Меня вызвали телеграммой...
И Боже мой какъ волновался я, подъѣзжая къ завѣтному мѣсту... Еще издали я начиналъ уже удивляться тому что за такой короткій срокъ успѣлъ сдѣлать Сагинъ. Флигелекъ сталъ неузнаваемъ. Выкрашенный заново въ свѣтло-сиреневую краску, подъ темно-свинцовой крышей, съ бѣлоснѣжной ажурной рѣзьбой по карнизу и окнамъ, онъ кокетливо высматривалъ изъ-за стройныхъ елочекъ, посаженныхъ вдоль по забору. Ковровые цвѣтники украшали его палисадникъ. Усыпанная свѣжимъ пескомъ доpожка, привѣтливо вела изъ калитки къ крыльцу...
И эти елочки и эти цвѣты ("осени мертвой цвѣты запоздалые") -- были сюрпризомъ; я вначалѣ забылъ о садовникѣ, а потомъ -- когда вспомнилъ -- было ужъ поздно. Сагинъ, молча, исправилъ эту ошибку...
Въ дверяхъ меня встрѣтила Зина.
-- Добро пожаловать, мой повелитель!-- смѣясь и цѣлуя меня, говорила она, радостная и возбужденная.-- Ты или и посмотри -- какъ мы устроили все! Нѣтъ, Сагинъ, это -- прелесть!-- и она увлекла меня въ комнаты...
Я, осмотрѣлся.
Мы были въ пріемной. Къ лицевой стѣнѣ, въ простѣнкѣ, стояло большое зеркалѣ. А въ углахъ -- густо декорированныя зеленью -- мраморныя композиціи: справа -- Венера Медиційская (въ полъ-натуральную величину), слѣва -- группа Лаокоона..."
-- Ну, что -- хорошо?
-- Прелесть!
Диванъ, столъ и кресла стояли въ углу, подъ сѣнью пальмы. У противоположной стѣны помѣщался рояль, и -- сбоку -- этажерка съ нотами. По стѣнамъ висѣли гравюры въ красивыхъ рѣзныхъ дубовыхъ рамахъ. Тутъ были: "Ночь" -- Корреджіо, двѣ мадоны Рафаеля, "Непорочное зачатіе" -- Мурильо и его же -- "Явленіе младенца Христа св. Антонію Падуанскому"; послѣдняя гравюра была съ извѣстной картины Карраччи -- "Три Маріи".
Надъ роялемъ эффектно высился мраморный бюстъ Бетховена и побокамъ портреты Шопена и Листа.
-- Хорошо?
-- Восхитительно!
-- Идемъ дальше...
Въ небольшомъ, но уютномъ кабинетѣ, въ простѣнкѣ, между оконъ, стоялъ дубовый массивный письменный столъ. Слѣва, у боковой стѣны -- мягкій турецкій диванъ, и вправо отъ него -- книжный шкафъ.
-- Здѣсь у насъ -- все... и Шекспиръ, и Гете, и Гейне, и Шиллеръ, и Байронъ, Гюго, Мольеръ, Лессингъ, Диккенсъ; и новые -- Доде, Флоберъ, Мопассанъ. А пртомъ -- наши: Гоголь, Толстой, Достоевскій, Тургеневъ, Лермонтовъ, Пушкинъ, Полонскій, Фетъ, Тютчевъ... Ахъ, да! Герценъ даже! Гаршинъ, Короленко, Чеховъ, и не помню я -- какъ-то еще... А вотъ,-- смотри -- гравюры...
Это были: "Разбитый кувшинъ" -- Греза, "Праздникъ Венеры" и "Битва амазонокъ" -- Рубенса; послѣдняя гравюра была съ картины Рейсдаля -- "Замокъ Бенштеймъ". Надъ письменнымъ столомъ висѣлъ большой портретъ: Гете, а надъ диваномъ -- задумчивый портретъ Герцена (съ фотографіи Левицкаго). Въ углахъ, по сторонамъ дивана, на стильныхъ столикахъ, высились мраморные бюсты Пушкина и Байрона. А изъ другого угла (къ двери) хмурилъ властныя брови бюстъ Наполеона изъ темной бронзы...
