почтенный Гидальго! Вѣдь это -- "на насъ и на дѣтяхъ нашихъ"... Не нужно, повѣрь, и конфетъ, съ которыми ты лѣзешь, тому, кто "нагъ и голоденъ" -- онъ хлѣба проситъ, не лакомствъ. И не мазей твоихъ, не любви и милосердія, а правъ, человѣческихъ правъ, правъ, которыми располагаешь и ты, требуетъ и молитъ тотъ, кто запряженъ въ ярмо... И вотъ есть рыцари, которые въ этихъ конфетахъ и мазяхъ видятъ отвѣтъ (это -- тѣ которые щеголяютъ въ мѣдныхъ тазахъ и празднуютъ юбилеи своихъ подвиговъ,-- по Сенькѣ и шапка, конечно), и есть рыцари, которые хорошо понимаютъ что все это -- вздоръ; что шлемъ этотъ -- тазъ; что конфеты и мази -- цинизмъ; что ни въ "повозкѣ" сидѣть, ни въ ярмо запрягаться они равно не могутъ; что утѣшать себя красиво сказанными сарказмами по адресу "ничтожнаго племени", которому "свершить ничего не дано", вѣчно нельзя... И цѣлый рядъ страшныхъ загадокъ терзаетъ имъ грудь... И вотъ, именно эти-то рыцари и стоятъ, лицомъ къ лицу съ распутьемъ трехъ страшныхъ дорогъ, съ неразрѣшимымъ вопросомъ -- куда?... Истина, которую они знаютъ, и которая всегда, ежеминутно, говоритъ имъ свое непререкаемое: "Вотъ я!", она-то и есть тотъ "коршунъ", о которомъ говоритъ красиво безумный Ницше, "коршунъ", который терзаетъ печень Прометеевъ культуры"...
Помню: я говорилъ тихо, мнѣ мѣшало мое запухшее горло, но это только усиливало впечатлѣніе сказанныхъ мною словъ; это придавало имъ большую искренность...
Лицо моей собесѣдницы было взволновано. Но, не оно, не лицо это, не то, что рѣчь моя волнуетъ слушателя -- нѣтъ, меня согрѣвала другая острая, злобная радость: я словно бы, доѣхалъ кого-то, словно бы кого-то припиралъ къ стѣнѣ... И будь это въ другое время, будь я здоровъ, я бы дрожалъ, вѣроятно, отъ этой злобствующей и мстящей кому-то радости; но сейчасъ -- "остывшая музыка" формы,-- а я не отрывался отъ ней, я какъ бы осязалъ ее,-- смягчала мое настроеніе, вплетая въ него свѣтлые, мягкіе тоны, и злобное, мстящее чувство къ кому-то выливалось въ почти добродушный смѣшокъ, который дрожалъ гдѣ-то скрыто внутри,-- тамъ, гдѣ роились и мысли...
Плющикъ сидѣла, потупившись.
-- Итакъ,-- начала она, очнувшись, словно отъ захватившихъ ее мыслей:-- въ короткихъ словахъ -- что же?
-- Въ короткихъ словахъ...
-- Постойте. Вы не устали?
-- Нѣтъ. Въ короткихъ словахъ (если я только сумѣю...), вотъ что. Жизнь -- наслажденіе. И наслажденіе это -- единственная цѣль и оправданіе жизни. Я живу потому, что хочу жить. Внѣ этого хочу жизнь теряетъ всякій свой смыслъ, какъ людо, которое нельзя ѣсть. И далѣе. Жизнь -- это единственно безспорное (тутъ ужъ иглы не подточишь!) право всего существующаго, право, которое съ нимъ пришло, съ нимъ и уйдетъ. "Суть нашего существа,-- говоритъ Карлейль,-- то, таинственное, что называетъ само себя "я" -- есть дыханіе неба",-- "Кудряво сказано!" Ну, такъ вотъ: я ни у кого не просилъ этого "дыханія", и, стало-быть, ни предъ кѣмъ за него не обязанъ. А если небу, которому угодно было "дышать" на меня, нужны проценты, то пусть бы раньше оно и договорилось со мной по этому поводу, пусть бы вошло въ сдѣлку -- такъ и такъ, молъ... И вопросъ еще -- принялъ бы, нѣтъ ли я эти условія. Сейчасъ во мнѣ говоритъ одно ненасытимое чувство -- жажда наслажденія. И вотъ, оно-то, и только оно, и толкаетъ меня быть дѣятельнымъ. Дѣятельность эта выливается въ поступки; а эти, послѣдніе,-- тотъ единственный процентъ, который плачу я, но плачу самъ себѣ. Кредиторъ мой, это -- я. Или -- какъ говоритъ пророкъ Софоній;-- "Я -- и никого нѣтъ кромѣ меня". Это -- моя законная, никѣмъ и ничѣмъ неотъемлемая рента. Вы, конечно, можете судить и даже осуждать меня, если только можно ставить въ упрекъ, или похвалу мнѣ -- большую, или меньшую грубость, или тонкость моей организаціи, въ которой я такъ же повиненъ, какъ въ цвѣтѣ моихъ волосъ, или величинѣ моего носа. Моя внутренняя организація, это -- мое "я" а оно "дыханіе неба". Къ нему и апеллируйте. Единственно, что вы еще имѣете право дѣлать съ моимъ "я", это -- считаться съ нимъ. И если вы настолько уже правоспособны и совершеннолѣтни, что овладѣли рычагомъ машины и сами (сознательно) "дѣлаете исторію",-- вы можете тренировать мое "я", т.-е. давать ему подходящую форму, въ которой оно и сформируется. Можно, конечно, и самому записаться въ портные и, вооружась ножницами, одѣть самому себя въ желанный, продиктованный вкусомъ костюмъ, забывая, что дѣло не въ томъ, чтобы такъ или иначе драпировать свое тѣло, а въ томъ, чтобы имѣть это тѣло (а ужъ костюмъ-то, конечно, сошьется!) -- можно, но затѣи подобнаго рода всегда оканчивались классическимъ "кафтаномъ" Тришки, въ которомъ, на нашихъ глазахъ и съ такимъ настойчивымъ упорствомъ, рядится нашъ во-Христѣ юродствующій графъ Левъ Толстой. Хромалъ на эту же ногу и Писаревъ... Кстати: не приходило ли вамъ въ голову, что какъ много вообще точекъ соприкосновеній у этихъ, казалось бы, совсѣмъ уже различныхъ людей -- а? Оба начали съ франклиновскихъ таблицъ, т.-е. съ охорашиваній; оба они страстны, прямолинейны, однобоки, самоувѣренны; оба -- подъ руку съ истиной, и оба --
... Ищу уздечки -- нѣтъ, уздечки.
Какъ взвился, какъ понесъ меня --
И очутились мы у печки..
... и подо мной
Не конь, а -- старая скамья...
-- Но, позвольте, вы уклонились. Скажите: какъ же быть рыцарю,-- тому, который "руки въ крови обагрилъ?" -- тихо, почти шепча, спросила Плющикъ.
-- Не знаю, милый мой докторъ. Не знаю. Рыцарь пытался найти себѣ выходъ, онъ измыслилъ "обязанности", надѣясь погасить ими долгъ. Но, измыслить -- не значитъ создать. Его выдуманное "на!" звучитъ невыдуманнымъ "дай!" И -- "имѣющій уши слышать, да слышитъ это"... Рыцарь хотѣлъ выпрыгнуть изъ себя; онъ искалъ подвига и жаждалъ кары; онъ осудилъ себя самъ, но -- "судомъ неправеднымъ",-- да! Желая покарать щуку, онъ бросилъ ее въ... воду. Бѣдная щука!... Драматизмъ положенія рыцаря въ томъ, что онъ пытается одно вѣроломство исправить другимъ вѣроломствомъ. Но, вѣдь, это только въ пословицѣ такъ -- "клиномъ -- клинъ выгоняютъ"; въ жизни бываетъ обратно: одна ошибка влечетъ за собою другую ошибку, и такъ -- безъ конца... Такъ вотъ, и рыцарь: онъ поступилъ уже разъ вѣроломно -- онъ оскорбилъ природу -- онъ "обагрилъ руки въ крови", и хочетъ теперь смыть эту "кровь" -- ищетъ мыла, т.-е. силится научиться говорить "на!" забывая, что если это, можетъ быть, и языкъ неба, то во всякомъ случаѣ не языкъ земли, гдѣ говорятъ только: "дай!" "дай!" и "дай!"... Что дѣлать,-- ротъ такъ устроенъ. Одинъ русскій мыслитель сказалъ: "человѣкъ побѣдилъ природу, потому что понялъ свою зависимость отъ нея". Вотъ это-то и надо помнить...
-- Но, вѣдь, разъ это такъ, надо же и не оскорблять природу -- "не обагрять руки въ крови"... Вотъ и отвѣтъ вамъ, вотъ, вамъ и выходъ-- запальчиво проговорила Плющикъ -- и щеки ея вспыхнули...
