Странно...
Я -- какъ никогда раньше -- напряженно и продуктивно работалъ въ
это утро въ губернской комиссіи! Напряженная мысль моя, съ рѣдкою ясностью, набрасывалась на всякій вопросъ, заостряя углы основныхъ положеній, и я -- свободно лаконизируя аргументы и за, и противъ -- точно и ясно формулировалъ всѣ нужные выводы изъ подлежащихъ данныхъ, поражая своихъ оппонентовъ находчивостью и обиліемъ точекъ зрѣнія...
-- Э-э, батенька!-- усмѣхнулся, пожимая мнѣ руку Бѣльскій;-- да изъ васъ бы вышелъ хорошій и дѣльный земскій работникъ! Право. Я съ удовольствіемъ видѣлъ бы васъ на своемъ предсѣдательскомъ мѣстѣ... А--что бы, въ самомъ дѣлѣ, а?-- лукаво подмигнулъ онъ.-- И когда это вы успѣли такъ обстоятельно и чисто профессорски усвоить экономическую сторону нашего земскаго дѣла? Вѣдь, это -- прямо талантъ!
-- И не талантъ, и не освѣдомленность. Это просто -- нервная лихорадка...-- сказалъ я, прощаясь съ нимъ у подъѣзда земскаго дома...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Стояла оттепель. Дорога ослизла. Съ крышъ, ярко сверкая, падали частыя капли. А no небу, разрозненно, бѣжали куда-то веселыя, бѣлыя тучки... И зима, въ этомъ гримѣ весны (а до ней далеко еще было!), шаловливо будила въ душѣ сиротливо-примолкшія грезы...
-- Прикажете?-- сказалъ мнѣ знакомый извозчикъ.
-- Давай!
Я сѣлъ и сказалъ ему адресъ.
Тронутая ногами пристяжная, уторопленнымъ, упругимъ галопомъ, рванулась съ мѣста и залегла въ шорку... Лихо закативъ въ поворотъ, извозчикъ осадилъ какъ-разъ у крыльца знакомаго дома...
Я позвонилъ.
И никогда я не забуду этого тихаго и -- съ улицы еле слышнаго -- мелодичнаго звона... Мнѣ вспомнилось: логъ -- влажная зимняя ночь -- громыхающіе выстрѣлы -- Саша Гуковскій -- Капустинъ -- мрачныя улицы -- темныя дыры оконъ -- наши звонки -- и ужасъ молчанія этихъ гробовъ-домовъ...
Все это быстро мелькнуло, какъ призракъ...
...Не отворятъ и здѣсь!-- мелькнуло во мнѣ.
Нѣтъ! звякнула цѣпь, стукнулъ засовъ... и -- дверь отворилась...
-- Дома?
-- Пожалуйте!-- отвѣтила Аннушка.
-- Здравствуйте. Какъ поживаете, Аннушка?-- спросилъ я, чтобы
что-нибудь да сказать этой милой и восхитительной Аннушкѣ...
-- Ничего...-- усмѣхнулась чему-то она, помогая мнѣ сбросить пальто.
Я вошелъ въ первую комнату -- пусто. Я оглянулся крутомъ -- и вздрогнулъ невольно... Да -- на письменномъ столѣ лежали мои мемуары, открытые какъ-разъ на послѣдней страницѣ... Послышались тихіе, какъ шелестъ, шаги... дверь отворилась -- и вошла Плюшикъ. Лучистый снопъ свѣта лился изъ чудныхъ, покрытыхъ слезами, глазъ дѣвушки...
-- Вы,-- началъ я, не отрываясь, смотря ей въ глаза.-- Вы знаете теперь: куда, зачѣмъ и почему уѣхала Зинаида Аркадьевна. Я вамъ отвѣтилъ на это...
Она подошла и -- обняла меня...
Знаю. И вѣрьте мнѣ: я очень счастлива и очень несчастна! Зачѣмъ эти страданія? И Зина, и... ты... Зачѣмъ ты сказалъ ей? Зачѣмъ не сказалъ раньше мнѣ? Я попыталась бы...
-- Что?
-- Задержать и не пустить ее...
-- Да?
-- О, непремѣнно! Развѣ жъ это возможно! О, милый, повѣрь мнѣ: Сагинъ не правъ -- не со мною, а съ нею ты могъ бы быть счастливъ. Я не могу тебѣ дать того, что дала Зина. Любовь, дружбу и преданность любящей женщины -- да! Но "не писанныхъ Флорентійскихъ Ночей" (какъ хорошо это сказано!),-- этого дать я не въ силахъ... И ей ли, способной очаровывать даже женщину (я безъ ума отъ нея!),-- ей ли было ревновать ко мнѣ! Но, пусть бы даже и такъ,-- ты могъ бы любить меня, не говоря ей ни слова... Зачѣмъ? Нужна я тебѣ -- я могла бы быть тайной женой и любовницей (чѣмъ хочешь!)... Я не знала. Я напрасно пріѣхала! (Она заглянула въ лицо мнѣ).-- Милый! несчастный ты мой!..
Она прижалась ко мнѣ и -- заплакала...