-- Это подарокъ Сагина,-- сказала Зина.-- На новоселье...
-- Экій чудакъ!-- сказалъ я.-- Я, помню, какъ-то хвалилъ ему этотъ бюстъ и жалѣлъ, что онъ немножко дорого стоитъ. И -- вотъ...
-- А сколько юнъ стоитъ?-- заинтересовалась и Зина.
-- Не помню, право. Рублей 300--400...
-- Да?-- удивилась она.-- Ну, идемъ дальше. Вотъ -- наша столовая...
Это была просто обставленная комната, съ круглымъ столомъ посрединѣ (накрытымъ сейчасъ для обѣда). Вокругъ него и по стѣнамъ стояли дубовые стулья, съ рѣзными, довольно высокими спинками. Напротивъ стола помѣщался дубовый буфетъ, съ нишами. Надъ столомъ висѣла подъ матовымъ колпакомъ, лампа, задрапированная зеленой матеріей. Въ простѣнкѣ, между окномъ и балконною дверью, на золоченой цѣпи, висѣли выпуклые фарфоровые часы, старинные, очень стильные, и -- надо думать -- очень цѣнные.
-- Это откуда?-- удивился я.
-- Тоже -- подарокъ Сагина,-- пояснила мнѣ Зина.
Въ углу, вмѣсто иконы, висѣла гравюра съ извѣстной картины Гвидо Рени -- "Се человѣкъ".
-- Ну, а теперь,-- ласково улыбнулась мнѣ Зина:-- вотъ и мой теремъ, мой Повелитель!-- и она отворила дверь спальни...
Это была одна изъ лучшихъ комнатъ! Это была прелестная раковина, въ которой обитаетъ граціозная, милая женщина... Въ углу, за неподвижной лакированной ширмой, въ уютномъ альковѣ, полъ и стѣны, котораго были укрыты бархатистымъ ковромъ, за темно-зеленой драпировкой, стояли, раздѣленныя однимъ столикомъ, никелированныя кровати, покрытыя бѣлоснѣжными постелями. Кокетливый столикъ и огромный букетъ бѣлыхъ розъ на немъ (откуда ихъ взялъ Сагинъ?) -- и раздѣляли ихъ, и вязали ихъ вмѣстѣ... Напротивъ помѣщался лѣпной каминъ, съ скульптурными каріатидами, и на немъ композиція изъ терракоты -- голая нимфа, которая, отстраняя отъ себя правой рукой ниспадающій плащъ и испуганно ежась, смотрѣла на что-то внизъ... Тамъ -- у отдернутой ножки ея, ютился зеленый стеклянный шарикъ...
-- Это -- нашъ Ночникъ. Смотри!-- сказала Зина, нажавъ кнопку...
У ножки нимфы вспыхнула зеленая искорка, словно, свѣтящійся червячокъ, который такъ и пугалъ несчастную нимфу...
-- Не правда ли, прелесть? И, представь -- я это достала здѣсь!
-- Восхитительно, моя милая женушка!-- говорилъ я, цѣлуя ее и беря ее на руки...
-- Нѣтъ, нѣтъ, постой!-- гибко освободилась она.-- Окончимъ осмотръ. Здѣсь,-- указала она на свой туалетъ, съ массой граненыхъ флаконовъ, на мраморный умывальникъ, на кушетку, столикъ и цѣлый ворохъ бездѣлушекъ (на всю эту обычную обстановку уютнаго уголка молодой женщины):-- здѣсь ничего особеннаго нѣтъ. Развѣ вотъ только -- гравюры...
(Ихъ было двѣ: "Діана послѣ купанья" -- Франсуаза Буше и "Кающаяся Магдалина" -- Батони).-- Идемъ въ уборную...
Это была небольшая, уютная комнатка, сплошь уставленная шкафами. Здѣсь же помѣщалась и ванна.