-- Да, вотъ и отвѣтъ. Какъ видите за немногимъ и дѣло стало. Надо только "руки въ крови не обагрять"... Вы, что же, умѣете дѣлать это? И я не говорю уже о прошломъ ("быль молодцу не укоръ") можно, вѣдь, и просто забыть это прошлое, стереть этотъ безконечно-длинный счетъ и начать снова -- да?...-- (Плющикъ молчала.) -- Или нѣтъ! Зачѣмъ стирать! Все равно -- не сотрешь, вѣдь... Не надо! Мы лучше это -- въ наслѣдство грядущему оставимъ,-- тому грядущему, что, когда-то и гдѣ-то, на "кисельныхъ берегахъ молочныхъ рѣкъ", "раскуетъ мечи на орала". Имъ тамъ, этимъ счастливцамъ, скучно, вѣдь, будетъ. Какъ ни вертись, а картина тогда и каpтина, когда она -- свѣтъ и тѣни... Съ одной бѣлой краской ее не напишешь. Такъ вотъ: на палитру этого-то грядущаго мы и бросимъ "тѣнь нашего вѣка"... И, Богъ мой, сколько они тамъ гамлетовскихъ плащей нашьютъ изъ этой "тѣни"! Нѣтъ, вѣдь, хуже и горше ошибки, какъ въ прошломъ: ее не исправить! Нѣтъ тяжелѣй и вины, какъ передъ мертвымъ: съ нимъ не помиришься! Да -- даже сейчасъ вотъ, въ разрѣзъ съ оглушающей симфоніей нашего сегодня (на что ужъ, кажется, громко!), а все -- нѣтъ-нѣтъ -- и доплыветъ мелодія воплей издалека... А тамъ-то -- на фонѣ ихъ довольства и счастья -- это будетъ звучать посильнѣе! О, мы дошлемъ къ нимъ изъ ихъ "далека" эффектную музыку... Не знаю я: на какое "распутье" заѣдетъ ихъ рыцарь (да и будетъ ли еще живъ этотъ рыцарь? Не съѣстъ ли къ тому времени ржавчина его тяжелыхъ, эффектныхъ доспѣховъѣ); но, во всякомъ случаѣ, какъ бы тамъ ни было, а мы на нашихъ станкахъ соткемъ имъ хорошій плащъ Гамлета: въ грязь лицомъ не ударимъ...
Жизнь и движенье
Въ вѣчномъ просторѣ...
Такъ на станкѣ проходящихъ вѣковъ
Тку я живую одежду боговъ...
...Какъ говорить Фусту духъ -- портной Олимпійцевъ. Ну, а разъ уже тамъ -- на Олимпѣ -- мѣняютъ костюмы,-- мы и подавно. А можетъ быть, да и скорѣе всего,--финалъ будетъ проще. Не помню я,-- гдѣ Бальзакъ, мимоходомъ (а онъ всегда такъ), роняетъ съ пера брилліантикъ -- мысль, что "пески африканскихъ пустынь", это -- "пепелъ неизвѣстныхъ намъ, давно пoгибшиxъ умственныхъ центpовъ, въ родѣ Лондона, Венеціи, Парижа, Рима"...-- Къ этому-то "пеплу" присоединимъ, вѣроятно, со временемъ, и мы свой пепелъ... А тамъ -- и опять: "живъ-живъ, курилка..." Вѣчная сказка про "Бѣлаго Бычка", которая въ сущности -- типъ всякой исторіи. И -- знаете, что?-- сообрaженія подобнаго рода, это -- десертъ ко всякому размышленію. У меня, по крайней мѣрѣ у многихъ (я наблюдалъ, всматривался), это -- вѣчный камень за пазyхой...
Разговоръ оборвался.
-- Скажите: вы -- какъ -- непремѣнно рѣшили уѣхать?
-- Непремѣнно.
-- А зачѣмъ?
-- Какъ вамъ сказать... Лучше такъ будетъ. Мнѣ надо побыть одному. И долго: годъ, два; можетъ быть, даже и больше. Я начинаю испытывать странную отчужденность къ людямъ. Когда я говорю съ кѣмъ, меня мало-по-малу охватываетъ такое непреодолимое отвращеніе къ моему собесѣднику и къ тому, о чемъ говоримъ мы (вѣдь, мы же лжемъ оба!), что я едва могу сдержать себя, и напряженно слѣжу за своимъ лицомъ, стараясь придать ему соотвѣтственное выраженіе -- вниманія, интереса, смѣха... Ну, вотъ -- какъ на сценѣ. И когда эта бесѣда затягивается (иногда это -- пытка цѣлаго дня...), и занавѣсъ, наконецъ, падаетъ, т.-е. я остаюсь однимъ,-- я, мало того, что разбитъ, это бы еще ничего,-- но, я начинаю испытывать нѣчто совсѣмъ необычное -- странную и очень мучительную усталость лица (актерамъ это, вѣроятно, знакомо): это -- когда лицо деревенѣетъ и словно не ваше, чужое... Это -- мучительно. И, что особенно дурно, усталость эта не скоро проходитъ. А такъ -- ляжешь въ подушку лицомъ, охватишь его, чтобъ только не слышать этой тупой, ноющей боли и лежишь... Лучше всего, конечно, уснуть. Но, вѣдь, "къ несчастью, не всякому спится"...
-- И давно это такъ?
-- О, да. И сперва меня пугало это мое состояніе: я опасался, что я не совсѣмъ здоровъ... А потомъ я и привыкъ; да и... не въ этомъ совсѣмъ, не въ здоровьѣ здѣсь дѣло...
-- Я тоже, значитъ, стѣсняю васъ?-- насторожилась моя собесѣдница.
-- Нѣтъ; вы не стѣсняете. Вы -- другъ мнѣ.
-- Что?-- усмѣхнулась она:-- женщины и вообще, поди, не стѣсняютъ?
-- Меньше...
-- Что такъ?
-- Слишкомъ онѣ еще (какъ бы это сказать?) -- дѣвственны, цѣльны, изъ одного куска сдѣланы. Онѣ -- или вовсе не лгутъ, или лгутъ, но совсѣмъ ужъ по-дѣтски, наивно... Да и вообще -- цѣли у нихъ вовсе другія, болѣе близкія... Оттого...
-- Словомъ: не доросли еще онѣ, не поднялись до "рыцаря", да?
-- Наоборотъ -- не упали и не изолгались еще до "рыцаря". Вотъ. Безспорно: "обагряютъ руки въ крови" и онѣ (можетъ быть, даже и больше); но, или не видятъ этого,-- тогда съ ними вовсе легко; или и видятъ, но, какъ-то по-своему, чисто по-женски, относятся къ этому; не знаю я -- какъ (онѣ умѣютъ это), но только, во всякомъ случаѣ, не такъ, какъ мы. Онѣ никогда не развязываютъ, а разрубаютъ узелъ, не мечомъ Александра, конечно, но разрубаютъ... Мы не умѣемъ такъ. У насъ вонъ -- одни Александры такъ...
-- Слушайте. Я, можетъ быть, и наивный вопросъ предложу вамъ, но... Словомъ, если это не входитъ въ кругъ нашей бесѣды. вы такъ и скажите. Вотъ что... (Она все еще колебалась.) -- вы никогда не любили?
-- "Я -- плоть и кровь"... Какъ нѣтъ! Любилъ, конечно. Давно -- юношей... А потомъ (это было ужъ совсѣмъ недавно),-- я вамъ, какъ на духу, каюсь,-- близко подходилъ, касался почти этого чувства, но струсилъ и -- не постучалъ въ дверь храма... И, знаете, два раза подърядъ такъ... Гете, помнится, устами,-- если не ошибаюсь -- Вернера говоритъ; "Когда намъ себя недостаетъ, намъ всего недостаетъ"... Ну, а я вотъ, именно и боленъ этимъ минусомъ; ищу самого себя, такъ какъ очень и очень непрочь познакомиться съ этимъ "пріятнымъ незнакомцемъ". Гдѣ ужъ тутъ, Елена Владимировна, среди такихъ курьезныхъ поисковъ, возиться съ другой психикой! Впору со своимъ добромъ справиться. Знаете, когда человѣку стыдно, онъ прячетъ свое лицо, а не показываетъ. А полюбить, вѣдь, это -- что?-- распахнуться. Вотъ, дескать, каковы мы -- любуйтесь! А это -- страшно... Ахиллесъ молчалъ и пряталъ свою уязвимую пяту. И въ этомъ смыслѣ, мы всѣ -- Ахиллесы. Покажи эту "пяту", а потомъ и -- "прости мнѣ твои проступки"... Не помню я, кто это выдумалъ, но только это очень удачно сказано. Я вотъ, подумалъ-подумалъ, и понялъ, что я не прощу. Некрасовъ, такъ тотъ, если помните, не умѣлъ простить любимой женщинѣ своихъ неудачъ, и когда приходилъ къ ней голодный, усталый, измученный, и она старалась ободрить его и утѣшить, онъ начиналъ ненавидѣть ее. Картина! Но, вѣдь, то неудачи только, а... есть подвиги и почище. Словомъ, я струсилъ и сталъ "спиной къ земному солнцу"...
-- Хорошо. Но, вѣдь, это -- теперь такъ. А раньше? Или вы и тогда тоже -- семь разъ примѣривали, чтобы разъ отрѣзать?
-- Семь разъ примѣривали?-- усмѣхнулся я.-- Можетъ быть, и тогда такъ, если вы только удачно выразились... "Примѣривать" -- но, вѣдь, это значитъ -- разсуждать; а я не разсуждалъ, я чувствовалъ. Подойти ночью къ обрыву и, вдругъ, сразу, почувствовать всѣмъ существомъ своимъ, что -- шагъ "и съ бурею братомъ назвался бы я"... Нѣтъ! это не значитъ "примѣривать"... Но, виноватъ, все это -- по адресу того случая, когда я сталъ "спиной къ земному солнцу"; а тогда, юношей, я былъ смѣлѣе, и постучалъ въ дверь храма...
