XLVII.
Мартъ мѣсяцъ. Волнующая близость весны чувствуется сразу во всемъ: она глядитъ съ слегка уже посинѣвшаго неба, которое стало и выше, и глубже; смѣется, задорно сверкая, въ капляхъ оттаявшихъ крышъ; и "степью лазурною цѣпью жемчужною" плыветъ куда-то въ этой грядѣ облаковъ... Эта замарашка Сандрильена шаловливо прошла уже по бѣлоснѣжнымъ дорогамъ зимы и наслѣдила по нимъ своими грязными ножками. И, мало того, кое-гдѣ по овражкамъ синѣютъ уже ея лукавые лужицы-глазки: это значитъ, что ложки уже "захлебнулись" -- и дорога стала опасной...
И эта близость весны меня волнуетъ и радуетъ. И въ то же время, какъ это ни странно, мнѣ жаль, мучительно жаль прожитой зимы. Я никогда не былъ такъ счастливъ. И мнѣ кажется, что другой такой же зимы никогда ужъ не будетъ...
И какъ она быстро мелькнула, эта зима...
Обособленный отъ всѣхъ и всего, въ затишьѣ "двойныхъ рамъ", я погрузился въ давно мной забытый мірокъ дѣтскихъ радостей и теплыхъ заботъ няни. Чудная старуха! Съ классическими чулкомъ и спицами въ старческихъ, дряхлыхъ рукахъ, она была моей незатѣйливой собесѣдницей. Саша въ счетъ не идетъ. Она -- моя фантазма; она -- "остывшая музыка" моей дѣтской грезы, т.-е. кусочекъ моей души, изваянной только въ пластическій образъ. Да, она ушла съ крыльца и, оглянувшись, скрылась въ калиткѣ сада... Мнѣ стоитъ только закрыть глаза -- и... вѣтка сирени и посейчасъ еще нѣжно колышется...
Какъ видите, у меня есть и улики на это...
-----
Цѣлую зиму мы съ Сашей катались на рѣзвой, бѣшеной, прекрасно съѣзжанной тройкѣ; а потомъ, когда снѣгъ сталъ глубокъ и пристяжныя тѣснились и вязли въ снѣгу,-- въ одну лошадь, на крохотныхъ санкахъ..
И какъ хороши эти безконечные "проселки" зимой! Ползетъ, ползетъ ихъ капризно изогнутая лента впередъ -- и конца ей нѣтъ... Въ сторонѣ тянется лѣсъ; вверху -- холодное зимнее небо; равнина волнуется мертвою, окаменѣлою въ своей неподвижности зыбью всколыхнутаго бурями снѣга и брызжетъ алмазами дрожащихъ, переливающихся искръ... Морозно,
Но, одервянѣлое отъ стужи лицо не ощущаетъ ужъ холода. И быстро-быстро, какъ птица, несется рѣзвая лошадь...
А то -- заѣдемъ, бывало, мы съ Сашей, по узкой тропинкѣ, въ глубь лѣса; я задержу лошадь,-- и, Боже мой, что за волшебная тишина окружитъ вдругъ насъ! Покрытыя инеемъ деревья стоятъ въ своемъ пышномъ уборѣ зимы, и неподвижны, и мертвы они въ своемъ величавомъ покоѣ. Вверху -- голубые просвѣты далекаго неба; внизу -- золотистыя полосы свѣта, синеватыя тѣни стволовъ; и --
Чѣмъ дальше -- деревья все выше и выше,
А тѣни длиннѣй и длиннѣй...
Неподвижны и мы. Лоснящійся крупъ лошади слабо дымится; красивая, сухая голова ея, съ выпуклыми черными глазами, нетерпѣливо косится назадъ. И жаль тронуться съ мѣста,-- и все бы стоялъ да стоялъ здѣсь и слушалъ бы эту тишину, дышалъ и упивался бы ею...
И съ какой тревогой неразгаданной тайны этого погруженнаго въ тишину бора-храма, куполомъ котораго было само небо,-- съ какой тревогой засматривали въ меня глаза моей спутницы... "О, милая!-- думалось мнѣ;-- какъ хороша ты здѣсь, въ этомъ холодномъ и мертвомъ лѣсу, тревожная, юная, любящая"...
-----
Въ началѣ зимы, когда еще снѣгъ не былъ глубокъ, я вдругъ увлекся охотой на зайцевъ... и, утомясь ходить пѣшкомъ, сталъ выѣзжать на саняхъ -- въ "розвальняхъ" запряженныхъ парой въ дышло. Мнѣ, нарочно для этого, съѣздили пару небольшихъ, грудастыхъ лошадокъ съ рабочей конюшни и я по цѣлымъ днямъ пропадалъ съ ружьемъ въ полѣ.