-- Хорошо?
-- Да.
-- Теперь -- все. Кухня и садъ -- потомъ... Идемъ! Время обѣдать. Ахъ, да! Я и забыла... Какой у насъ резонансъ, если бъ ты зналъ!-- и она опять увлекла меня въ залъ...
Присѣвъ къ роялю, она на минутку задумалась...
-- Что бы такое?... Э, все равно...-- и она взяла начальные аккорды...
Лицо ея слегка поблѣднѣло и сосредоточилось...
Отворите мнѣ темницу,
Дайте мнѣ сіянье дня,
Черноокую дѣвицу,
Черногриваго коня...
Зина вдохновилась -- и допѣла до конца этотъ чудный романсъ.
Я бросился къ ней... Я жадно покрывалъ поцѣлуями это блѣдное, взволнованное-лицо, эти чудные глаза, въ которыхъ мерцало еще восторженное соприкосновеніе съ инымъ міромъ,-- міромъ поэзіи, музыки...
Я запрокинулъ головку ея -- и цѣловалъ это соловьиное горлышко...
-- Перестань, милый! Мнѣ щекотно...-- ласково смѣялась она, и вдругъ -- страстно обнявъ меня -- нѣжно шепнула мнѣ:-- Милый! дорогой! счастье мое!...
Я склонился къ ногамъ ея...
-----
Къ обѣду пришелъ Сагинъ.
-- Ну, что -- не ругаешь?-- спросилъ онъ, пожимая мнѣ руку.-- Во всякомъ случаѣ, это -- все, что можно было успѣть сдѣлать, да еще въ этой трущобѣ...
-- Помилуй, Аркадій! Я и не предполагалъ даже, что въ такое короткое время можно было успѣть такъ красиво и уютно обставить этотъ мѣщанскій уголокъ...
-- Тс... Услышитъ Зинаида Аркадьевна -- она, братъ, задастъ намъ!
Я уже имѣлъ неосторожность такъ выразиться, и, Боже ты мой, чего только ни наговорили мнѣ! Одна фраза запала мнѣ въ душу. Внимайте, сударь, и вы: "мѣщанство, это -- желать большаго"... Каково? Это ужъ поистинѣ -- не въ бровь, а въ глазъ! Вообще, мнѣ сильно здѣсь поурѣзали руки. Многое мнѣ и просто не разрѣшили сдѣлать. Ванна, напримѣръ... Здѣсь ничего порядочнаго не было,-- я хотѣлъ выписать. И -- нѣтъ, мнѣ было приказано удовлетвориться цинкомъ...
Вошла Зина.
-- Вы, что это,-- жаловаться изволите?-- усмѣхнулась она.
-- Да, Зинаида Аркадьевна, по свойственной человѣку слабости,-- ропщу и жалуюсь...
-- О, ты... вы не можете себѣ представить, Абашевъ... (ошиблась -- и вспыхнула Зина),-- какъ этотъ неугомонный художникъ -- достойный вашъ другъ -- транжиритъ деньги! Я здѣсь только и знала, что ссорилась съ нимъ! И онъ еще ропщетъ и жалуется!
-- Но, Зинаида Аркадьевна! какъ же мнѣ не роптать и не жаловаться!
Вотъ, хоть бы -- сейчасъ... Судите сами. Называете меня его другомъ -- и въ то же время, забывая, что дружба, прежде всего, и есть полное довѣріе, отказываете мнѣ въ этомъ довѣріи, величая при мнѣ моего друга "на вы", и конфузитесь даже, заговоривъ по нечаянности откровенно... Могу ли я безропотно выносить такое холодное отпихиваніе моей личности? Меня не пускаютъ дальше порога гостиной... И вы хотите, чтобы я не ропталъ и не жаловался!...
И я, и Зина невольно смѣялись...
-- Да, да, Зиночка, перестань оскорблять моего друга своимъ недовѣріемъ. Право,-- онъ слишкомъ великолѣпенъ для этого!
