Было уже поздно -- часовъ около четырехъ ночи. На дворѣ гнѣвалась осень... Шелъ снѣгъ, и по темнымъ стекламъ оконъ, тая, сползали снѣжинки... Холодно было. Въ столовой топился каминъ, и синеватые огоньки пламени суетливо пприбѣгали по раскаленнымъ углямъ перегорѣвшихъ и рухнувшихъ дровъ... Вуалетка золы легкой дымкой ложились на угли, тѣсня огоньки къ одному краю камина... И хороводъ огоньковъ становился тѣснѣй и тѣснѣй,-- обезсиленные, они бросались въ объятья другъ друга -- и погнались подъ саваномъ пепла...
Сагинъ задумчиво ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, присаживался иногда къ столу, не переставалъ пить, и все говорилъ... Его то увлекало назадъ -- въ прошлое, въ дѣтство,-- и онъ, грустно улыбаясь, тревожилъ эти давнія тѣни; то, придираясь къ той или иной подробности, онъ заговаривалъ на современныя темы -- и задушевный тонъ его рѣчи смѣнялъ саркастическій, злобный, подчасъ и глумливый...
-- Въ общемъ мы съ тобою (да и не одни мы,-- насъ много),-- отсталые и выбитые изъ сѣдла люди...-- резюмировалъ Сагинъ одну изъ своихъ Филиппикъ.-- Намъ съ тобой нечего дѣлать, намъ некуда итти, намъ не съ чѣмъ даже бороться... Мы -- созерцатели. И только. Мы сидимъ въ элегическихъ позахъ на развалинахъ новаго Рима, и съ грустью смотримъ на то, какъ, шагъ-за-шагомъ, скудѣетъ, пошлѣетъ и вырождается жизнь. Послѣднее слово мудрости нашего міра, это -- прогнозъ Герцена. Дальше мы не пошли. Исторія рѣдко когда повторяется: у нея для этого слишкомъ много формъ и ресурсовъ. На Римъ, когда-то, нахлынула волна вандаловъ, въ звѣриныхъ шкурахъ,-- вонючая, дикая рвань,-- и растоптала цивилизацію мірового Города. Тогдашній философъ-патрицій съ ужасомъ смотрѣлъ на это нашествіе,-- на то, какъ разбивались дивныя статуи, разрывались рѣдкіе фоліанты, уничтожались картины, сокрушались зданія... А потомъ -- та же дикая орда, встегнувшись въ хомутъ исторіи, протискалась сквозь угаръ и чадъ Среднихъ Вѣковъ, создала затѣмъ и чудный вѣкъ Великой Революціи, и -- истощивъ себя на этомъ подвигѣ -- пошла на убыль... Вотъ уголъ зрѣнія Герцена. И онъ правъ. А теперь -- ту же роль у насъ сыграетъ, можетъ быть, и желтолицая раса. Въ самомъ дѣлѣ: что за ресурсы таятся въ душѣ этой косоглазой фигуры Востока, которая 5000 лѣтъ (!) лежала, консервированная, какъ коробка сардинъ -- разгадать, конечно, не намъ. Это -- загадка далекаго "завтра". Надо думать, что этотъ новый Донъ-Кихотъ, съ косыми глазами и вонючей косой на затылкѣ, сокрушитъ не одни только наши "вѣтряныя мельницы",-- за 5000 лѣтъ онъ порядкомъ отдохнулъ и выспался, нервы у него окрѣпли, и онъ безусловно долженъ шагнуть впередъ,-- онъ въ нашу классическую бочку Данаидъ вдѣлаетъ дно, и чѣмъ-нибудь, но наполнитъ ее... Да,-- онъ транспонируетъ наши мелодіи, и изъ нашихъ квадратуръ круга (а таковы всѣ наши проблемы) создастъ реальныя и исполнимыя задачи, которыя онъ, какъ-ни-какъ, но рѣшитъ... Мы же стали на мертвую точку, и всѣ наши Порывы впередъ -- безсильная судорга... Словомъ, на руль жизни ляжетъ иная рука. А тамъ -- черезъ новыя 5000 лѣтъ -- косоглазаго Донъ-Кихота смѣнитъ черномазый Донъ-Кихотъ, негръ, и тоже -- скажетъ свое слово... Какъ знать! Время -- крылатое колесо, и оно никогда не стоитъ. Стрѣлочникъ исторіи -- Случай, Фатумъ, Шутъ-Богъ (зови, какъ хочешь!) -- переводитъ его съ рельса на рельсъ, пока оно (для нашей планеты) совсѣмъ не сойдетъ съ рельсъ и не скользнетъ за историческую жизнь нашей планеты, которая, можетъ быть, тоже уснетъ на билліоны лѣтъ, чтобы вспыхнуть опять новымъ Солнцемъ, и -- окружить себя хороводомъ новыхъ планетъ...