-- Ну, и что-же? вамъ, отворили?
-- Не знаю ужъ, право; отворили ли, самъ ли я отворилъ эти двери, но только я побывалъ тамъ...
-- И..?
-- ..."И вотъ, въ пустынѣ я живу, какъ птицы -- даромъ Божьей пищи"...
-- И вы какъ -- находите, что этакъ лучше, удобнѣй?-- сухо, почти строго, спросила моя собесѣдница.
-- "Удобнѣй" это въ моихъ устахъ звучало бы немножко грубо; а вотъ, что касается "лучше" -- да,--
... Мнѣ тварь покорна тамъ земная,
И звѣзды слушаютъ меня,
Лучами радостно играя...
-- Валентинъ Николаевичъ, вы это какъ? серьезно?
-- Да, Елена Владимировна, я это -- серьезно. Храмъ-то, конечно, храмъ; и жилецъ въ немъ -- богъ; да бѣда въ темъ, что не всякому приходится созерцать этого бога. Мнѣ не пришлось вотъ... Ну, а безъ бога, храмъ -- холодное зданіе. Сыро въ немъ, пусто; льдомъ и тѣнью склепа дышатъ эти угрюмые, гулкіе своды... Я почтительно вышелъ и затворилъ за собою дверь. Можетъ быть, что и не въ тѣ двери стучалъ я; очень возможно (такъ, вѣдь, всегда и бываетъ), что я прошелъ мимо многихъ дверей, за которыми меня, ожидало и нѣчто другое -- не знаю... Со мной было то, что было. Это я ужъ изъ другой книги читаю. То все было по части "ума холодныхъ наблюденій", а теперь -- страница изъ "сердца горестныхъ замѣтъ"... "Сказывать, свѣтлый царь?"...
-- Пожалуйста. Я слушаю.
-- ..."Это случилось въ послѣдніе годы могучаго Рима".... т.-е. мнѣ и двадцати лѣтъ не было, когда я постучалъ въ двери храма. Какъ видите (а мнѣ уже тридцать), давно это было...
... Дни проходятъ; время льется:
Вѣчный ткачъ мотаетъ нить...
... И есть что-то жуткое въ этомъ вѣчномъ мотаніи. Помните слова Мефистофеля? "Прошло? Вотъ звукъ пустой! Прошло и не было -- равны между собой"...-- И, знаете, мнѣ тоже иногда кажется, что ничего этого не было. Это тѣмъ болѣе такъ, что ея уже нѣтъ: она умерла. Страшная фраза того же Мефистофеля: "часы стоятъ"....-- фраза, отъ которой я всегда содрогаюсь, она -- покрыла ее... Странная это была дѣвушка, совсѣмъ странная. И я вотъ, даже не знаю -- какая. Я такъ и не разгадалъ ее. Можетъ быть, и разгадывать было нечего ("ларчикъ просто открывался"), рѣшать не берусь: я не открылъ. Она скользнула, какъ ртуть, между пальцевъ, оставивъ по себѣ впечатлѣніе чего-то холоднаго, бѣгучаго... Красива она была -- да, это я знаю; и то-не всегда. Бывали дни, недѣли, мѣсяцы даже, когда она казалась совсѣмъ некрасивой, даже уродливой. Значитъ, было же нѣчто такое, что освѣщало ее; но -- что? не умѣю сказать вамъ: не знаю. Она была высокая, хрупкая, съ гибкимъ, словно, безкостнымъ тѣломъ. Глаза хороши были, волосы.... Особенно -- волосы... курчавые, съ чудными извивами, капризные и непокорные... Глаза были большіе, сѣровато-голубые, и все, словно, приглядывались и разсматривали меня... Разсматривалъ тоже и я. И дальше этого взаимнаго разсматриванія мы не пошли. Т.-е. мы и пошли, и далеко пошли; но, это ничуть насъ не сблизило: мы оставались чужими другъ другу. Мы съ перваго и до послѣдняго шага боролись, молчаливо, но боролись. Мы словно, задались цѣлью -- мучить другъ друга, и умѣли дѣлать это. А потомъ, сразу, какъ-то смекнули, что это совсѣмъ не нужно -- и разошлись...
...Вотъ, и все. Я унесъ съ собой впечатлѣніе какой-то холодной обиженности, недоумѣнія и полнѣйшей ненужности всего, что было. И когда я вспоминаю о ней (рѣдко!) -- предо мною упрямо встаетъ одна и та же картина. Осень. Поѣздъ, громыхая, бѣжитъ, отзванивая, правильно чередующійся ритмъ по рельсамъ. Кругомъ -- скучныя пустыя жнивья, гребни которыхъ, какъ волны катятся мимо вагона. Вдали городъ. Надъ нимъ, въ одномъ мѣстѣ, свинцовое небо разверзло сплошную пелену тучъ, и въ эту дыру врывается золотой радостный снопъ лучей -- и крыши, дома, заостренные шпили церквей дрожатъ и сверкаютъ... И все это уходитъ отъ насъ. Мы словно падаемъ въ холодную, сырую, мутную даль... И мнѣ все кажется, что счастіе, что-то свѣтлое, радостное, какъ этотъ снопъ лучей надъ городомъ, оно -- тамъ, позади; что я ухожу отъ него. Большіе, холодные глаза моей спутницы леденили меня этимъ разсматривающимъ взглядомъ. Мы были одни -- въ купэ. Я придвинулся ближе и заговорилъ съ ней. Мнѣ такъ хотѣлось разбить этотъ, городящій насъ, ледъ, хотѣлось сумѣть перестать быть однимъ, вѣчно однимъ... И я жадно ломалъ этотъ ледъ, и чѣмъ больше ломалъ, тѣмъ яснѣй и яснѣй становилось, что его не сломать; что за этой, внѣшней стѣной, которую легко опрокинуть (она -- вопросъ такта, недовѣрія, настороженности), есть и другая -- скрытая, и что за той, скрытой, есть и еще, еще болѣе скрытая, и такъ безъ конца... Мнѣ стало жутко. Знаете, человѣкъ, всякій человѣкъ -- загадка, и загадка страшная. Что въ немъ таится? О чемъ это онъ такъ иногда сосредоточенно думаетъ одинъ, съ этимъ странно-мерцающимъ взглядомъ? Чему улыбается онъ? Чему хмуритъ брови? И отчего это онъ такъ иной разъ испуганно вздрагиваетъ?.. Спросите -- о, онъ ни за что вамъ не скажетъ. И знаете, что? (вотъ, это-то и страшно въ немъ!) онъ и не сумѣетъ сказать: онъ не знаетъ. Да, онъ знаетъ себя меньше, чѣмъ вы его знаете; онъ только прислушивается и только догадывается о томъ, что онъ такое собою представляетъ; да и то -- урывками, смутно. И эта неспособность его -- знать себя (кто знаетъ...) не есть ли она и нѣчто желательное? Въ самомъ дѣлѣ: отчего это люди, когда они долго бываютъ одни (узники), отчего они сходятъ съ ума? Не оттого ли, что тамъ, въ своихъ казематахъ, они приручили къ себѣ того демона, который раньше таился внутри ихъ, боялся выйти наружу, а потомъ осмѣлѣлъ и -- снялъ маску? Страшный собесѣдникъ!..
Гейне гдѣ-то разсказываетъ, что, среди моряковъ, существуетъ повѣрье о добромъ духѣ, геніи всякаго корабля -- Хлопотунѣ, который любитъ и бережетъ свой корабль, предупреждаетъ о порчѣ, хлопочетъ о томъ, чтобы въ трюмѣ былъ лучше разложенъ грузъ (а это важно), защищаетъ корабль отъ опасностей, и никто не видитъ его. Но, разъ увидали его, разъ показался онъ -- кораблю грозитъ вѣрная гибель. Хлопотунъ садится на руль, ломаетъ его и исчезаетъ... И вотъ -- нѣчто подобное таится и въ каждомъ изъ насъ. Мы тоже не видимъ нашего демона; онъ также хлопочетъ о насъ; и точно такъ же, разъ онъ выходитъ наружу, мы погибаемъ: онъ ломаетъ руль нашего разума... Я немножко разбрасываюсь. Мнѣ пора бы вернуться въ вагонъ, но... Вы не устали слѣдить за мной?
-- Нисколько. Пожалуйста.
-- Мнѣ нужны краски, а онѣ -- за стѣной вагона. Иногда, вѣдь, ассоціаціи нашихъ представленій такъ своеобразно-капризны... У меня вотъ (тамъ, гдѣ-то, въ мозгу), хранится, словно, альбомъ, въ которомъ оттиснуты образы прошлаго. И я очень люблю листать свой альбомъ, всматриваться въ эти трепетные негативы былыхъ впечатлѣній. И есть что-то невыразимо-мучительное, грустное въ наслажденіи -- рыться въ этой кладовой.
Иногда, вѣдь, пустякъ, подробность, какая-нибудь вздорная мелочь: рисунокъ ковра, колеблемая вѣтромъ штора, освѣщенный во время заката темный, скрытый уголъ вашей комнаты, какой-нибудь звукъ, обрывокъ фразы, скрипъ вентилятора,-- все это будитъ въ душѣ рядъ представленій, до боли щемитъ грудь, и -- что особенно странно -- иногда однимъ штрихомъ уясняетъ вамъ цѣлый порядокъ явленій...