-- Да,-- но если бы онъ только порастерялъ всѣ свои занозы и шпильки и пересталъ быть такимъ шиповникомъ! Вѣдь онъ что ни скажетъ -- уколетъ..
-- Я плохой натуралистъ, Зинаида Аркадьевна, но все же смѣю думать, что и шиповникъ даже не безпричинно злой: надо думать, что подъ гнетомъ необходимости, То-есть, въ тискахъ борьбы за существованіе, и онъ выработалъ свои колючія качества,-- его заставили быть колкимъ... Что же касается меня, такъ у меня если и есть шипы, такъ они обращены внутрь, и если и ранятъ, то развѣ только меня...
-- Ну, словомъ,-- усмѣхнулась Зина:--
Мои пѣсни полны яду?
А чего же ты ждала?
Ты же яду въ цвѣтъ душистый
Моей жизни налила!
Мои пѣсни полны яду?
Могъ ли пѣть иначе я!
Много змѣй ношу я въ сердцѣ,
И -- тебя, любовь моя...
-- Но, слушайте, какая же у васъ удивительная память!-- воскликнулъ Сагинъ.-- Вѣдь, я вамъ только разъ и сказалъ -- и вы уже помните...
-- Какъ видите.
-- Но, господа!-- запротестовалъ я.-- Вы заинтриговываете меня...
Прежде всего: что это за переводъ? Я не знаю такого; я въ первый разъ его слышу...
-- Но, ты и не могъ его слышать, мой милый,-- сказала Зина.
-- Да,-- подтвердилъ Сагинъ.-- Видишь ли, у меня былъ знакомый врачъ, Сибилевъ, а у него -- невѣдомый мнѣ другъ, нѣкій Панченко, который какъ говорилъ мнѣ, Сибилевъ, писалъ стихи (онъ умеръ уже). И вотъ -- переводъ этихъ двухъ Гейневскихъ строфъ принадлежитъ ему. Россія, это -- страна сюрпризовъ. Въ ея нѣдрахъ таится многое, которое (и это -- чаще всего), не живя, умираетъ и тонетъ въ ея безбрежныхъ пространствахъ. кaкъ, не жuвя, умеръ и этотъ -- невѣдомый міру Панченко... Миръ праху его!
-- Какъ, какъ, Зина? Скажи мнѣ еще...
Зина повторила эти чудныя строфы...
-- Прелестно!-- сказалъ я.
-- Итакъ, значитъ, и у васъ тоже живутъ эти "змѣи"?-- спросила Зина, внимательно всматриваясь въ Сагина.
-- А почему бы и нѣтъ, Зинаида Аркадьевна? На то, вѣдь, онѣ и змѣи, чтобы вползать... И, знаете,-- я очень скоро съ ними поладилъ: я, просто-напросто, предоставилъ въ ихъ полное распоряженіе мою грудь,-- и онѣ сосутъ, и сосутъ... И я никогда не мѣшаю имъ...-- серьезно и грустно отвѣтилъ Сагинъ.
-- Но, почему же вы не хотите мѣшать имъ?-- продолжала допрашивать Зина.-- Что -- вы просто не хотите бороться?
-- Какъ вамъ сказать? Пожалуй, что и такъ. Вѣдь, иной разъ и борьба унизительна... Бываетъ, вѣдь, такъ Зинаида Аркадьевна.
-- Унизительна? Почему унизительна?
-- Вамъ нуженъ примѣръ. Извольте. Ну... (что бы такое),-- ну, предположимъ/что я очутился бы въ положеніи г. Линицкаго, то-есть, вздумалъ бы влюбиться въ васъ, зная, что вы уже любите, и не меня любите... Наивный человѣкъ сталъ бы бороться и ломать копья (какъ на глазахъ нашихъ и было недавно); а тотъ, кто знаетъ -- ну, хотя бы даже такую простую истину, что -- "невольны мы въ любви и охлажденіи",-- тотъ, молча, затаилъ бы въ себѣ это горе и -- шагнулъ бы въ сторону... Это -- только примѣръ и иллюстрація къ моему положенію, что -- иной разъ и борьба унизительна. Только...-- торопливо оговорился вдругъ Сагинъ.-- Я не имѣлъ дерзости влюбляться въ васъ, и не бѣгу отъ васъ, а -- наоборотъ -- пришелъ полюбоваться на ваше счастье...-- ласково улыбнулся намъ Сагинъ.
-- Какой вы милый!-- порывисто сказала вдругъ Зина.-- И знайте: я очень люблю васъ какъ брата и друга...-- и она потянулась къ нему...
Сагинъ взялъ эти протянутыя къ нему прелестныя ручки и почтительно поцѣловалъ ихъ...
------
-- Не правда ли,-- какъ иногда своеобразно слагаются наши людскія отношенія?-- обратилась къ намъ Зина за обѣдомъ, мило хозяйничая.-- Могла ли я, напримѣръ допустить, что въ такой интимный и замкнутый кругъ отношеній какъ у насъ съ тобой Валентинъ, я сочла бы возможнымъ впустить третье лицо (васъ, Саганъ) -- человѣка, который всегда мнѣ казался такимъ чужимъ и далекимъ? Я и теперь вотъ все какъ-то не вѣрю -- такъ ли все это? Не сплю ли не грежу ли я?.. Не правда ли какъ это странно!
-- Да,-- усмѣхнулся и Сагинъ.-- И все -- Линицкій! Инцидентъ съ нимъ сблизилъ вдругъ меня съ вашимъ удивительнымъ Валентиномъ. А потомъ ужъ -- приручилъ ко мнѣ, мало-по-малъ и васъ Зинаида Аркадьевна...
-- И какъ это обидно, право! -- поежилась Зина.-- Обидно быть рабомъ подобнаго рода случайностей.. Въ данномъ случаѣ -- онѣ сложились. желательно; а могло быть и иначе! то такъ угнетаетъ и давитъ наше достоинство...
-- О, не скажите!-- возразилъ ей Сатинъ.-- Случай, какъ лающая и кусающая собака, или какъ лягающая васъ лошадь,-- онъ, можетъ быть, подчасъ, и очень больнымъ и очень опаснымъ, но не обиднымъ только: Онъ слишкомъ безличенъ и слишкомъ малъ ростомъ, чтобы смочь оскорбить! И если ужъ быть рабомъ (а это -- неустранимая подробность нашего существованія), такъ ужъ, конечно, лучше всего -- рабомъ случая. А вотъ, когда случай этотъ дорастаетъ до размѣровъ сознательной силы, зачерчивается въ личность (есть охотники доводить этотъ ростъ до титаническихъ размѣровъ Бога),-- вотъ тогда-то и плохо... Тогда -- громыхающая цѣпь рабства въѣдается въ шею человѣка,-- и онъ растворяется въ жидкой грязи рабства, безповоротнаго и непреодолимаго... Это ужъ -- паѳосъ ничтожества! А случай, просто случай,-- онъ подчасъ и граціозно-капризенъ, какъ милая шутка... Онъ, забавенъ. И мало того: этотъ Шутъ-Богъ -- большой джентльменъ! Въ самомъ дѣлѣ: возведетъ ли онъ васъ на вершину могущества и славы -- вамъ некому сказать и "спасибо!"; расплющитъ онъ васъ, обездолитъ вконецъ (бываетъ и это!) -- вамъ и посердиться не на кого: вашъ врагъ,-- такая вздорная мелочь, которая иной разъ и неуловима даже... О, безусловно: политика этого Пигмея-Самодержца по душѣ мнѣ больше всякой другой...-- саркастически усмѣхнулся Сагинъ.
-- То, что вы сейчасъ сказали, Сагинъ, очень умно. Это, можетъ быть, даже и просто правда; но...-- знобливо пожалась Зина:-- отъ такихъ мыслей бѣгутъ холодныя, мрачныя тѣни...
-- Скажи ему, Зина (онъ заслужилъ это):--
Блѣдныхъ губъ твоихъ дрожанье
Не молитвой рождено...
-- Ну, положимъ,-- ласково усмѣхнулась мнѣ Зина:-- не молитвой дрожатъ и блѣдныя губы другого моего собесѣдника...
-- И -- къ слову сказать -- не мужское это дѣло, Зинаида Аркадьевна!-- посмѣиваясь своими выразительными глазами, отозвался Сагинъ. Это монополія женщинъ. Я очень люблю, когда онѣ молятся.. Особенно когда онѣ еще не тронуты язвой культуры... Я очень давно -- юношей еще -- очень любилъ одну водоноску-пейзанку. И пока она бесѣдовала съ Богомъ, то-есть, умѣла молиться -- все шло хорошо. Но, мало-по-малу, она заразилась моимъ проклятымъ невѣріемъ, перестала шептаться съ Богомъ, и (такъ какъ женщины вообще очень любятъ секреты) зашепталась съ рыжимъ солдатомъ, моимъ приказчикомъ... И съ тѣхъ поръ, умудренный горькимъ опытомъ, я поставилъ себѣ правиломъ: никогда не мѣшать этимъ наивнымъ устамъ секретничать съ Богомъ... Вообще, мы, русскіе, опрометчиво-довѣрчивые люди. Въ самомъ же дѣлѣ: на Востокѣ женщину караулитъ кастратъ-евнухъ, на Западѣ -- кастратъ католикъ-попъ. А мы, какъ только Петръ переломалъ наши терема (онъ былъ и достойно наказанъ за это: ему какъ это извѣстно,-- измѣняли всѣ женщины!),-- мы, лишенные теремовъ, гдѣ изрѣдка только пошаливалъ Ванька-Ключникъ,-- мы не имѣемъ подъ-рукой даже и болѣе-менѣе спопашнаго попа! Нашъ русскій попъ похотливъ, и могъ бы развѣ только сыграть роль шкодливаго козла въ огородѣ... Ну, словомъ: шагъ-два,-- и мы непремѣнно затянемъ элегію о "черной шали"... Бѣдняга Пушкинъ! Онъ мало того, что -- написалъ, онъ и самъ пропѣлъ эту элегію...
-- Но, позвольте!-- смѣясь вступилась Зина.-- Тотъ же Пушкинъ... онъ написалъ намъ и Татьяну!
-- Да -- онъ написалъ намъ и Татьяну,-- продолжалъ Сагинъ.-- Ту самую Татьяну, которая, споткнувшись на Онѣгинѣ, очень выгодно запродала свои прелести старичку-генералу, и за спиной этого старичка такъ задушевно-искренно освѣдомляла того же Онѣгина на тему -- "Я васъ люблю. Къ чему лукавить!" (Ну, конечно! эту способность нашей гибкой души мы, дескать, старичку-мужу въ награду оставимъ...). Правда: она и его не забыла. Какъ же!-- "я, де, другому отдана и буду вѣкъ ему вѣрна"... Чего жъ ему, старому, нужно! Но, согласитесь, Зинаида Аркадьевна, что это уже вѣрность солдата-часового, поставленнаго у склада, гдѣ хранятся казенная соль и разная рвань солдатской аммуниціи! Все это ему, солдату, не дорого; но -- разъ онъ поставленъ и далъ присягу,-- онъ съ поста не сойдетъ! И -- воля ваша -- я не завидую счастью этого старичка-генерала, который, на фонѣ этой великолѣпной вѣрности долгу своей жены, играетъ роль мѣшка съ солью... Бѣдный, наивный старикъ! Жену-то его, съ легкой руки Пушкина, втащили на пьедесталъ, а о немъ и забыли... А, вѣдь, онъ, поди, не затѣмъ женился, чтобы жена его "я васъ люблю!" говорила Онѣгину, а ему браво отчеканивала: "рады стараться!"...
-- Вы, Сагинъ, невозможны сегодня!-- смѣялась Зина.-- Ну, возможно ли такъ коментировать драму Татьяны!..
-- Драму! Гдѣ жъ она тамъ?-- спокойно парировалъ Сагинъ. Вотъ Катерина "Грозы" -- да, это драма. Эта великолѣпная Катя не читала романовъ и принципъ "къ чему лукавить" понимала пошире: она свое "люблю!" сказала не только любовнику, но -- и мужу, и старой Кабанихѣ, и омыла свой грѣхъ въ волнахъ Волги... А драматичная ваша Татьяна, продавъ себя за рубли старичку и указавъ на дверь тому, кого любила она,-- преспокойно пошла впередъ въ своемъ "малиновомъ беретѣ"... И курьезно! Проститутку, которая продаетъ себя на бульварѣ за рубль, мы топчемъ въ грязь и награждаемъ "желтымъ билетомъ", а свѣтскую барышню, которая продаетъ себя за сотни тысячъ рублей, цинично отдавая свое молодое тѣло на растленіе богатому старичку, и нагло лжетъ этому старичку, пародируя передъ нимъ, какъ любящая и вѣрная жена,-- ей мы аплодируемъ и тащимъ на пьедесталъ, марая этой грязью мраморъ, который попираетъ она, какъ маралъ свой талантъ и Пушкинъ, опоэтизировавъ эту развратницы и такъ сказать, легализируя своей книгой свѣтскій развратъ всѣхъ этихъ "дамъ въ малиновыхъ беретахъ"...-- запальчиво закончилъ Сагинъ, посверкивая черными глазами и судорожно комкая салфетку.-- А ты, Абашевъ,-- обратился ко мнѣ онъ:-- ты, какъ -- согласенъ со мной, или и ты тоже одинъ изъ поклонниковъ дамы "въ малиновомъ беретѣ"?
-- Нѣтъ, дорогой мой, я (съ оговоркой, правда), готовъ съ тобой согласиться. И мнѣ только жаль нашего славнаго Пушкина... Тлетворное вліяніе свѣтской жизни и его камергерскій мундиръ отразились на немъ,-- онъ и самъ это чувствовалъ. Помнишь его "Деревню"?--
...я промѣнялъ порочный дворъ царей
Роскошные пиры, забавы, заблужденья,
На мирный шумъ дубровъ, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья...
...И вся бѣда его въ томъ, что онъ потомъ не разъ и не два снова размѣнивался, и опять возвращался въ этотъ "порочный дворъ царей"... А напяливъ на себя лакейскій мундиръ, онъ по-лакейски иной разъ и мыслилъ. Всѣ его патріотическія и вѣрноподданническія выступленія, его оклеветанія Мазепы -- этого Гарибальди Малороссіи,-- все это вынашивалось подъ золотыми нашивками лакейскаго мундира. Что же касается характера Татьяны и ея романа съ Онѣгинымъ,-- такъ это, собственно говоря, отголосокъ чужого напѣва... Здѣсь сказалось вліяніе и "Новой Элоизы" Руссо, и "Вертера" Гете. Но тамъ, въ сгущенныхъ и преднамѣренно рѣзко положенныхъ краскахъ чувствуется протестъ противъ распущенныхъ нравовъ прошлаго вѣка,-- это была оппозиція Вольтеру и духу его времени... Но оппоненты Вольтера перестарались и слишкомъ ужъ потянули струны,-- оттого онѣ у нихъ и звучатъ диссонансомъ. Неестественная извращенность чувства, втиснутая имъ въ футляръ долга, неправильно къ тому же и понятаго, имѣла претензію смѣнить собой распущенность того же самаго чувства. Но, это, послѣднее, было сильно уже тѣмъ, что было естественно... Словомъ: ударъ по адресу Вольтера легъ мимо... Ошибкаже Пушкина не можетъ имѣть за собой и такого оправданія. Онъ ни съ кѣмъ и ни съ нѣмъ не боролся,-- онъ никому