-----
Свѣтало. У крыльца стояла запряженная коляска. Шелъ снѣгъ. Озлобленный вѣтеръ трепалъ полыя деревья сада...
-- А теперь -- прощай, дорогой мой!-- говорилъ Саганъ, съ бокаломъ въ рукахъ.-- На-лѣто, живы будемъ, увидимся... А теперь, на прощанье (прости!), двѣ-три цитаты изъ Герцена... (Онъ взялъ съ каминной полки книгу).-- Вотъ...
..."Ветхій міръ, католико-феодальный, далъ всѣ видоизмѣненія, къ которымъ онъ былъ способенъ, развился во всѣ стороны, до высшей степени изящнаго и отвратительнаго, до обличенія всей истины, въ немъ заключенной, и всей лжи; наконецъ, онъ истощился. Онъ можетъ долго еще стоять, но обновляться не можетъ; общественная мысль, развивающаяся теперь, такова, что каждый шагъ къ осуществленію ея будетъ выходъ изъ него. Выходъ!-- тутъ-то и остановка! Куда? Что тамъ, за его стѣнами?-- Страхъ беретъ: пустота, ширина, воля...
...Если вы довольны старымъ міромъ, старайтесь его сохранить, онъ очень хилъ и надолго его не станетъ при такихъ толчкахъ, какъ 24 февраля; но если вамъ невыносимо жить въ вѣчномъ раздорѣ убѣжденій съ жизнью, думать одно и дѣлать другое, выходите изъ-подъ выбѣленныхъ средневѣковыхъ сводовъ на свой страхъ; отважная дерзость въ иныхъ случаяхъ выше всякой мудрости. Я очень знаю, что это не легко; шутка ли разстаться со всѣмъ, къ чему человѣкъ привыкъ со дня рожденія, съ чѣмъ вмѣстѣ росъ и выросъ. Люди, о которыхъ мы говоримъ, готовы на страшныя жертвы, но не на тѣ, которыя отъ нихъ требуетъ новая жизнь. Готовы ли они пожертвовать современной цивилизаціей, образомъ жизни, религіей, принятой условной нравственностью? Готовы ли они лишиться всѣхъ плодовъ, выработанныхъ съ такими усиліями,-- плодовъ, которыми мы хвастаемся три столѣтія, которые намъ такъ дороги,-- лишиться всѣхъ удобствъ и прелестей нашего существованія, предпочесть дикую юность -- образованной дряхлости, необработанную почву, непроходимые лѣса -- истощеннымъ полямъ и расчищеннымъ паркамъ, сломать свой наслѣдственный замокъ, изъ одного удовольствія участвовать въ закладкѣ новаго дома, который построится, безъ сомнѣнія, гораздо послѣ насъ?..
...Либералы всѣхъ странъ, со времени реставраціи, звали народы на низверженіе монархически-феодальнаго устройства во имя равенства, во имя слезъ несчастнаго, во имя страданій притѣсненнаго, во имя голода неимущаго; они радовались, гоняя до упаду министровъ, отъ которыхъ требовали неудобо-исполнимаго, они радовались, когда одна феодальная подставка падала за другой, они до того увлеклись, наконецъ, что перешли собственныя желанія. Они опомнились, когда изъ-за полуразрушенныхъ стѣнъ явился -- не въ книгахъ, не въ парламентской болтовнѣ, не въ филантропическихъ разглагольствованіяхъ, а на самомъ дѣлѣ -- пролетарій, работникъ съ топоромъ и черными руками, голодный и едва одѣтый рубищемъ. Этотъ "несчастный, обдѣленный братъ", о которомъ столько говорили, котораго такъ жалѣли, спросилъ, наконецъ, гдѣ же его доля во всѣхъ благахъ, въ чемъ его свобода, его равенство, его братство. Либералы удивились дерзости и неблагодарности работника, взяли приступомъ улицы Парижа, покрыли ихъ трупами и спрятались отъ брата за штыками осаднаго положенія, спасая цивилизацію и порядокъ!..