-- О чемъ же ты плачешь, Елена?
-- О томъ, что я принесла такъ много несчастья Зинѣ, тебѣ... Да, дорогой мой, твоя "Вероника" дорого стоитъ тебѣ!
-- Но, при чемъ же ты здѣсъѣ Виноватъ во всемъ я. Да и я... вѣдь, не могъ же я лгать Зинаидѣ Аркадьевнѣ! Какъ не могъ бы лгать и тебѣ... Въ жизни и такъ много грима. Пора и устать. И невольно хочешь свободно вздохнуть отъ этой хронической лжи -- ну, хоть въ тѣсномъ кругу своихъ близкихъ; хоть съ однимъ человѣкомъ; хоть съ женщиной, которую любишь... Я вотъ -- боялся, что эти листки (указалъ я на столъ), приподнявъ своей правдой забрало моего шелома, заставятъ тебя отшатнуться... И вотъ -- ты обнимаешь меня!
-- Отъ тебя отшатнуться? Такъ знай (и всегда, всегда это помни): я люблю тебя безъ поправокъ -- такимъ, каковъ ты есть,-- со всѣми твоими особенностями, углами зрѣнія (зачѣмъ мнѣ всегда раздѣлять ихъ?); со всѣми твоими неуравновѣшенностями; со всѣми запросами ума и чувства... Словомъ -- всего тебя цѣликомъ! И я думаю, что это и есть правильный принципъ такихъ отношеній. Къ желательному можно стремиться, можно (и должно даже) руководиться идеаломъ -- да,-- но любитъ можно нѣчто реальное, то-есть -- данную личность... И я думаю, что вся цѣнность и красочность личности -- въ ея индивидуальности. Бальзакъ гдѣ-то сказалъ (за точность словъ не ручаюсь), что вся прелесть лица не въ красотѣ, не въ правильности его чертъ, а въ томъ субъективномъ и личномъ, въ томъ, отклоненіи отъ нормы, которое и создаетъ всю притягательную силу его. Помню, меня тогда еще поразила правда имъ сказанной мысли. Такъ точно и здѣсь. Внести ту или иную поправку, смягчить тотъ или иной диссонансъ,-- но это значило бы убить личность и погасить краски ея индивидуальности... Нѣтъ, нѣтъ дорогой мой! Помни это: любя меня, ты можешь быть совершенно спокоенъ! Я хорошо знаю -- кто ты, и люблю это "ты"; и будь ты другимъ,-- хуже ли, лучше ли (все-равно: это уже будетъ не "ты"),-- такимъ я тебя, можетъ быть, и не любила бы....Кто знаетъ! И вѣрь мнѣ: я никогда не сниму съ тебя фантастическаго "кольца Фауста"... Идя ко мнѣ -- ты шелъ не въ гости, а къ себѣ домой. И прочитавъ эти записки (я часто рыдала надъ ними), я полюбила тебя еще больше, потому что ближе узнала тебя...
Она рванулась ко мнѣ...
-- Но, чего же ты плачешь, мой милый?
-- Оттого, что то, что ты мнѣ сказала сейчасъ, я именно это и ждалъ отъ любящей женщины, которая мнѣ всегда рисовалась и женою, и матерью...
-- Но, дорогой мой, тебя уже любитъ такъ твоя восхитительная Эосъ!-- удивленно сказала Елена.-- Это ясно видѣлъ и Сагинъ...
-- Это ясно вижу и я. Но Эосъ -- ребенокъ. Она любитъ слѣпо, сама не зная -- какъ? Многаго она не умѣетъ, не можетъ и просто не смѣеть сказать мнѣ... Она -- сестра милосердія, нянька и мать,-- простая, любящая мать, которая тоже -- кой-что и прощаетъ... Напримѣръ,-- и я усмѣхнулся невольно,-- въ сценѣ съ...
-- ...съ Хрестей? Да,-- помню.
-- Тамъ Эосъ простила, потому что, о не могла и не смѣла меня не простить... А ты, Вероника?
-- Я отвѣчу. Мнѣ... стыдно, мой милый! Я такъ еще не привыкла къ тебѣ... (и щеки ея слабо вспыхнули).-- Да! Въ тебѣ я люблю даже и это: у тебя это красиво,-- не такъ, какъ у всѣхъ... Да! Я люблю и твою чувственность... (Она краснѣла все больше и больше).-- Милый, мнѣ стыдно!
Но, слушай: когда ты (помнишь?) спросилъ у меня про картину Куртена, и я разсказала тебѣ, и у тебя поблѣднѣло лицо,-- я... мнѣ... Я люблю тебя и такимъ...
-- Спасибо, голубка!-- сказалъ я, цѣлуя свою Веронику.-- Я выдержалъ экзаменъ. Мнѣ въ аттестатѣ поставили: "и дымъ отечества намъ сладокъ и пріятенъ"...
Она засмѣялась...
-- Но, дорогой мой!-- встрепенулась она.-- Вѣдь ты еще не обѣдалъ...
-- Да. И -- ты?
-- И -- я...
-- Такъ будемъ обѣдать!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .