На другой день, часовъ около 12-ти, я подъѣзжалъ къ усадьбѣ Баркина. она ютилась въ лѣсу. Свернувъ съ проселка въ длинную аллею ракитъ, мы скоро въѣхали въ небольшой дворъ, съ безпорядочно разбросанной постройкой, среди которой высился двухэтажный домикъ, сильно напоминающій своей архитектурой жидовскую корчму. Это и было обиталище земскаго начальника.
Взобравшись по крутой, узенькой лѣсенкѣ, я попалъ въ маленькую, грязную переднюю, гдѣ меня встрѣтилъ такой-же грязный лакей, суетливо заметавшшся при моемъ появленіи. А въ сосѣдней комнаты слышался рокочущій голосъ Бѣльскаго. "онщ и Ведель пргехали раньше.
Въ дверяхъ меня встрѣтилъ самъ Баркинъ.
-- Пожалуйте! Позвольте представиться...
Мы поздоровались.
-- Виноватъ, господа! Я задержалъ васъ немного...
-- О, нѣтъ!-- отозвался Бѣльскій.-- Мы только что пріѣхали...
-- Вы не прозябли?-- егозилъ вокругъ меня Баркинъ.-- Хотите чаю? вина?..
Я попросилъ его не безпокоиться.
-- Ну-съ, господа,-- обратился къ намъ Бѣльскій.-- Приступимъ.
-- Да, да...-- отозвался и Ведель (высокій, лысый старикъ изъ обрусѣлыхъ нѣмцевъ, съ клинообразной и посѣдѣвшей бородкой).-- А то -- поздно будетъ...
Отличительной чертой этого человѣка была задушевность и искренность его рѣчи. О чемъ бы онъ ни говорилъ, онъ, словно, душу выкладывалъ -- даже слезы у него на глазахъ выступали... Такъ это бываетъ у людей, по натурѣ хорошихъ и добрыхъ, но въ прошломъ которыхъ есть что-нибудь нехорошее,-- и ихъ уличили въ этомъ когда-то и очень, очень обидѣли...
Порывшись въ портфелѣ, Бѣльскій обратился ко мнѣ:
-- Скажите: вы какъ бы предполагали начать намъ нашу работу?
-- Я думаю, что надо, прежде всего, попросить г. Баркина потрудиться сообщить намъ, во-первыхъ,-- гдѣ и у кого онъ покупалъ этотъ хлѣбъ, и познакомить насъ и съ оправдательными документами на эти сдѣлки; и, во-вторыхъ,-- вручить намъ списки тѣхъ лицъ, которымъ хлѣбъ этотъ былъ розданъ. Вотъ. А затѣмъ, мы, сообща (всякій -- въ ближайшей къ нему мѣстности), объѣдемъ всѣхъ этихъ лицъ, и -- путемъ личныхъ опросовъ -- постараемся выяснить, насколько совпадаетъ, какъ заявлена г. Баpкина, такъ и жалобы и слухи со стороны, съ истинымъ положеніемъ дѣла...
-- Ну, а произвести осмотръ амбара -- это вы какъ? не считаете нужнымъ?-- Нѣтъ.
-- О, нѣтъ, господа!-- заволновался вдругъ Баркинъ.-- А я, наоборотъ, именно это и прошу васъ сдѣлать! Да,-- потому-что я, лично, за то вручалось, что у меня въ амбарѣ. А тамъ,-- сдѣлалъ широкій жестъ онъ,-- тамъ пусть они врутъ, что хотятъ! А расписки на покупку этого хлѣба праздничную книгу,-- все это вы сію же минуту получите... Эй!-- крикнулъ онъ, обернувшись къ кому-то въ пространство.-- Па-аслушаште!
Въ дверяхъ показался худой человѣку въ синей поддевкѣ.
-- Дайте намъ книгу дворовыхъ и расписки... тѣ! знаете?
-- Слушаю-съ.
-- Мой письмоводителя -- пояснилъ намъ Баркинъ.-- " теперь господа, лока это онъ соберетъ все, прошу васъ -- идемте, осмотримъ амбары...
Мы встали.
Одѣваясь, Бѣльскій замедлилъ немного въ передней и, давъ время Баркину съ Веделемъ выйти за двери тихо шепнулъ мнѣ:
-- Тутъ, безъ васъ приходилъ косорукій мужиченко -- просить пособіе. Онъ вѣроятно, ждетъ насъ и -- будетъ въ амбарѣ. Спросите его: какой онъ хлѣбъ получалъ здѣсь раньше -- такой или хуже?
-- А вы, г. предсѣдатель, почему объ этомъ не спросите?-- сухо сказалъ я.
-- Э, голубчикъ! Меня ужъ и такъ ставятъ во главѣ всей этой исторіи! А вы -- человѣкъ новый, внѣпартійный. Къ вамъ губернаторскіе клевреты ни съ какой стороны не подъѣдутъ... А погасить въ этомъ дѣлѣ всякій намекъ на пристрастность -- это желательно всячески...
-- Хорошо. Спрошу.
Продовольственнымъ хлѣбомъ было занято два амбара. Въ одномъ -- лежала мука, идущая черезъ руки предводителя (это -- отъ Краснаго Креста); въ другомъ -- купленная Баркинымъ. Намъ отворили и тотъ и другой. Первый -- былъ полонъ муки. Второй -- былъ вовсе пустъ...
-- Вотъ, все, что осталось,-- указалъ Баркинъ на уголъ амбара, гдѣ сиротливо лежало пудовъ 10--15 муки.
И то, "что осталось", было хорошаго качества, какъ и мука изъ Краснаго Креста. Словомъ, смотрѣ, ть было нечего. Но всѣ почему-то стояли и не шли изъ амбара. Въ амбразурѣ двери зарисовалась фигура крестьянина. Это былъ закорузлый, косматый мужичонко, въ рваномъ полушубкѣ, съ завязанной въ грязную тряпку рукой.-- (Вотъ онъ -- "косорукій"-то этотъ!-- смекнулъ я).
-- Ваше благородіе!-- обратился онъ къ Баркину, удушливымъ, сиплымъ голосомъ, комкая грязную шапченку въ рукахъ.-- Явите божескую милость -- выдайте хлѣбушка! Разу кусить нечего.... Вотъ, какъ передъ Истиннымъ...
-- Я,-- высокомѣрно отвѣтилъ тотъ:-- не раздаю теперь. Проси вонъ -- г. предсѣдателя...
Мужичонко метнулся въ сторону Бѣльскаго...
-- Нѣтъ, нѣтъ!-- заворчалъ тотъ.-- Проси у него,-- указалъ онъ на Баркина.-- Я не при чемъ здѣсь.
-- Но, Иванъ Гавриловичъ!-- вскинулъ тотъ плечи:-- я заявилъ, вѣдь, что я не могу и не хочу заниматься этой раздачей!
-- Да. Но нельзя же все это бросить! "потомъ,-- не выдержалъ Бѣльскій:-- что раздавать-то? вотъ эту горсть? Нѣтъ ужъ, увольте отъ этой комедіи! Я и на оценѣ никогда не выступалъ въ комическихъ роляхъ... Не мое амплуа. Не умѣю...
Всѣ на минуту примолкли.
-- Явите божескую милость!-- не унимался мужичонко, и -- плюхнулъ въ ноги...
-- Па-аслушай!-- обратился Баркинъ къ своему ключнику (бородатому мужику, въ рукавицахъ):-- выдай ему.
-- Сколько прикажете?
-- А вотъ,-- указалъ кивкомъ головы Баркинъ на подходящаго къ намъ письмоводителя,-- спроси!
-- Три пудика мнѣ, три. Я ужъ знаю. Я значитъ, на четыре души получаю,-- пояснилъ косорукій все еще ерзая на колѣняхъ...
-- Ну, чего ты валяешься! Встань. Какъ не стыдно!-- не выдержалъ я. Меня начинала мутить вся эта исторія...
Тотъ всталъ, и -- видя, что ему ужъ отвѣшиваютъ, шмыгнулъ къ вѣсамъ и сталъ помогать...
-- Послушай,-- спросилъ я.-- Ты получалъ здѣсь и раньше пособіе -- да?
-- Получалъ, получалъ, ваше благородіе! Какъ же!
-- Ну, и -- какой же ты хлѣбъ получалъ -- такой? или -- хуже?
-- Раньше-то, то-есть? Гдѣ тамъ: "такой"! Раньше этакаго хлѣба не было; а вовсе зеленый былъ -- одна лебеда, значитъ...
-- Такъ-таки, и -- лебеда?-- спросилъ Ведель.
-- Не то, чтобы якорная, а--съ мучицей... Мы, стало быть, отсѣвали ее, лебеду-то. Не всю, значитъ (гдѣ тамъ!), а -- мало-мало... А то -- душа не примала! Особливо -- ребятишки, пусто имъ будь... Ни-за-Боже-ты-мой ѣсть не станутъ! Дурнитъ отъ него, то-есть...