...Формы европейской гражданственности, ея цивилизація, ея добро и зло разочтены no другой сущности, развились изъ иныхъ понятій, сложились по инымъ потребностямъ. До нѣкоторой степени формы эти, какъ все живое, были измѣняемы, но, какъ все живое, измѣняемы до нѣкоторой степени...
... Государственная форма Франціи и другихъ европейскихъ державъ не совмѣстимы по внутреннему своему понятію ни съ свободой, ни съ равенствомъ, ни съ братствомъ; всякое осуществленіе этихъ идей будетъ отрицаніемъ современной европейской жизни, ея смертью. Никакая конституція, никакое правительство не въ состояніи дать феодально-монархическимъ государствамъ истинной свободы и равенства, не разрушая до тла все феодальное и монархическое. Европейская жизнь, христіанская и артистократическая, образовала нашу цивилизацію, наши понятія, нашъ бытъ; ей необходима христіанская и аристократическая среда; среда эта могла развиваться сообразно съ духомъ времени, съ степенью образованія, сохраняя свою сущность, въ католическомъ Римѣ, въ кощунствующемъ Парижѣ, въ философствующей Германіи; но дальше итти нельзя, не переступая границу. Въ разныхъ частяхъ Европы люди могутъ быть посвободнѣй, поровнѣе, нигдѣ не могутъ они быть свободны и равны, пока существуетъ эта гражданская форма, пока существуетъ эта цивилизація...
...Все наше образованіе наше литературное и научное развитіе, наша любовь изящнаго, наши занятія предполагаютъ среду постоянно расчищаемую другuмu, приготовляемую другими; надобенъ чей-то трудъ для того, чтобы намъ доставить досугъ, необходимый для нашего психическаго развитія, тотъ досугъ, ту дѣятельную праздность, которая способствуетъ мыслителю сосредоточиваться, поэту мечтать, эпикурейцу наслаждаться, которая способствуетъ пышному, капризному, поэтическому, богатому развитію нашихъ аристократическихъ индивидуальностей...
...Какъ же этотъ міръ устоитъ противъ соціальнаго переворота? Во имя чего будетъ онъ себя отстаивать? Религія его ocлабла, монархическій принципъ потерялъ авторитетъ; онъ поддерживается страхомъ и насиліемъ; демократическій принципъ -- ракъ, снѣдающій его изнутри...
Дyхота, тягость, устали отвращеніе отъ жизни -- распространяется вмѣстѣ съ судорожными попытками куда-нибудь выйти. Всѣмъ на свѣтѣ стало дурно жить -- это великій признакъ.
Гдѣ эта тихая, созерцательная, кабинетная жизнь въ сферѣ знанія искусствъ, въ которой жили германцы; гдѣ этотъ вихрь веселья, остроты, либерализма, нарядовъ пѣсенъ, въ которомъ кружился Парижъ? Все это прошедшее воспоминаніе. Послѣднее усиліе спасти старый міръ обновленіемъ изъ его собственныхъ началъ не удалось.
Все мельчаетъ и вянетъ на истощенной почвѣ: нѣту талантовъ, нѣту творчества, нѣту силы мысли,-- нѣту силы воли. Міръ этотъ пережилъ эпоху своей славы, время Шиллера и Гете прошло такъ же, какъ время Рафаеля и Буонаротти, какъ время Вольтера и Руссо, какъ время Мирабо и Дантона; блестящая эпоха индустріи проходитъ, она пережита, такъ, какъ блестящая эпоха аристократіи; всѣ нищаютъ, не обогащая никого; кредита нѣтъ, всѣ перебиваются, съ дня на день; образъ жизни дѣлается менѣе и менѣе изящнымъ, граціознымъ; всѣ жмутся, всѣ боятся, всѣ живутъ, какъ лавочники; нравы мелкой буржуазіи сдѣлались общими; никто не беретъ осѣдлости, все на время, наемно, шатко. Это-то тяжелое время, которое давило людей въ третьемъ столѣтіи, когда самые пороки древняго Рима утратились, когда императоры стали вялы, легіоны мирны. Тоска мучила людей энергическихъ и безпокойныхъ до того, что они толпами бѣжали куда-нибудь въ Фиваидскія степи, кидая на площадь мѣшки золота, и разставаясь навѣкъ и съ родиной, и съ прежними богами. Это время настаетъ для насъ, тоска наша растетъ!