Такъ вотъ: одна изъ этихъ иллюстрацій пришлась и къ вагону. И не только къ вагону, а и всякій разъ, какъ я начинаю ломать ледъ (а я, къ слову сказать, никогда и ни въ чемъ не сломалъ его), всякій разъ мнѣ вспоминается одна и та же картина. Не знаю, право, сумѣю ли я передать ее вамъ, сумѣю ли расположите какъ слѣдуетъ, краски (это, вѣдь трудно, но на меня она производитъ гнетущее впечатлѣніе...
... Давно это было. Мнѣ было лѣтъ десять, и я учился въ первомъ классѣ гимназіи. Стоял.ъ я на квартирѣ съ однимъ гимназистомъ, мальчикомъ, лѣтъ 15, нѣкіимъ Гуковскимъ. Онъ былъ сирота. Семья, у которой стояли мы, состояла изъ однѣхъ женщинъ, и, помню, на насъ онѣ не обращали никакого вниманія. Мы были свободны, какъ птицы. Какъ сейчасъ, вижу я нашу комнату: узкая, длинная, съ однимъ окномъ на западъ, она была передней сoсѣдняго, незанятаго квартирантами дома; и на меня (особенно по ночамъ) наводили прямо ужасъ эти пyстыя, гулкія комнаты. Пpоснешься, бывало, и ужъ не скоро оторвешься отъ жуткаго сознанія, что вотъ, тутъ, сбоку, черезъ тонкую стѣну, тянутся молчаливыя и темныя, какъ склепъ, комнаты... Кто жилъ въ нихъ? Кого это ждутъ онѣ, эти гробы? Когда, что-то стукнетъ въ нихъ, скрипнетъ половица: ходитъ кто-то... А то, вѣтеръ разыграется къ ночи и завоетъ въ печныхъ трубахъ -- и кажется: плачетъ кто-то, голоситъ въ пустомъ, мертвомъ домѣ... Я ненавидѣлъ этотъ домъ, эти комнаты.
... Въ свободное отъ уроковъ вpемя,-- вечерами больше -- мы съ Гуковскимъ таскались по городу. Вотъ разъ, зимой мы отправились за городъ -- пробовать ружье, котоpое, не помню ужъ гдѣ, раздобылъ Гуковскій. Съ нами былъ еще одинъ незнакомый мнѣ гимназистъ Афанасьевъ,-- угреватый, рыжій, вѣчно сосущій мятую папироску, юноша. Вечерѣло, когда мы миновали заставy, острогъ, пороховые склады, вышли въ поле, спустились въ лощину и стали стрѣлять. Мѣшающая темнота наступающей: ночи,-- сырой и вѣтреной февральской ночи, надвигалась на насъ и залегала въ лощину. Горизонты были не видны, а такъ -- какая-то сѣроватая муіъ окружала насъ... Холодно было, скучно. Жидко и глухо громыхали выстрѣлы, пронзая тонкой, красноватой иглой огня эту муть сумерекъ. Городъ былъ далеко. Кругомъ пусто. И наши фигурки жалко терялись въ этой пустынѣ. Я чувствовалъ себя одинокимъ, забытымъ, покинутымъ. Сопутники мои были старше меня, большіе, и я былъ неинтересенъ имъ. Мнѣ вотъ и стрѣлять даже не дали. "А ну, какъ уйдутъ они, и бросятъ меня, и я останусь одинъ здѣсь?" думалось мнѣ, и жуткое чувство своей одинокости, заброшенности, ненужности, жалости къ себѣ и страхъ передъ этой громадой внѣшняго охватилъ меня... Чувства эти, во всей своей полнотѣ и выразительности, тогда въ первый разъ легли мнѣ на грудь; они подкрались ко мнѣ тамъ -- въ этой глухой, снѣжной лощинѣ; и, какъ ни странно это, съ тѣхъ поръ они уже не разставались со мной; они словно, свили гнѣздо себѣ въ дѣтской груди и притаились до времени. И всегда, даже въ минуты довольства и радости, стоитъ мнѣ только сосредоточиться и прислушаться: здѣсь, дескать?-- и во мнѣ безъ словъ отзовется: да -- здѣсь...
...Но, виноватъ: я опять уклонился. Возвращаясь домой, мы пошли проводить Афанасьева, и попали въ совсѣмъ незнакомыя улицы -- пустыя, мрачныя, молчаливыя, съ рядами темныхъ, угрюмыхъ домовъ. Охваченные этимъ давящимъ молчаніемъ и стараясь, вѣроятно, прогнать и разсѣять этотъ кошмаръ тишины, которая иногда страшнѣе всего (тишина... она глядитъ на васъ холодными глазами смерти...), мы стали звонить во всѣ звонки, мимо которыхъ мы шли, торопливо убѣгая дальше, впередъ... И я никогда не забуду этихъ глухихъ, тамъ, гдѣ-то, въ нѣдрахъ этихъ каменныхъ казематовъ, дребезжащихъ звонковъ... Кого они звали? Кому звонили они? Кто жилъ тамъ? И почему никто не выходитъ на этотъ порывистый звонъ, когда мы, прячась за выступами стѣнъ сосѣднихъ домовъ, напряженно, трепетно ждали, что, вотъ-вотъ, стукнутъ темныя двери?.. Напрасно. Эти мрачныя каменныя глыбы, со слѣпыми дырами темныхъ оконъ, оставались безмолвны и глядѣли угрюмой загадкой...
...Мнѣ это часто снится во снѣ и душитъ, словно, кошмаръ. И вотъ, именно эта картина и вспомнилась мнѣ тамъ -- въ вагонѣ. Большіе, холодные глаза моей спутницы разсматривали меня: о чемъ, дескать, это хлопочетъ онъ? А я продолжалъ говорить, продолжалъ ломать ледъ, т.-е. продолжалъ стучать въ эту грудь... Но она была пустая, холодная, какъ тѣ угрюмые мрачные дома пустой, мрачной улицы, дома, въ которыхъ тщетно заливался, звенѣлъ колокольчикъ, будя тишину ихъ, но никого не вызывая оттуда...
-- И въ вашемъ альбомѣ -- какъ? много такихъ картинокъ?-- не сразу спросила Плющикъ.
-- А что? Много.
-- Не завидую вамъ.
-- А, знаете, чѣмъ кончилъ Гуковскій?
Плющикъ вздрогнула...
-- Вы угадали: онъ кончилъ грустно, онъ застрѣлился. Мы съ нимъ разстались давно, дѣтьми еще. А потомъ, долго спустя уже, я ему какъ-то писалъ. Мнѣ не отвѣтили. И думалъ, что письмо не дошло, что я спуталъ адресъ... Такъ оно и было, положимъ: и письмо не дошло, и адресъ... я не сумѣлъ, да и не могъ бы сумѣть написать его: Гуковскій былъ далеко въ странѣ, "откуда путникъ не возвращался къ намъ"... Я вскорѣ потомъ и узналъ объ этомъ...
-- Вы и причину знаете?
-- Знаю. Онъ полюбилъ... Тоже вотъ -- постучалъ въ двери храма. Ему не отворили: храмъ былъ уже занятъ. Бѣдный Ромео! Онъ не задумался, и "сбросилъ гнетъ своихъ зловѣщихъ звѣздъ съ измученной и истомленной плоти"...
Лучистые, широко открытые глаза Плющикъ смотрѣли, минуя меня, задумчиво, кротко и немножко строго...
III.
Странно, право...
Я вотъ, пишу для себя и, подите, несмотря на это, все-таки чувствую странную и очень назойливую потребность -- оговориться и оправдать въ чьихъ-то глазахъ эти записки. Въ самомъ дѣлѣ: кому это нужно?-- Никому. И -- прежде всего -- мнѣ. И все-таки, какъ бы тамъ ни было, писать я не брошу. И вотъ почему. Существуетъ одна (не знаю ужъ -- мудрая, нѣтъ ли) пословица: "Сказанное слово -- серебряное, а несказанное -- золотое". Такъ вотъ: примѣняясь къ этой пословицѣ, я -- обладатель не"золотыхъ" (Богъ съ нимъ, съ этимъ благороднымъ металломъ!), а -- "серебряныхъ"словъ. Всякому -- свое. Я никогда не умѣлъ и теперь не умѣю таскать этотъ грузъ словъ за собой. Я всегда дѣлился этимъ добромъ съ другими, благо было возможно дѣлать это, т.-е.-- были эти, другіе. Ихъ нѣтъ сейчасъ (въ этомъ вся и бѣда), и я рѣшилъ такъ: выбрасывать весь этотъ грузъ словъ на бумагу. Та, извѣстно, все терпитъ. Ну, а мнѣ это на-руку. Это -- разъ. И два: мнѣ, просто-напросто, весело и пріятно, по горячимъ, какъ говорится, слѣдамъ, прямо съ натуры, бросать на бумагу свои впечатлѣнія; весело и пріятно говорить откровенно, какъ думается и чувствуется, ни съ кѣмъ и ни съ чѣмъ не считаясь. Есть, вѣдь, извѣстнаго рода наслажденіе, и очень острое, въ этой возможности распахнуться и, такъ-таки, до самаго дна всю правду сказать...
