Смеркалось. И сразу вдругъ,-- какъ это всегда и бываетъ ранней весной,-- стало свѣжо и потянуло сыростью... Я стоялъ на крыльцѣ и, готовый ѣхать, ждалъ Сашу. Она одѣвалась. Лошади давно уже были запряжены и нервно переступали на мѣстѣ... Свѣтъ фонарей коляски серебрилъ ихъ холенные, круглые зады, которые сейчасъ казались сверкающе-бѣлыми. Отъ свѣта огня вовсе стало темно. Звѣзды мерцали... Гдѣ-то уныло укалъ сычъ. Было какъ-то особенно тихо. И громче, задорнѣй шумѣла, смѣялась вода на плотны?... А вотъ раздался и первый ударъ колокола и занылъ, заколыхался въ. сгустившихся сумеркахъ... Еще, и -- еще... И было что-то волнующее въ этой картинѣ...
-- Пора! Мы запоздали: звонятъ... Ѣдемте -- заторопилась Саша, появляясь въ дверяхъ и гибко сбѣгая съ крыльца -- къ экипажу...
Спустившись въ ложокъ къ мостику, коляска свернула на дорогу къ селу и, рокоча колесами, покатилась быстрѣй. Отъ свѣта фонарей впереди и сбоковъ ничего не было видно и неожиданно, то съ той, то съ другой стороны, изъ этого мрака выступали группы, обгоняемыхъ нами, крестьянъ богомольцевъ, въ дубленныхъ полушубкахъ и синихъ поддевкахъ: а чаще -- группы дѣвицъ, которыя жались въ коляскѣ и напряженно-любопытно глядѣли на меня и на Сашу. Мелькнуло два-три хорошенькихъ личика...
------
Мы запоздали; и, какъ намъ сказали при входѣ въ церковь, читали уже второе Евангеліе. Церковь была полна народа; и трудно было пройти, несмотря на всю предупредительную любезность, которую оказывали крестьяне, давая намъ дорогу къ лѣвому клиросу, гдѣ мы,-- Абашевы, обыкновенно и стояли всегда.
Давно, лѣтъ десять-пятнадцать, какъ не былъ я въ церкви. Я осмотрѣлся. Все было такими, какимъ было и раньше. Единственно, что я замѣтилъ здѣсь новаго, такъ это то, что Евангеліе на этотъ разъ читали не изъ aлтаpя, какъ это бывало у насъ раньше, а посреди церкви. Для меня это было очень удобно: это давало возможности опершись на парапетъ клиpоса, не урывками (какъ это можно бывало дѣлать раньше, а не отрываясь обозрѣвать всю церковь, т.-е. молящихся, точи -- присутствующихъ, такъ какъ въ церквахъ у насъ рѣдко кто молится. Русскій крестьянинъ въ вопросахъ религіи человѣкъ индиферентный. Необъятное, прямо засасывающее въ себя пространство, въ которомъ затерялся русскій человѣкъ, и -- борясь съ которыми, онъ инстинктивно выносилъ и воспиталъ въ себѣ ту непреодолимую, вѣчно грызущую его потребность передвиженія съ мѣста на мѣсто (что, къ слову сказать ошибочно и создало ему репутацію богомольца-странника),-- пространство это исключало всякую возможность "убаюкать его колокольнымъ звономъ", какъ гдѣ-то остроумно выразился Гей:не. Звонъ этотъ безсильно тонулъ въ безбрежной русской равнинѣ... Вообще, въ душѣ славянина нѣтъ складки мистика. Даже сектантство наше и то, за -- рѣдкими исключеніями, не чисто мистическая спекуляція въ потустороннюю область неба, а наоборотъ -- чисто соціальная попытка, сквозь призму директивъ неба, устроить болѣе сносное существованіе здѣсь -- на землѣ. И именно въ этомъ-то европеизмѣ русскаго человѣка и таятся колоссальныя возможности его грядущаго "завтра"... А пока -- онъ, какъ богатырь, сиднемъ сидитъ и дремлетъ...
...Да,-- усмѣхнулся я, оглянувшись кругомъ:-- поистинѣ дремлетъ...
И правда: большая половина слушателей "Слова Божьяго" давно уже, видимо, клевала носомъ... Ярко горящія свѣчи въ рукахъ каждаго изъ нихъ предательски освѣщали истинное положеніе дѣла. Иногда, та или иная фигура испуганно вздрагивала и -- просыпалась, встряхивала волосами, недовѣрчиво осматривалась; но, видя, что сонъ -- удѣлъ и достояніе всѣхъ, успокаивалась и опять, мало-по-малу, убаюкивалась монотоннымъ чтеніемъ Евангелія...
Голосъ нашего "батюшки" (и это было совсѣмъ неожиданно, судя-по его грубой внѣшостти) былъ рѣдко-хорошъ -- чистый грудной теноръ, съ бархатистыми баритонными нотами и удивительно сочнымъ, пріятнымъ тембромъ. Читалъ онъ прекрасно. Но -- быстро и скороговоркой, выпѣвая послѣднее слово привычно и однообразно скандируемой фразы. И все это -- на полузнакомомъ языкѣ... Въ результатѣ же получалось то, что даже и до внимательнаго слушателя добѣгали однѣ отдѣльныя фразы, слова, но и только... Я, напримѣръ, хорошо знаю Евангеліе, и все же -- я не всегда понималъ, гдѣ и о чемъ онъ читаетъ...
Я начиналъ уставать -- и покосился на Сашу...
-- Скоро, скоро...-- успокоительно шепнула она.-- Это уже десятое Евангеліе...
Я съ нетерпѣніемъ ожидалъ конца службы. Мрачная обстановка церкви: эта убогая, грубая живопись; промозглый, спертый, пропитанный копотью свѣчей воздухъ; сырость и плѣсень ея текучихъ стѣнъ; и -- особенно-таинственный мракъ ея купола,-- все это гнело и давило меня...
И я радъ былъ, когда все это кончилось, и толпа колыхнулась къ выходу...
Я увлекъ съ собой Сашу на колокольню -- посмотрѣть на эффектъ нашей деревенской иллюминаціи.
И это было, дѣйствительно, чудное зрѣлище...
Зеленые, красные, желтые огоньки бумажныхъ фонариковъ, безконечнымъ потокомъ, выливались гдѣ-то внизу -- изъ невидимыхъ дверей церкви... И скоро это была уже цѣлая огненная рѣка, которая, мѣшаясь блуждающими точками разноцвѣтныхъ искръ, удлинялась и утекала все дальше и дальше...
-- Ахъ, какая прелесть!-- восхищалась Саша.-- Смотрите: вонъ, налѣво... видите? одинъ фонарикъ пошелъ въ лѣсъ. Это -- съ пасѣки. А вонъ, по"большаку", еще дальше... Это -- на выселки. А вонъ -- на Лаврушины-Дворики... Одинъ-одинешенекъ! Бѣдненькій... Смотрите: погаснетъ... совсѣмъ-совсѣмъ... и -- опять... И все ползетъ и ползетъ...
Потокъ огней сталъ замѣтно рѣдѣть...
На колокольнѣ было свѣжо, и мы спустились внизъ.
------
-- Ну, что? Вы, вѣдь, не пожалѣли, что поѣхали -- да?-- говорила мнѣ
Саша, сидя уже въ экипажѣ.
-- Помилуйте! За ту награду, которую я имѣю сейчасъ получить съ васъ, я бы и дальше поѣхалъ...
-- Какую награду?
-- Вашъ поцѣлуй.
Саша потупилась...
Я обнялъ ея гибкую, тонкую талію и потянулъ осторожно къ себѣ...
-- Не надо. Зачѣмъ это?-- слабо боролась она, слегка отстраняясь...
-- Не знаю, право, зачѣмъ. Надо думать -- въ расплату...-- сказалъ я, цѣлуя ея дрожащія, нѣжныя губки...
Грудь дѣвушки неровно дышала...
Легкій порывъ вѣтра заколебалъ вдругъ надъ ней вуалетку...
И во всемъ этомъ: и въ этомъ порывистомъ, неровномъ дыханіи милой мнѣ дѣвушки; и въ нѣжномъ трепетѣ ея вуалетки; и въ этой ласкѣ весенняго вѣтра; и въ этомъ быстромъ движеніи впередъ; и -- особенно -- въ этомъ далекомъ, дрожащемъ звѣздами небѣ, которое было надъ нами,-- во всемъ этомъ было нѣчто особенное, непередаваемое, то -- большое и сложное, которое силятся втиснуть въ короткое слово -- счастье...