Кайтесь, господа, кайтесь! Судъ міру вашему пришелъ. Не спасти вамъ его ни осадными положеніями ни публикой ни казнями ни благотвореніями, ни даже раздѣленіемъ полей...
...Для того, чтобы мысль ясная и разумная для васъ была мыслію другого, не достаточно, чтобы, она была истина,-- для этого нужно, чтобы его мозгъ былъ развитъ такъ же, какъ вашъ, чтобы онъ былъ освобожденъ отъ преданія. Какъ вы уговорите работника терпѣть голодъ и нужду, пока исподволь перемѣнится гражданское устройство? Какъ вы убѣдите собственника, хозяина, ростовщика разжать руку, которой онъ держится за свои монополіи и права? Трудно представить себѣ такое самопожертвованіе. Что можно было сдѣлать -- то сдѣлано; развитіе средняго сословія, конституціонный порядокъ дѣлъ не что иное, какъ промежуточная форма, связующая міръ феодально-монархическій съ соціально-республиканскимъ. Буржуазія именно представляетъ это полуосвобожденіе, эту дерзкую нападку на прошедшее съ желаніемъ унаслѣдовать его власть. она работала для себя -- и была права. Человѣкъ серьезно дѣлаетъ что-нибудь только тогда, когда дѣлаетъ для себя. Не могла же буржуазія себя принимать за уродливое промежуточное звено,-- она принимала себя за цѣль; но такъ какъ ея нравственный принципъ былъ меньше и бѣднѣе прошлаго, а развитіе идетъ быстрѣй и быстрѣй, то и нечему дивиться, что міръ буржуазіи истощился такъ скоро и не имѣетъ въ себѣ болѣе возможности обновленія. Наконецъ, подумайте, въ чемъ можетъ быть этотъ переворотъ исподволь -- въ раздробленіи собственности, въ родѣ того, что было сдѣлано въ первую революцію?-- Результатъ этотъ будетъ тотъ, что всѣмъ на свѣтѣ будетъ мерзко; мелкій собственникъ -- худшій буржуа изъ всѣхъ; всѣ силы таящіяся въ многострадальной, но мощной груди пролетарія, изсякнутъ; правда, онъ не будетъ умирать съ голода, да на томъ и остановится, ограниченный своимъ клочкомъ земли или своей каморкой въ рабочихъ казармахъ. Такова перспектива мирнаго, органическаго переворота. Если это будетъ, тогда главный потокъ исторіи найдетъ себѣ другое русло, онъ не потеряется въ пескѣ и глинѣ, какъ Рейнъ, человѣчество не пойдетъ узкимъ и грязнымъ проселкомъ,-- ему надобно широкую дорогу. Для того, чтобы расчистить ее, оно ничего не пожалѣетъ"...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сагинъ захлопнулъ книгу.
