Помню я: первымъ сознательнымъ впечатлѣніемъ моимъ, какъ только я пришелъ въ себя, послѣ сдѣланной мнѣ перевязки, были -- большіе-большіе глаза Саши... "какъ они смотали, эти глаза^ съ бѣднаго и такъ вдругъ похудѣвшаго личика! Я понялъ, какъ сильно и какъ затаенно-безропотно страдаетъ она, моя милая, славная женушка,-- и ласково потянулся къ ней...
-- Вы отъ меня не отходите теперь... Все это -- вздоръ! И вы не тревожьтесь... Но мнѣ такъ хорошо и такъ легко съ вами!..
-- Нѣтъ, нѣтъ! Я не отойду отъ васъ!-- порывисто какъ-то сказала она, и подбородокъ ея дрогнулъ...
-- Ну, а вотъ плакать, Эосъ,-- этого дѣлать совсѣмъ ужъ не надо...-- улыбнулся я ей.
-- Да, кстати, и не о чемъ!-- сказалъ, къ слову, Сагинъ.-- Рана пустая.
-- Да и не о комъ!-- отвѣтилъ я шуткой и -- неудачно: Саша вдругъ затряслась отъ рыданій -- и припала къ постели...
-- Э-э, сударыня -- запротестовалъ Обжинъ (онъ возился съ какимъ-то бинтомъ).-- А ваше обѣщаніе,-- быть умницей? Помните?
-- Нѣтъ, нѣтъ! Я не буду! Я это -- такъ...-- пересилила себя Саша и -- улыбнулась...
Я вздрогнулъ -- и сразу вдругъ вспомнилъ, что такъ гнело и удручало меня въ моемъ недавнемъ бреду (сознаніе чего-то забытаго и очень нужнаго все еще ныло во мнѣ): надо было смѣяться, сквозь слезы (какъ Луша)... Я закрылъ на минуту глаза и позвалъ этотъ образъ,-- цо (нѣтъ!) онъ ужъ поблекъ и отодвинулся, и замѣнился личикомъ Саши...
И помню: меня успокоило это.
...Да,-- размышлялъ я:-- она приходитъ затѣмъ, чтобы быть поводыремъ мы? въ "страну безвѣстную" и вотъ -- разъ ея нѣтъ, она ушла, и у меня другой поводырь (куда же?-- къ жизни!-- отвѣтилъ я самъ себѣ, привычно символизируя и истолковывая капризные силуэты мыслей -- разъ это такъ -- я буду живъ...
Я зналъ, что я раненъ серьезно. Я все еще продолжалъ харкать кровью ("Ничего, ничего!-- успокаивалъ Сашу Обжинъ:-- это всегда такъ"...),-- и мнѣ очень хотѣлось спросить -- насколько мое положеніе плохо. Но и присутствіе Саши, да и сознаніе того, что мнѣ во всякомъ случаѣ правды не скажутъ (какъ будто бы ложь, которую всякій изъ насъ сразу чyвствуетъ, можетъ кого успокоить!),-- все это мѣшало спросить мнѣ.
...Да и не надо! Зачѣмъ? Такъ даже лучше, пожалуй!-- рѣшилъ я.-- Вѣдь, это на тему насъ "возвышающаго обмана" (усмѣхнулся я).-- Ну, и пускай "возвышаютъ"!..
Одно вотъ только меня безпокоило: знаетъ ли Зина?.. Я зналъ, что Костычовъ уже былъ здѣсь. Онъ, вмѣстѣ съ Обжинымъ, дѣлалъ повязку мнѣ (мнѣ говорили объ этомъ) и сейчасъ же уѣхалъ, обѣщавъ навѣстить меня ночью. И мысль, что онъ можетъ обо всемъ разсказать тамъ,-- мысль эта меня волновала...
Сагинъ, со свойственной ему чуткостью, сразу смекнула что меня бередитъ, и улучивъ минутку -- шепнулъ мнѣ, что тамъ не знаютъ, и что Костычовъ (такъ они вмѣстѣ рѣшили) солжетъ, что я заболѣлъ инфлюэнцей...
-- Ну, а самъ Костычовъ -- что? Какъ онъ отнесся?-- спросилъ я.
-- А Богъ его знаетъ! Его не поймешь, вѣдь,-- молчитъ...
-- Ну. а тѣ какъ (Линицкій и Крыгинъ)?
-- Уѣхали. Прямо -- на станцію. Линицкій очень подавленъ. Крыгинъ же струсилъ. какъ баба. и растерялъ всѣ сарказмы...
-- А Саша? Ей какъ сказали?
-- Сказалъ я. Сказалъ, что -- стрѣлялись. Мотивъ -- ссора у Костычовыхъ.
-- Повѣрила?
-- Не думаю. Хотя, и возможно...
Приходъ Саши прервалъ насъ.