Сопутникъ мой, Игнатъ Калужскій, самъ страстный охотникъ, умѣло выслѣживалъ завдевъ "на лежкѣ"", таская меня цѣликомъ ("мановью" какъ говорилъ онъ) по знакомымъ ему "озерцамъ"... И мы прямо съ саней били несчастныхъ зайцевъ.
Усталый, голодный, въ сѣроватыя, тихія сумерки, съ одною только узкою, нѣжно-розоватой полоской на западѣ, я нехотя возвращался съ домой Жаль было разстаться съ этой безбрежной, снѣжной равниной ея задумчивыми, грустными кустиками, разбѣгающими перелѣсками и молчаливыми, уползающими въ даль, овражками...
-----
Долгіе зимніе вечера (они мнѣ казались короткими) мы проводили съ Сашей за чайнымъ столомъ. Иногда приходила къ намъ "посидѣть" и няня Никитична, съ своимъ неизмѣннымъ чулкомъ; и часъ-два, съ нахмуреннымъ, грознымъ лицомъ римлянина, сидѣла молча въ сторонкѣ и шевелила спицами... О чемъ она думала? Богъ ее знаетъ. Старуха привычно безмолствовала, и иногда только, нѣтъ-нѣтъ и оторвется на минутку отъ работы, посмотритъ на насъ ласково, вздохнетъ даже о чемъ-то... И смотришь -- опять то же грозное лицо римлянина, и спицы снова быстро мелькаютъ въ привычныхъ рукахъ...
Саша тоже, бывало, сидитъ за работой: штопаетъ, шьетъ; а нѣтъ -- дѣлаетъ мнѣ папиросы. Я -- съ книгой. А то и просто: сижу и любуюсь ея красивой фигурой, нѣжными извивами ея пышныхъ волосъ, ея профилемъ, ея немножко большими но очень красивыми руками, которыя напоминаютъ мнѣ прекрасныя руки кающейся Маріи Магдалины на полотнѣ Тиціано Вечелліо, передъ картиной котораго я, помню, когда-то очень подолгу простаивалъ...
Иногда я читалъ Сашѣ и вслухъ. А я, къ слову сказать, читаю недурно. Такъ вотъ... Началъ я, помню, съ Шекспира, и для перваго раза выбралъ Отелло. Листая страницу, я оглянулся на милую слушательницу -- и... я никогда не забуду этого изумленнаго, блѣднаго, восторженнаго лица дѣвушки. Она, видимо, была поражена тѣмъ, что какъ, дескать, можно читать такъ?..
-- Совсѣмъ, какъ живые!-- удивлялась она.-- Я и не знала, что можно читать такъ...
Я былъ взволнованъ не меньше ея, и, надо думать, читалъ и правда недурно. Окончилось чтенье слезами. Мы оба расплакались. И какъ это, помню, насъ сблизило!..
Съ тѣхъ поръ мы читали почти каждый вечеръ. Саша кой-что ужъ читала. Въ усадьбѣ нашлось нѣсколько книгъ: Гоголь, Тургеневъ, оба Толстые, Достоевскій, Островскій. Когда же вскорѣ за мной пришла изъ Петербурга и моя библіотека (на доставку которой на станцію высланы были восемь подводъ), восторженному изумленію Саши и конца не было. Никитична и приказчикъ мой, Иванъ Родіоновичъ, наоборотъ, недоумѣвали... А няня -- та даже казалась встревоженной...
-- И-и, батюшка, куда жъ это этакую страсть то, а? Отъ нихъ и затмиться можно...
-- Какъ это, няня, "затмиться"?
-- А такъ: умъ за разумъ зайдетъ. Вотъ какъ.
-- Да?-- усмѣхнулся я.-- Ты няня, философъ: такъ вотъ и премудрый
Соломонъ мыслить...
-----
...Итакъ: охота, катанье, а по вечерамъ -- хорошая книга. И все это лицомъ къ лицу съ моей фантазмой, въ образѣ русоволосой, высокой и стройной дѣвушки...
Тепло и уютно мнѣ было.
А воркующія по утрамъ печи? А догорающій и тлѣющій каминъ въ холодныя зимнія сумерки? А зимнія вьюги?..
Не знаю, право, въ дѣтствѣ, должно быть, когда я, бывало, лежалъ уткнувшись въ подушку, въ своей крохотной кроваткѣ, а въ углу, у образа горѣла лампадка, тогда еще, должно быть, вползла ко мнѣ въ грудь стонущая пѣсня русской вьюги и залегла, и притаилась тамъ; но иногда (часто!) и оживетъ вдругъ, и --
...Стонетъ и дрожитъ эоловой струной...