-- Довольно! Герцена цитировать трудно. Его надо брать цѣликомъ... Не знаю я -- почему это такъ, но мнѣ очень хотѣлось прочесть это... Для тебя это не новость, конечно: ты это знаешь, читалъ и самъ: но мнѣ, прощаясь съ тобой, хотѣлось еще и еще разъ фиксировать твою мысль на этихъ словахъ Герцена. Ихъ -- одно изъ двухъ:-- надо признать, или отвергнуть, доказавъ этому прозорливцу, что онъ не правъ... А разъ этого сдѣлать нельзя, и онъ правъ,-- выводы ясны.-- Смирись, гордый человѣкъ! Сумѣй спокойно и съ достоинствомъ держать себя во всякомъ положеніи, и безъ гримасъ выслущать отходную -- хотя бы даже и цѣаой Европы... Пойми, что мы съ тобой на похоронной процессіи! Пытаться лечить покойника -- поздно. Стенать, бить себя въ перси и не хотѣть вѣрить факту -- удѣлъ слабыхъ духомъ. Тотъ же Герценъ сказалъ намъ, что "много найдется мастеровъ бальзамировать покойника; еще больше -- червей, которые поживутъ на счетъ гнили"...-- Перестань вѣрить и въ то, что трупъ можетъ ожить: назадъ съ погоста не ходятъ. А что умерло -- то и должно было умереть. Но, тебя, можетъ быть, смущаютъ ученія современныхъ демократовъ? Ты, можетъ быть, еще вѣришь въ нихъ? Тогда -- слова того же Герцена... (И Сагинъ Торопливо взялъ книгу.) -- Вотъ, эта сверкающая брилліантъ-мысль:--
..."недоношенная демократія замретъ, терзая холодную грудь умирающей монархіи...
Будущее, которое гибнетъ, не будущее. Демократія по преимуществу настоящее: это -- борьба, отрицаніе іерархіи, общественной неправды, развившейся въ прошедшемъ; очистительный огонь, который сожжетъ отжившія формы и, разумѣется, потухнетъ, когда сожигаемое кончится. Демократія не можетъ ничего создать,-- это не ея дѣло, она будетъ нелѣпостью послѣ смерти послѣдняго врага; демократы только знаютъ (говоря словами Кромвеля), него не хотятъ; чего они хотятъ, они не знаютъ...
...Демократія...
...въ ней бездна аскетическаго pомантизма, либерального идеализма: въ ней страшная мощь разрушенія; но, какъ примется создавать, она теряется въ ученическихъ опытахъ, въ политическихъ этюдахъ. Конечно, разрушеніе создаетъ, оно расчищаетъ мѣстъ и это ужъ созданіе, оно отстраняетъ цѣлый рядъ лжи, и это ужъ истина. Но дѣйствительнаго творчества въ демократіи нѣтъ,-- и потому-то она не будущее. Будущее внѣ политики, будущее носится надъ хаосомъ всѣхъ политическихъ и соціальныхъ стремленій и возьметъ изъ нихъ нитки въ свою ткань, изъ которой выйдетъ саванъ прошедшему и пеленки новорожденному"...
-- Не спорь, не бунтуй, и примирись съ этимъ... Я не имѣю претензіи стать тебя убѣждать въ этомъ. Я только прошу тебя -- поимѣть это въ виду...
Сагинъ вдругъ заторопился...
-- Пора. Ну, прощай!-- говорилъ онъ, стоя уже въ застегнутомъ тепломъ пальто и небрежно накинутой на плечи дохѣ, высокій, статный, красивый, въ надѣтой набекрень мѣховой шапкѣ,-- Прощай!.. (Онъ обнялъ меня.) -- Я очень полюбилъ тебя, Абашевъ! Ты близокъ и дорогъ мнѣ... Ты -- первый, кому я сказалъ э-о хорошее, теплое и милое слово -- другъ...
Онъ вдругъ отвернулся и торoпливо пошелъ къ двери...
Я -- вслѣдъ за нимъ...
Чья-то заботливая рука набросила мнѣ на плечи плэдъ...
Сагинъ, не оборачиваясь, сѣлъ въ коляску. Ему закрыли мѣховымъ одѣяломъ ноги... И какъ онъ былъ красивъ въ этомъ зимнемъ эффектномъ костюмѣ!
Четверня снялась съ мѣста...
-- Прощай! Нѣтъ,-- до-свиданія...-- торопливо поправился Сагинъ и -- поклонился...
И -- минуту спустя -- коляска скрылась за угломъ Сѣнного сарая.
Только траурный слѣдъ колесъ, какъ рельсы, тянулся къ воротамъ... Порошилъ снѣгъ,-- и бѣлымъ саваномъ, гуще и гуще, ложился на колчеватую, мерзлую землю... Тусклый день, нехотя, смотрѣлъ сквозь сплошную пелену свинцовыхъ, холодныхъ и торопливо куда-то бѣгущихъ тучъ...