..."Пиши -- легче будетъ,-- говорила мнѣ любимая женщина"... вспомнилось мнѣ начало одной хорошей и, не знаю я -- почему, неоконченной книги. Вотъ! Именно. Это и соблазняетъ меня. У меня этой "любимой женщины" нѣтъ (опять-таки: всякому -- свое), и я самъ сказалъ себѣ это. Есть и еще указанія въ этомъ же родѣ. Въ Библіи "Помыслы человѣка -- глубокія воды, но человѣкъ разумный вычерпываетъ ихъ". Такъ говоритъ Соломонъ, т.-е. сама мудрость. И меня потянуло быть этимъ "разумнымъ", Не знаю ужъ, право, насколько "глубоки" тѣ "воды", которыми располагаю я (я и не претендую на это), задача моя сводится къ болѣе скромнымъ цѣлямъ -- вычерпать себя. Легче это, говорятъ. Такъ вотъ и "любимая женщина" смотритъ...
Ну, а теперь (пусть это будетъ моимъ предисловіемъ) вернемся къ оборванной сценѣ...
IV.
...Помню: я продолжалъ говорить, но въ то же время чувствовалъ, что жаръ мой замѣтно усиливался. Это сказывалось въ томъ, что картины и образы, о которыхъ говорилъ и вспоминалъ я, приступали ко мнѣ какъ бы вплотную, оживали, трепетали красками; и бывали минуты, когда они становились настолько ярки и жизненны, что... немного еще -- и я, казалось, готовъ былъ почесть эти негативы былыхъ положеній за настоящія, подлинныя положенія, смѣшавъ ихъ съ дѣйствительностью... И я не переставалъ слѣдить за тѣмъ, чтобы тонкая нить сознанія, которая была готова ежеминутно порваться, но которую я все еще какъ бы не выпускалъ изъ рукъ, чтобы она не запуталась и не затерялась въ этихъ фантазмахъ, и я, разставшись съ ней, не погрузился бы въ тотъ фантастическій міръ бреда, въ которомъ было и есть -- не имѣютъ границъ, гдѣ греза такъ же реальна, какъ образъ, гдѣ сознаніе тонетъ и растворяется въ пестромъ кружевѣ арабесокъ мыслей и чувствъ, которыми начиналъ кипѣть больной, воспаленный мозгъ...
Я говорилъ о Гуковскомъ, о нашей совмѣстной жизни съ нимъ,-- и предо мною, какъ живая, вставала фигура худощаваго, стройнаго мальчика, въ сѣрой шинели (такимъ я его видѣлъ въ лощинѣ); или та же фигура склонялась къ столу, надъ истрепанной, помаранной отмѣтками книгой; и свѣтъ дешевенькой лампы ярко освѣщалъ это худое, блѣдное лицо съ темнымъ пушкомъ на верхней губѣ,-- лицо, которое, когда оно поднималось отъ книги, украшалось черными и всегда немножко задумчиво-грустными глазами юноши...
Вставала изъ мрака прошлаго и комната наша,-- скучная, мрачная, съ однимъ узкимъ окномъ на западъ, который (такъ рисуетъ мнѣ память) розовѣетъ румянцемъ заката морознаго, зимняго дня. Безконечное море крышъ города уступами всползаетъ въ гору, и надъ ними величаво высится изящно-вычерченная линія купола огромнаго собора, съ шпилями его двухъ колоколенъ. И этотъ серебристый куполъ, и эти уходящіе къ небу шпили, и эти безконечныя крыши,-- все это горитъ румянцемъ заката. На радужномъ фонѣ зари вспыхнула первая звѣздочка...
-- Пойдемъ...-- говоритъ Гуковскій.
Мы надѣваемъ шинели. И вотъ -- улица, толпа... Снующіе взадъ и впередъ экипажи. Ярко-освѣщенныя окна домовъ. Аптека. Запахъ лекарствъ и мелодичный, вкрадчивый звонъ ея тихо отворенной двери выходящей оттуда молоденькой, стройной, чему-то смѣющейся дѣвушкой. Площадь. Удушливое, хриплое дыханіе водокачки... Перспектива улицъ. Бѣлая, уходящая въ небо, колокольня высокой, задумчивой церкви. Деревья вдоль по бульвару -- молчаливыя, грустныя, покрытыя инеемъ. Мы переходимъ улицу. Согбенная фигура старухи въ рубищѣ тоже плетется, еле ступая... Крикъ: "берегись!" и, обдавая насъ теплымъ дыханіемъ красиво-оскаленыхъ ртовъ, мимо насъ рванулась бѣшеная пара вороныхъ... И, вмѣстѣ съ ними, быстро мелькнула изящная фигура женщины, съ роскошью русыхъ волосъ и трепетно вьющейся вуалеткой, которая, какъ хвостъ кометы, рѣетъ за русой головкой... Упавшая навзничь старуха шлетъ вслѣдъ за-нею проклятья и -- силится встать... Мы помогаемъ ей, и я осязаю подъ этой грудой тряпья кости скелета...
...И незамѣтно, какъ наступаетъ сонъ, сознаніе мое, какъ брошенная на полъ ртуть, разбилась, разсыпалась въ разныя стороны... Оно унеслось въ бѣшеной скачкѣ мимо промчавшейся пары, прильнувъ къ этой русой головкѣ-кометѣ; разлилось въ толпѣ; запуталось въ серебрѣ этихъ пышныхъ кудрей молчаливыхъ и грустныхъ деревьевъ; ушло, вмѣстѣ съ ломанной линіей каменныхъ глыбъ, вверхъ по стѣнѣ колокольни, въ это глубокое, синее небо и вплелось въ серебристое кружево звѣздъ... И я погрузился въ волны затѣйливыхъ, какъ греза, и неуловимыхъ, какъ тѣнь, образовъ, которые были такъ своеобразны и такъ прихотливо-изжины, что -- и при всей осторожности даже -- не вынесли бы прикосновенія слова, которое способно было бы развѣ только спугнуть ихъ, какъ станицы пугливыхъ и вольныхъ птицъ: ты къ нимъ -- и трепетныя стаи пернатныхъ шумно срываются съ мѣста и тонутъ въ пространствѣ... Это была Вальпургіева ночь бреда, во всей своей мозаической пестротѣ, съ тою только разницей, что та, описанная Гете ночь, загружена грубо-стасованными и подогнанными символами, и слишкомъ ужъ неуклюже-схематична, чтобы быть истинно-художественной картиной; и, обратно, пестрая, скользнувшая передо мною фантазма дышала всей непередаваемой прелестью своей безыскусственности... О, да! въ бреду и во снѣ мы всѣ -- геніальные художники. И безспорно, со временемъ, и, можетъ быть, въ недалекомъ будущемъ, эта таинственная и еще пока неизслѣдованная область безсознательныхъ процессовъ нашего мозга во время сна и бреда откроетъ человѣчеству новые законы творчества, вручивъ ему иные и пока еще имъ неиспользованные пріемы и принципы высоко-художественныхъ концепцій въ мірѣ искусства...
Итакъ: передо мною "цѣпью жемчужною" скользила пестрая фаланга трепетныхъ образовъ... Иногда она разрывалась, давала мѣсто какой-либо отдѣльной картинѣ, и снова смыкалась въ одну сплошную "жемчужную цѣпь", пока опять какая-нибудь подробность этой сплошной арабески не обращала на себя вниманія и не разрасталась въ картину. Но, вотъ, въ этой хаотической, сотканной изъ образовъ симфоніи стали пропрыгивать мрачныя, жуткія нотки, неуловимыя и пока еще глухія и неясныя; но, я уже ждалъ и боялся чего-то... И вотъ, "жемчужная цѣпь" эта порвалась, распалась на звенья, растаяла и поглотилась густой, непроницаемой пеленой пустоты. И пустота эта, черная, жуткая, была -- занавѣсъ; и за ней -- я зналъ это -- таилось что-то и, вотъ-вотъ, должно было выступить. И вотъ невидимая занавѣсь эта словно взвилась и это что-то, чего я боялся и ждалъ, оно перестало таиться и выступило...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Это былъ сѣрый гранитный дворецъ, мрачный, таинственный и величаво-угрюмый, съ лабиринтомъ безконечныхъ комнатъ, пустыхъ и таинственныхъ, со сложной путаницей темныхъ лѣстницъ и уходящими туда и сюда перспективами коридоровъ... Глухо и жутко въ немъ. Но, что въ томъ? Она, высокая, черноволосая и блѣднолицая, съ ласкающимъ взглядомъ большихъ, бархатистыхъ и черныхъ какъ ночь глазъ, она -- здѣсь; она -- хозяйка и царица дворца. И я тамъ, въ этомъ дворцѣ. И не одинъ я, а и -- много много другихъ... И мы давно уже тамъ. И она, эта черноволосая красавица -- центръ, къ которому стремится все. Она -- то, чему молимся, служимъ и поклоняемся мы. Я путаюсь по этимъ высокимъ, мрачнымъ комнатамъ, по этимъ гулкимъ, словно стонущимъ за мной коридорамъ, поднимаюсь и спускаюсь по этимъ безконечнымъ лѣстницамъ и содрогаюсь отъ этой мертвой, рокочущей эхомъ моихъ шаговъ пустоты... Но, что въ томъ? Она, къ которой стремится все существо мое, она -- здѣсь, и ничего больше не нужно. О, только бъ дойти къ ней, отыскать ее здѣсь, припасть, замирая отъ счастья, къ ногамъ ея и коснуться губами краевъ ея платья... Только бъ дойти!.. Но, зачѣмъ этотъ мракъ? этотъ ужасъ? Зачѣмъ эта страшная комната, которая притаилась гдѣ-то въ этомъ лабиринтѣ и молчаливо ждетъ и караулитъ меня?.. Въ ней, на полу, въ огромной каменной, украшенной барельефами гробницѣ, лежитъ, увитый просмоленными пеленами, худой, высокій трупъ-мумія, съ острымъ, желтымъ, страшно выступающимъ кверху окаменѣлымъ лицомъ, оттянутые углы рта котораго морщатъ прилипшія къ деснамъ щеки его, и кажется, что трупъ-мумія смѣется молчаливымъ желтымъ смѣхомъ... Зачѣмъ этотъ ужасъ?... Я стараюсь пройти и миновать этотъ страшный покой -- и нѣтъ! комнаты становятся глуше, мрачнѣй и таинственнѣй; на меня уже дышетъ холодомъ склепа; я слышу уже этотъ особенный, слащаво-смолистый запахъ, который царитъ въ этомъ страшномъ покоѣ; я круто сворачиваю въ стороны, я возвращаюсь назадъ, я стараюсь уйти; но эта страшная комната словно ловитъ меня... И вотъ, съ замирающимъ отъ ужаса сердцемъ и содрогаясь весь, я вступаю въ нее и почти пробѣгаю по ней, озираясь на эту молчаливую гробницу, и вижу окаменѣлое, желтое, какъ пергаментъ, лицо смѣется своимъ ужаснымъ желтымъ смѣхомъ... И не разъ, и не два, а много-много разъ я съ разныхъ сторонъ и въ разныя двери входилъ и пробѣгалъ эту комнату, оставляя ее за собой, для того, чтобы снова имѣть ее впереди... Это было ужасно...