Баркинъ блѣдный, ко все еще аффектированный, молча смотрѣлъ въ сторону. Только подбородокъ его слегка вздрагивалъ...
-- Ну, идемте,-- буркнулъ Бѣльскій.
Онъ и-Баркинъ пошли впередъ. Мы съ Веделемъ -- сзади.
-- Хорошъ, голубчикъ!-- заговорилъ вполголоса Ведель, пріотставъ и еще.-- Мука-то изъ Краснаго Креста у него цѣла почти вся; а эту-то, свою-то, онъ ужъ всю размытарилъ. Дуракъ, дуракъ, а дѣло ловко обставилъ! Самъ и распускалъ слухи, что мука-де плоха... Не его, конечно; а та, что онъ получаетъ отъ Рузина. Каковъ? Говорятъ, что Баркинъ плохую муку раздаетъ, и онъ говоритъ то же самое! Поди -- разбирай тамъ.
-- Да. Но теперь ему ложь не поможетъ.
-- Теперь-то -- конечно.
-- А чѣмъ это все кончится?
-- Богъ знаетъ! Могутъ и подъ судъ отдать, могутъ и выгородить. Губернаторъ -- за него. Мѣсто земскаго -- это онъ потеряетъ: замаранъ ужъ больно!-- говорилъ Ведель, съ глазами полными слезъ...
Когда мы вошли въ домъ, Баркинъ суетился у стола...
-- Вотъ, вотъ, извольте...-- поочередно обращался онъ къ намъ.-- Здѣсь все: и расписки, и книга...
-- Сколько ихъ?-- спросилъ Бѣльскій, берясь за расписки.
-- А, право, не знаю. Семь, восемь...
-- Все -- небольшія сдѣлки?
-- Да. Я покупалъ, по мѣрѣ надобности,-- отвѣтилъ, вставая, Баркинъ.-- Виноватъ, господа, я -- на минуту (распоряжусь относительно стола). Надѣюсь, вы не откажете мнѣ въ чести -- пообѣдать у меня?
-- О, нѣтъ! Мы скоро ѣдемъ...-- отвѣтилъ за всѣхъ Бѣльскій.
-- О, нѣтъ! Пожалуйста...-- запротестовалъ тотъ и -- вышелъ.
-- А, знаете,-- негромко сказалъ Бѣльскій.-- Вѣдь, онъ покупалъ! У него ничего не родилось, и онъ покупалъ для себя. Такъ что... Вамъ Шатинъ говорилъ относительно подлога?
-- Да.
-- Ну, такъ -- здѣсь его нѣтъ. То-есть -- строго говоря, онъ есть, конечно.
Онъ отсчитывается въ затратѣ земскихъ суммъ своими личными сдѣлками. Но, намъ не доказать этого... Положимъ, ему и такъ не поздоровится! (Вошелъ Баркинъ).-- А теперь,-- не мѣняя интонаціи, продолжалъ Бѣльскій:-- какъ мы подѣлимъ между собою вотъ этихъ?-- указалъ онъ на книгу, получавшихъ пособіе.
-- А по волостямъ,-- отвѣтилъ Ведель.-- Три волости -- и насъ трое.
-- Такъ и рѣшимъ. Ну-съ, я начну писать протоколъ...-- сказалъ онъ и завозился съ портфелемъ...
Пока онъ вязаннымъ почеркомъ выводилъ строку за строкой, я отъ нечего дѣлать и чтобы избѣгать разговоровъ съ Баркинымъ, разсматривалъ книгу "выдачи пособія"; а Ведель что-то вписывалъ въ свою записную книжку. Баркинъ сидѣлъ развалившись въ креслѣ, и курилъ папиросу за папиросой...
-- Вотъ,-- началъ Бѣльскій.-- Извольте выслушать...-- и онъ, мягко рокоча басовыми нотами, не спѣша, прочелъ написанный имъ протоколъ. Это былъ сжатый пересказъ всего, что намъ пришлось видѣть и слышать у Баркина. Протоколъ заканчивался тѣмъ, что -- "случившійся въ амбарѣ, при осмотрѣ хлѣба, крестьянинъ, на вопросъ г. Абашева, показалъ, что онъ получалъ здѣсь и раньше, и что хлѣбъ былъ хуже..."