неоппонировалъ,-- онъ просто пѣлъ съ чужого голоса... Отсюда -- и сухая схематичность характера его Татьяны. Преклоненіе передъ чувствомъ долга (хотя бы даже и неправильно понятаго) у насъ, русскихъ, не могло быть базировано ни на кастовомъ чувствѣ рыцарской чести (у насъ нѣтъ и не было рыцарства); ни на метафизическихъ спекуляціяхъ въ область абстракцій (какіе ужъ мы тамъ философы!); ни на канвѣ религіозныхъ узоровъ (мы, русскіе, всячески чужды мистики). У нашей русской женщины была другая база: ни долгъ, ни честь, ни даже аскезъ, а -- правда... И попавъ въ указанное положеніе, русская женщина могла поступить только такъ, какъ поступила Катерина "Грозы". Эта младенчески наивная, и, какъ ребенокъ, искренняя Катя, затѣмъ: Елена въ "Наканунѣ", Наташа "Войны и Мира", Соня изъ "Преступленія и наказанія", "Русскія Женщины" Некрасова,-- вотъ этапы, которыми шла русская женщина, постепенно мѣняя свой профиль, вплоть до послѣднихъ мученицъ -- жертвъ русской затяжной революціи, величавыя фигуры которыхъ ждутъ еще рѣзца и кисти художника... Изъ разныхъ слоевъ, разнообразныя по характеру и воспитанію, онѣ руководятся однимъ принципомъ -- правдой... Это -- ихъ стихія. Ихъ не купишь, ихъ не заставишь лгать и меньше всего -- доктринерствовать. Пушкинъ, какъ очень большой человѣкъ, если и ошибался, то -- крупно. Такою крупной ошибкой и была его Татьяна, гримъ которой, несмотря на искусную руку большого мастера, все же не смогъ замѣнить живого лица. Татьяна, какъ живое и реальное лицо, умираетъ, написавъ свое великолѣпное письмо къ Оіѣзгину. Все остальное -- просто неправда и клевета на эту милую дѣвушку. И не допиши своего романа Пушкинъ, или затеряйся конецъ его,-- Татьяна вошла бы въ серію нами указанныхъ женщинъ. Случилось иначе: художникъ сдѣлалъ ошибку, а коварный случай не захотѣлъ исправить этой ошибки, наложивъ на нее свою руку... Но, все же -- слава почина, слава "перваго слова" почіетъ на имени Пушкина: онъ далъ намъ "Русалку", которая и открываетъ собой длинную серію подлинныхъ и истинно-художественныхъ портретовъ русской женщины...
-- Ну, вотъ! Наконецъ-то!-- порывисто вскочила Зина.-- Спасибо, дорогой мой! Ты такъ порадовалъ меня... Виноватъ Пушкинъ и его надуманный и ненужный конецъ романа... А Таня, милая Таня (я такъ беззавѣтно люблю эту дѣвушку!),-- она ни въ чемъ не повинна! Какъ видите, Сагинъ, вы ошибались... Ну, согласитесь же! Да, бѣдъ? ошибались? Говорите-же!-- волновалась Зина -- и на глазахъ у нея сверкали слезы...
-- Согласенъ, согласенъ -- ошибся я...-- ласково усмѣхаясь, отвѣтилъ ей Сагинъ, любуясь порывомъ ея.-- Вашъ Валентинъ... Право,-- лучшаго защитника поруганной чести трудно было бы и сыскать вашей Лариной. Я самъ удивился неожиданному эффекту его резюме... Онъ только оторвалъ конецъ книги -- и черноволосая дѣвушка эта улыбнулась намъ дѣвстивеной, чистой улыбкой... Поцѣлуйте же въ награду чело вашего Валентина за то, что онъ мыслитъ красиво...
-- Нѣтъ, не красиво, а -- правдиво!-- опротестовала Зина -- и, граціозно обнявъ меня, поцѣловала мой лобъ и застыдилась вдругъ, и порозовѣла вся...
Сагинъ, наблюдалъ, и улыбался...