Я пробовалъ крикнуть:
-- А!..
И гулкія комнаты, и рокочущія арки сводовъ отозвались мнѣ:
-- А-а-а-а...
Это былъ замирающій хохотъ убѣгающаго эхо, которое метнулось взадъ и впередъ, разлилось во всѣ стороны и отозвалось въ нижнихъ и верхнихъ этажахъ огромнаго, мертваго зданія...
И вотъ -- ночь. Дворецъ мерцаетъ огнями. He весь, а -- половина его, одна только часть его; а тамъ, гдѣ таится эта страшная комната, въ которой покоится трупъ-мумія, тамъ -- глухо, темно, тамъ -- ужасъ... Въ дворцѣ балъ. Огромныя залы его залиты свѣтомъ; а стоголосый гулъ нарядной толпы, шорохъ шаговъ, шелестъ женскихъ платьевъ -- все это, какъ гулъ водопада, вкрадчивымъ шопотомъ полнитъ огромное зданіе, клокочетъ вверху, касается лѣпныхъ потолковъ и заставляетъ дрожать люстры...
Я -- здѣсь, въ толпѣ. Мимо меня, въ роскошныхъ нарядахъ, движутся изящныя фигуры женщинъ, съ матовой наготой своихъ мраморныхъ плечъ, спинъ и чудныхъ, словно изваянныхъ, рукъ. Онѣ невыразимо-прекрасны, эти юныя красавицы, съ задорнымъ, звенящимъ смѣхомъ, съ лаской и нѣгой розовыхъ, милыхъ улыбокъ, съ лукавымъ призывомъ этихъ кротко-мерцающихъ взглядовъ изъ-подъ душистыхъ шлемовъ пышныхъ волосъ, то темныхъ и мрачныхъ, какъ ночь, то шелковистыхъ и свѣтлыхъ, какъ ленъ, то -- отливающихъ искрами золота... И гдѣ-то тамъ, между ними, затерянная въ этой пестрой гирляндѣ изъ гибкихъ женскихъ фигуръ, невидимая мной (я все еще не найду ее) она -- хозяйка и царица бала...
Къ ней! Къ ней!..
Я путаюсь въ этомъ морѣ благоухающихъ цвѣтовъ-женщинъ, я содрогаюсь отъ этихъ ласкающихъ прикосновеній и этой пьянящей близости ихъ... Но, въ то же время и жуткое чувство ужаса, предчувствіе чего-то недобраго, не покидаетъ меня. Я знаю: близко, сбоку, за стѣной этихъ радостныхъ, праздничныхъ залъ, залитыхъ свѣтомъ огней, рядомъ съ этой веселой, нарядной толпой, тянутся мрачные, темные и молчаливые, какъ гробы, покои, безконечный лабиринтъ ихъ, и гдѣ-то тамъ, въ нѣдрахъ ихъ, хранится страшная комната...
-- А вдругъ огни эти сразу погаснутъ? и всѣ разойдутся? и я останусь одинъ?-- и я холодѣю и содрогаюсь отъ ужаса...
И вотъ, я ждалъ этого,-- что-то случилось...
Толпа колыхнулась и, молчаливая, блѣдная, съ нахмуренными, строгими лицами, испуганно бросилась къ выходу. Куда?.. Охваченный ужасомъ и предчувствіемъ чего-то невѣдомаго, страшнаго, что уже началось и, вотъ-вотъ, захватитъ меня, я торопливо иду за толпой; и, залитыя свѣтомъ огней, эти недавно еще веселыя и радостныя лица казались мнѣ страшными...
Бѣгутъ всѣ, торопятся... А я отстаю; я оттиснутъ въ дальнія, жилыя комнаты, которыя не такъ уже свѣтлы, гдѣ потолки ниже, гдѣ тихо, спокойно, гдѣ всѣ заняты дѣломъ. Огромные столы завалены книгами, планами, и подъ висящими лампами, склоняясь надъ столами, всѣ кажутся погруженными въ какую-то важную, спѣшную работу. Но, я вижу, что это обманъ; что ужасъ чего-то случившагося проникъ и сюда; что всѣ уже знаютъ о чемъ-то и только зачѣмъ-то молчатъ и скрываютъ. Но, есть между ними одинъ, который не занятъ ничѣмъ и не скрываетъ того, что онъ знаетъ о томъ, что что-то случилось; онъ нервно переходитъ съ мѣста на мѣсто, и я вижу, какъ блѣдно лицо его и какъ дрожатъ его руки...
Кто онъ? Я знаю -- кто, и мнѣ страшно: въ этомъ скрыто что-то ужас... Онъ -- я, другой -- я...
И вотъ въ дверяхъ появляется маленькая дѣвочка, неопрятная, грязная, совсѣмъ простая, неловкая, дурно одѣтая, и манитъ рукой его... Но онъ отрицательно машетъ рукой ей, "уйди", дескать, и отворачивается. Та послушно уходитъ, но скоро снова является и идетъ прямо къ нему, и неловко, какъ это дѣлаютъ дѣти, преходитъ какъ бы мимо него и, далеко отставляя назадъ руку, такъ, что это видятъ всѣ, суетъ ему какую-то бумажку, записку... Онъ почти вырываетъ эту записку, торопливо прочитываетъ и, смявъ, брезгливо бросаетъ на полъ...
-- Скажи: не пойду...-- говоритъ онъ.
Но, вотъ, слышны шаги, торопливые, частые... Кто-то идетъ, бѣжитъ къ намъ по темному коридору... Это -- она. Она идетъ сюда, къ намъ... Но этого нельзя было дѣлать, ей нельзя быть здѣсь. И вотъ -- тактъ сломанъ: все можно... О, это ужасно...
-- Валентинъ Николаевичъ! Валентинъ Николаевичъ!-- почти кричитъ она.-- Идите же, полно вамъ... Идите! Онъ ходитъ!!.
Онъ -- мумія-трупъ... Онъ ходитъ!!!..
Всѣ вскакиваютъ и бросаются къ двери... И онъ, другой я, тоже бросается... И вотъ -- о, я наконецъ вижу ее! она -- высокая, черноволосая, чудно-прекрасная, съ блѣднымъ, искаженнымъ отъ страха лицомъ, въ роскошномъ, бѣломъ нарядѣ, въ цвѣтахъ,-- она вскидываетъ вверхъ свои чудныя, обнаженныя по самыя плечи руки и, обвивъ ими шею его, порывисто прижимается къ нему и не пускаетъ его...
-- О, нѣтъ, нѣтъ! не пущу, не пущу я... Куда?..
Но онъ вырывается и, молча, борется съ нею...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Богъ мой! да не справлясь съ нимъ... Валентинъ Николаевичъ! Валентинъ Николаевичъ!-- рѣзко, откуда-то со стороны, и очень близко слышится мнѣ. Валентинъ Николаевичъ!-- И все пропадаетъ и путается; все заволакивается дымкой тумана; я, словно, падаю, и, падая, сливаваюсь съ нимъ, съ своимъ другимъ я; и ужъ это не онъ, а -- я... мы вмѣстѣ боремся съ нею, а она не пускаетъ... И она, это -- Плющикъ, которая что-то говоритъ мнѣ и не пускаетъ меня... И сразу, какъ это бываетъ иногда въ поѣздѣ, когда ошибочно рисуешь себѣ направленіе, въ которомъ несется поѣздъ, и неожиданно вдругъ взглянешь въ окно, и все словно, опрокинется, такъ точно и здѣсь: что-то, какъ бы, сломалось и сдвинулось съ мѣста, и греза смѣнилась дѣйствительностью. Я вспомнилъ, гдѣ я; понялъ, что я боленъ и брежу, что ничего этого нѣтъ, что это только кошмаръ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Что съ вами? Что мучаетъ васъ?-- участливо склоняясь ко мнѣ, говоритъ ласково Плющикъ.-- Вамъ что-нибудь кажется -- да?
-- Онъ ходитъ...
-- Кто онъ?
-- Трупъ, мумія...
-- Но, дорогой мой, ничего этого нѣтъ. Успокойтесь. Забудьте объ этомъ...-- и она даетъ мнѣ что-то выпить изъ рюмки, заботливо поддерживая рукой мою воспаленную голову, и, странно, холодный, скользкій край стекла, которое толкнулось о мои зубы, запахъ лѣкарства, и больше всего -- эта заботливо поддерживающая меня рука (что-то давнее, дѣтское вспомнилось мнѣ...) -- все это сразу приводитъ меня въ спокойное, нормальное состояніе и разгоняетъ послѣднюю тѣнь бреда...
-- Простите: я утомляю васъ...
-- Перестаньте...-- и нѣжная ручка закрываетъ мнѣ ротъ.-- Старайтесь уснуть.
Я, молча, цѣлую эту милую ручку, и ужъ самъ не пускаю ее. Мнѣ страшно бъ было безъ ней, безъ этой ласковой, милой ручки, которая такъ матерински-заботливо хозяйничаетъ съ моей головой: оправляетъ подушку, обернувъ ее другой стороной ("та сильно нагрѣлась, вотъ такъ"...); трогаетъ лобъ мой ("да: все еще жаръ"...); приводитъ въ порядокъ мои вспутанные волосы ("какой вы всклокоченный"...). Милая ручка!..
Какъ хорошо! Мнѣ хочется спать. И какъ добра, какъ безконечно добра эта хлопотливая женская ручка! Я довѣрился ей -- и она увела меня далеко-далеко -- въ лучезарный міръ сна... И передъ ней разступились всѣ страхи и ужасы, всѣ блѣдные призраки... Она коснулась и ихъ, она разгладила морщины ихъ мрачныхъ, суровыхъ лицъ -- и они просвѣтлѣли и стали вдругъ кротки и ласковы, и улыбнулись мнѣ розовой, милой улыбкой... И я всматривался въ эти милыя лица -- и былъ счастливъ: я -- спалъ...
V.
А недѣлю спустя, я былъ ужъ въ дорогѣ.
Вздрагивая и покачиваясь на пружинахъ пыльнаго дивана спальнаго вагона, я брезгливо убѣгалъ отъ мысли о томъ -- кто только не лежалъ здѣсь, и былъ доволенъ хоть тѣмъ, что попалъ въ пустой номеръ: никто не мѣшалъ мнѣ -- и я свободно могъ вслушиваться въ немолчный ропотъ колесъ, которыя завывали гдѣ-то внизу и до смѣшного ясно выговаривали, отчеканивая каждое слово:
Дни проходятъ; время льется;
Вѣчный ткачъ мотаетъ нить...
Это была основная мелодія; а вотъ -- и варіаціи къ ней:
...Все одно и то же, и вѣчно одно и то же. А если что и мѣнеется, такъ -- форма. Только. А суть, смыслъ, душа явленія -- это неизмѣнно. Вся оригинальность, все новшество, все творческое въ мірѣ сводится къ одной только формѣ. И форма эта -- гробъ, въ которомъ хоронится то, чему онъ вначалѣ служилъ рамкой; а потомъ -- калейдоскопъ встряхивается, и вчерашнее новое становится старымъ, негоднымъ и брезгливо сметается...
...Исторія, это -- музей гробовъ-фермъ, по которымъ перекочевываетъ одинъ и тотъ же трупъ-мумія (мнѣ вспомнился бредъ мой). Да; и вся разница между вѣками, народами и ихъ исторіей та, въ которомъ изъ этихъ ящиковъ уложенъ ихъ трупъ...
...Весь механизмъ человѣческой дѣятельности, весь сложный багажъ его прошлаго, его религіи, искусства, науки -- все это сводится къ очень немногимъ, двумъ-тремъ положеніямъ, основа которыхъ -- алчущая жажда найти гармонію двухъ рыдающихъ аккордовъ: "Я" и "Ты"... И съ тѣхъ поръ, какъ только помнитъ себя человѣкъ, онъ только и дѣлалъ, только и думалъ, тѣмъ только и былъ занятъ, что искалъ, ищетъ и будетъ искать эту упрямо-убѣгающую отъ него гармонію и -- не находитъ ее. Аккорды звучатъ диссонансомъ, и въ этомъ вся мука его, весь драматизмъ его жизни...
...Построить пропорцію: "Я" относится къ "Ты", какъ -- что? и -- къ чему?-- построить эту пропорцію -- это и значило бы разгадать міровую загадку, которая долгіе вѣка, тысячелѣтія открытыми глазами сфинкса, глядитъ въ глаза человѣка и ждетъ, и не дождется отвѣта. И страстная жажда отвѣтить на эту загадку, найти соотношеніе этихъ двухъ величинъ, жажда эта трепетала въ сердцахъ всѣхъ пророковъ, окрыляла думы поэтовъ, вдохновляла рѣзцы и кисти художниковъ, сверлила и сжигала мысль мудрецовъ всего міра, не разъ разрубалась дерзкимъ мечомъ Александровъ, но никогда еще не давала своихъ концовъ и никогда не развязывалась...
...И лучшій цвѣтъ человѣчества, герои-рыцари, изъ-вѣка-въ-вѣкъ выѣзжали на эту открытую для всѣхъ арену и остріемъ своихъ копій трогали закованную въ непроницаемую броню грудь этой тайны -- и... только напрасно ломали копья. И масса, толпа, она перестала надѣяться, она перестала вѣрить въ искусство и силу своихъ героевъ -- и наводнила собой арену...
...Что вдохновляло ее? То ли, что и маленькій Давидъ побѣдилъ Голіаѳа? Но, вѣдь, этотъ маленькій Давидъ въ сущности былъ очень большой Давидъ. Да и не въ силѣ здѣсь дѣло: разрубали вѣдь узлы и Александры, но не развязывали ихъ. Или, можетъ быть, минуя всякія размышленія, масса и просто устала ждать, и въ этомъ рѣшеніи ея -- смѣть, въ этой жаждѣ сказать и свое слово -- задача вѣка и вѣрный путь къ желанному отвѣту?-- Кто знаетъ...
...И я (мнѣ снова вспомнился бредъ мой...), я тоже вошелъ въ лабиринтъ этихъ путаныхъ комнатъ... Вошелъ, и гдѣ ты, моя нить Аріадны?.. О, этотъ сонъ-бредъ -- удачная аллегорія моего вчера. Да: я упрямо бродилъ по этимъ мрачнымъ, гулкимъ комнатамъ, путался по этимъ коридорамъ и лѣстницамъ, переходилъ изъ этажа въ этажъ, и когда я терялъ надежду и кричалъ, мнѣ отвѣчалъ замирающій хохотъ мертваго эха... И я опять шелъ, я искалъ ее, эту черноволосую красавицу, т.-е. порывался къ счастью и радости жизни. Но, всякій разъ, не желая, входилъ въ одну и ту же комнату, въ которой покоился высохшій трупъ-мумія; и я содрогался отъ ужаса, и убѣгалъ, и снова входилъ, и такъ, до тѣхъ поръ, пока шумный и радостный праздникъ жизни,-- балъ въ этомъ дворцѣ,-- не окутался тѣнью ужаса и не утонулъ въ немъ... Трупъ ожилъ и всталъ...
...Страшная аллегорія! И съ какой полнотой, и съ какой художественной законченностью, черты не убавишь, онъ олицетворилъ и воплотилъ все... Развѣ я не бродилъ и не путался въ лабиринтѣ всѣхъ этихъ разныхъ системъ и ученій? Развѣ меня покидала когда мысль о той страшной комнатѣѣ И развѣ, не двоился, и не тянулся я къ счастью обладанія этой черноволосой красавицей, которая не становилась развѣ всякій разъ, какъ оживалъ этотъ трупъ,-- между мною и имъ? А эта грязная, дурно одѣтая дѣвочка -- о, сколько разъ неясный силуэтъ ея мелькалъ въ моемъ воображеніи, маня меня куда-то грязной, худой ручкой... Я знаю ее: она -- иллюстрація многихъ больныхъ моихъ мыслей. И самый трупъ-мумія -- о, это мой старый знакомый! Я только до этого ясно не видѣлъ его, и вотъ -- сонъ-бредъ сорвалъ съ него маску...
...А колеса вагона упрямо твердили одно:
Дни проходятъ; время льется;
Вѣчный ткачъ мотаетъ нить...
...Я слушалъ ихъ, и сердце мое замирало...
Тоска давила меня...
VI.
На этомъ и заканчивается послѣдняя страница той длинной, неисписанной книги, въ которой память моя (а она у меня чертовская: я ничего не забываю) хранить негативы послѣднихъ пяти-шести лѣтъ моего вчера. Я вырвалъ эту страницу, и думаю, что для того, чтобы не такъ уже рѣзко и сразу подойти къ моему сегодня, хватитъ и этого. Правда, я могъ бы начать и болѣе издалека, т.-е. могъ бы вырвать и еще двѣ-три страницы (ихъ бы хватило), и, правду сказать, вначалѣ меня и подмывало такъ сдѣлать, но я во-время передумалъ. Зачѣмъ? Вѣдь, это значило бы бередить еще незажившія раны, а это больно; да и, наконецъ, что за радость возиться въ этомъ гною? Зачѣмъ вызывать этотъ сплошной бредъ, эту судорогу, эту толпу скверныхъ мыслей и не менѣе скверныхъ, больныхъ чувствъ?-- "Я захлебнулся бъ въ моихъ подвалахъ"... Я просто струсилъ и вырвалъ изъ этой неписанной книги одну только страницу, послѣднюю, этотъ почти post scriptum книги, рѣшивъ, что для моей цѣли -- сыграть интродукцію -- за-глаза хватитъ и этого. Это какъ бы двѣ-три ступени, ведущія къ двери...
-- Ага! о входящихъ хлопочете...
Нѣтъ. Это -- просто привычка къ началу,-- началу всякой веревки.
Только. Писать этакъ легче, затѣмъ... Повторяю: я пишу для себя, внѣ всякихъ претензій на публику. Вотъ, "если бъ голосъ мой умѣлъ сердца тревожить".... ну, тогда -- такъ. Тогда бы я искалъ аудиторію: "я бъ Александра пѣлъ"... Но, такъ какъ "лиры Пиндара мнѣ не дано въ удѣлъ" (и слава Богу, конечно: Бальзакъ вотъ говоритъ, что "великій писатель, это просто мученикъ, котораго не удалось замучить"... Что ужъ за радость!),-- въ виду всего этого, и прежде всего, конечно, потому, что судьба (о, добрая!) забыла снабдить меня "лирой", я скромно уступаю эту почтенную миссію -- пѣть Александра -- достойнѣйшему ("по Сенькѣ и шапка"!); а мы, памятуя завѣтъ мудраго Соломона, станемъ "вычерпывать" свои "воды". И если я, -- какъ вотъ и сейчасъ,-- завожу рѣчь съ моимъ предполагаемымъ читателемъ, такъ это ровно ни въ чемъ не уличаетъ меня: это -- просто пріемъ, такъ какъ читатель мой -- призракъ. Идеалъ мой, это -- тотъ мудрый писатель, который не идетъ на шумное торжище (памятуя, что -- "и погромче насъ были витіи"...), а если и пишетъ, то --
...эти странныя творенья
Читаетъ дома онъ одинъ,
И ими послѣ, безъ зазрѣнья,
Онъ затопляетъ свой каминъ...
VII.
...Какое ласкающее ощущеніе тишины и покоя охватило меня здѣсь, въ этомъ старомъ гнѣздѣ... Здѣсь даже и дышется какъ-то иначе. И какое затишье! Зимой такъ бываетъ. День ясный, морозный; иней; тихо; все замерло словно и окаменѣло въ разъ принятыхъ формахъ; все неподвижно, какъ боги, которые (такъ значится въ ихъ формулярѣ) совершенны, а значитъ и мертвы, такъ какъ жить, это -- мѣняться; а боги не могутъ мѣняться: они не могутъ быть ни хуже, ни лучше, они всегда такіе, какъ есть, т.-е. совершенные. А "совершенство" (вотъ еще ледяное словечко-то!), это вѣчное statu quo, которое, разъ навсегда, замерло въ своихъ, пусть даже и царственныхъ, формахъ. Не даромъ и тѣло боговъ -- мраморъ.
Нѣчто подобное, т.-е. ту же неподвижность и прочность формы, я встрѣтилъ и здѣсь. Природа, люди, ихъ интересы, ихъ вкусы, весь обиходъ ихъ несложной жизни, колоритъ обстановки,-- все это, какъ было, такъ и осталось. Это было тоже нѣчто въ родѣ "застывшей музыки"...
Вонъ, даже цыбаръ колодца тою же горбатой кривой ложится на нее, съ тою же отвѣсно-повисшей веревкой, съ тѣмъ же подвѣшаннымъ грузомъ -- обломкомъ стараго колеса, которое всякій разъ, какъ берутъ воду и накреняютъ шестъ, высоко поднимается въ небо: смотрите, дескать, вотъ и я...-- съ тою даже галкой, которая присѣла, на немъ отдохнуть, и отсюда, съ крыльца, кажется чернымъ пятномъ...
Да: все, какъ было, такъ и осталось.
Наступитъ вечеръ, затихнетъ все, и слышно: смѣется вода на плотинѣ, сбѣгая по шлюзу; телѣга гдѣ-то стучитъ; мелодично позвякиваетъ палица запоздавшей сохи; поетъ кто-то; ворота скрипятъ на деревнѣ... А за деревьями сада медленно гаснетъ румянецъ заката. И грустно видѣть это послѣднее "прости" солнца. Вѣдь, это -- символъ конца, смерти...
Незамѣтно сгустится и словно задумается синяя ночь, влажная, тихая, и задрожитъ воздухъ отъ пѣнія кузнечиковъ... Далеко гдѣ-то лаютъ собаки -- о, это цѣлая музыка! Жукъ пролетитъ мимо и важно прожужжитъ о чемъ-то гнусавымъ баскомъ. А вверху -- золотистыя нити аэролитовъ снуютъ серебристое кружево звѣздъ, отъ вспышекъ которыхъ дрожитъ и сотрясается небо...
Иногда влажное дыханіе ночи коснется лица, рукъ, тронетъ волосы -- и содрогнешься весь отъ нѣги этой неожиданной ласки, въ которой есть что-то знойное... И кажется: не ночь, не водопадъ, не пѣніе кузнечиковъ, не трепетъ звѣздъ. не вѣтеръ, а смуглая, черноволосая красавица тихонько смѣется и ищетъ объятій, язвя поцѣлуями...
Иногда я сижу до утра и, шагъ-за-шагомъ, слѣжу за тѣмъ, какъ, мало-по-малу, блѣднѣетъ и выцвѣтаетъ синева ночи; какъ она становится сперва сѣроватой, потомъ голубой, розовато-лиловой, радужной, и, наконецъ, золотистой. Я вижу первый пурпуръ разсвѣта. Я дышу предразсвѣтнымъ вѣтромъ, этимъ вѣстникомъ свѣта, который словно сметаетъ послѣднія тѣни ночи. Я любуюсь сѣдымъ дымомъ рѣки, въ волнахъ котораго тонетъ темная зелень прибрежныхъ ракитъ, и только макушки ихъ, иззубренной бахромой, остріями вверхъ, выступаютъ изъ этой рыхлой, тягучей ваты скопившейся за ночь сырости, гривастыя змѣйки которой ползутъ по землѣ и опадаютъ росой... И я вижу потомъ, какъ эта жемчужная розсыпь капель такъ и вспыхнетъ вся и заискрится, какъ груда брилліантовъ, подъ золотомъ свѣта всходящаго солнца...
Я иду спать.
Я понимаю всю прелесть и роскошь этой картины, всю пышность и блескъ ея красокъ, но я никогда не любилъ и не люблю ее; я даже рѣдко когда, случайно, и вижу ее, и потому -- больше помню ее, чѣмъ знаю.
Да, это --
...Фебъ, въ пурпуровой одеждѣ,
Идетъ на холмъ по жемчугу росы...
Эффектно. Но я смотрю на эту картину и совершенно спокоенъ. Она не волнуетъ меня; я не живу съ ней. Она -- слишкомъ восторженна. Она пропитана радостнымъ смѣхомъ, котораго нѣтъ во мнѣ, я просто чуждъ ей и не въ унисонъ съ нею настроенъ, и потому она не будитъ во мнѣ ни малѣйшаго отзвука. Я слушаю эту шумную мелодію побѣднаго марша, но холодно и безучастно: струны моей души неподвижны и нѣмы, онѣ не вибрируютъ,-- это не ихъ темпъ, не ихъ ритмъ...
Мой день начинается въ 9--10 часовъ. И я очень люблю это позднее утро: эту чистую лазурь неба; эту свѣжесть воздуха, который слегка ужъ нагрѣтъ и, если посмотрѣть вдаль, катитъ прозрачныя, гибкія волны... И спокойная, кроткая прелесть этого поздняго утра всегда напоминаетъ мнѣ стыдливую, милую ласку блѣднолицей, голубоглазой, русой дѣвушки, осмысленная улыбка которой куда граціознѣй этого безпричиннаго, шумнаго смѣха спросонья, который звучитъ потому только, что день -- и свѣтло...
Хороша и лѣнивая нѣга знойнаго полудня, когда я, съ книгой въ рукѣ, лежу въ лодкѣ, читаю, а больше смотрю, и образы любимаго автора, то, что когда-то и гдѣ-то было и думалось, т.-е. греза и быль прошлаго, сливаются съ тѣмъ, что сейчасъ здѣсь и близко: съ этимъ небомъ, по которому тихо плывутъ снѣжныя глыбы облаковъ; съ этимъ масломъ неподвижной воды, отражающей и дающей два неба, два берега, двѣ лодки, которую тихо, но тянетъ куда-то... И что тянетъ? Вѣтеръ? Вода?.. Но, вѣтра нѣтъ, а вода неподвижна...
Картина береговъ незамѣтно мѣняется...
А вотъ -- и жанръ.
На одномъ изъ береговъ, въ альковѣ тѣнистыхъ ракитъ, появляется статная фигура пригожей молодухи, въ бѣлой рубахѣ и синей клѣчатой юбкѣ. Нецеремонно обнаживъ выше колѣнъ свои стройныя, бѣлыя ноги (и чего ей стыдиться? Она наивна, какъ этотъ берегъ, вода и это небо), молодуха идетъ въ воду и бѣлитъ холсты. Намочивъ ихъ въ водѣ, она кладетъ ихъ на камень, (онъ тутъ же, въ водѣ), и бьетъ ихъ валькомъ. Пѣвучіе звуки ударовъ раскатистымъ смѣхомъ метнулись внизъ по рѣкѣ и отзываются эхомъ съ далекаго берега... Всколыхнутая ею вода сыплетъ искрами золота и бугристою зыбью доходитъ ко мнѣ -- и лодка, хлюпая плоскимъ дномъ, начинаетъ качаться, какъ люлька...