-- Виноватъ!-- вмѣшался Баркинъ.-- Правда, хлѣбъ былъ раньше не такъ показенъ, потому что я тогда давалъ чистую ржаную муку; а та, которую вы сейчасъ видѣли,-- она съ примѣсью пшеницы...
Бѣльскій взялся было за перо...
-- Позвольте, Иванъ Гавриловичъ,-- сказалъ я.-- Я не согласенъ съ такой редакціей протокола. Крестьянинъ говорилъ не такъ, какъ вы пишите. Онъ сказалъ, что хлѣбъ былъ почти сплошь лебеда, и его нельзя было ѣсть. Буквальныя его выраженія: "душа не примала", "дурнило съ него". Вотъ. Такъ вы и пишите.
-- Да, да; правда; онъ такъ говорилъ. Помню...-- наивно лицедѣйствовалъ Бѣльскій.
-- Мнѣ кажется, господа,-- закипятился Баркинъ:-- что вопросъ о показанности хлѣба -- это слишкомъ большая роскошь для нашего крестьянина! Лишь былъ бы съѣдобенъ! Вы посмотрите, что онъ дома ѣстъ...
Я посмотрѣлъ на это ожирѣлое, тупое лицо, съ лихо закрученными: вверхъ усами и смѣшанное чувство омерзѣнія и жалости охватило меня, лицомъ къ лицy, съ этимъ нравственнымъ и умственнымъ убожествомъ... Ему никто не отвѣтилъ. Протоколъ былъ написанъ,-- и я заторопился ѣхать...
-- Позвольте!-- засуетился Баркинъ.-- Мы будемъ обѣдать...
-- О, нѣтъ! Увольте отъ этого. Я могу пообѣдать и дома,-- сухо сказалъ я, отпихиваясь отъ этого бѣлотѣлаго, жирнаго человѣка, который все еще юлилъ около меня, заглядывая въ глаза, какъ провинившаяся собака...
Я свободно вздохнулъ только тогда, когда очутился въ саняхъ. Но чувство гадливости все еще нервно подергивало меня,-- и я жалѣлъ, что ввязался во всю эту исторію. И -- зачѣмъ? Они и безъ меня обошлись бы...
...Да,-- они мнѣ только помѣшали видѣть вотъ это...
И я оглянулся кругомъ.
Вечерѣло. Даль затягивалась дымкою сумерокъ...
Дорога шла скатомъ, вплоть до села, которое виднѣлось верстахъ въ десяти. Длинное (покуда глазъ хваталъ), оно залегло по рѣкѣ и пряталось въ группы заиндевѣлыхъ ракитъ, съ церковью посрединѣ и крылатой мельничушкой -- на бугрѣ. Дальше, за нимъ, снѣжная равнина шла вверхъ и -- замыкалась темной полоскою лѣса. То былъ -- Абашевскій лѣсъ...
Короткій ноябрскій денекъ, съ своимъ невысокимъ солнцемъ, которое всегда ведетъ за собой по южному окраю неба розоватую полоску зари, переливался ужъ въ сумерки, и -- сквозь дымку тучъ -- бросалъ на равнину розоватые снопы свѣта. Они бродили, тамъ и сямъ, по равнинѣ и вырывали изъ сѣроватой картины грустныхъ сумерокъ: то -- уголокъ овражка, съ задумчивымъ кустикомъ надъ самымъ обрывомъ, и онъ долго стоялъ и красовался въ розоватомъ апоѳеозѣ его обласкавшего свѣта, но, мало-по-малу, блѣднѣлъ, выцвѣталъ и тушевался дымкою сумерокъ; то -- встрепанную, вихрастую и одноглазую хатенку, подъ сѣнью заиндевѣлой ракиты, съ игрушечной пунькой напротивъ и обнаженнымъ скелетомъ полураскрытаго дворика -- сзади -- и все это, захваченное словно врасплохъ, дѣлалось центромъ всего и розовѣло своимъ вдругъ набѣжавшими негаданнымъ счастьемъ...
...Да, да!-- думалось мнѣ.-- Такъ и мы, такъ и съ нами... На фонѣ сѣренькихъ дней нашей жизни (такъ же вотъ -- непpошено, негаданно) лучъ счастья зальетъ насъ,-- такъ, что духъ захватитъ,-- и... гдѣ оно? "тамъ -- и опять:
...Долга моя дорога;
Сырая ночь -- ни хаты, ни огня...
Ямщикъ поетъ. Въ душѣ опять тревога...
Про черный день нѣтъ пѣсенъ у меня!