...Но вотъ, наконецъ, пришла и зима...
Подкралась она какъ-то сразу и такъ крикливо-эффектно, какъ я и не помню... Спросилъ своихъ стариковъ, няню, приказчика, Ивана Родіоновича, и тѣ тоже не помнятъ...
Въ самомъ дѣлѣ, вчера была осень, плаксивая, грязная; шелъ дождь; гололедило... "я слышалъ, какъ ночью, подъ напорами вѣтpa, грузно громыхали деревья парка, перезванивая, словно костями, оледенѣлыми своими макушами. Было темно и, казалось, что вотъ здѣсь, за окномъ, въ этой тьмѣ кромѣшной, танцуютъ, сталкиваются, падаютъ и разсыпаются желтые скелеты, противно скаля зубастыя челюсти...
...И страшенъ ихъ танецъ, и бѣшенъ, и дикъ,
И звякаютъ кости о кости...
И такъ цѣлую ночь.
Утромъ, когда я проснулся первымъ моимъ впечатлѣніемъ было -- матовые тона свѣта, которые легли по всей комнатѣ. То -- рефлектировалгь выпавшій снѣгъ...
-- Зима!-- радостно вскочилъ я.
Я потянулся къ окну, приподнялъ штору, да такъ и замеръ на мѣстѣ... Что это? Паркъ вырубленъ... Да, тамъ, гдѣ онъ былъ сплошь березовый, онъ весь приклонился, касаясь оледенѣлыми макушами до самой земли... Это была прихотливо разсосанная группа хрустальныхъ аpокъ, которыя искрились, вспыхивали и отливали на солнцѣ радугой яркихъ огней... Смотрѣть было больно. А посреди парка, на просторной полянѣ, гдѣ раньше высилась группа восьми березъ съ одного корня, тамъ разбѣгающіяся въ разныя стороны дуги стволовъ, съ дрожащими у самой земли хвостами макушъ, которыя искрились, вспыхивали, казались сейчасъ цѣлымъ фонтаномъ...
Однѣ только осины и липы стояли прямыми, оледенѣлыми въ своихъ роскошныхъ парчевыхъ костюмахъ и только поскрипывали...
И надъ всѣмъ этимъ -- бездонное, густо-лазурное небо...
Но красота эта далась парку не даромъ: я тутъ же, изъ окна еще, примѣтилъ поломанныхъ пять-шесть березъ. Но ихъ оказалось больше. Онѣ портили эту картину, онѣ вносили въ нее напряженность (а что напpяженно, то и некрасиво уже, то развѣ только манерно). Я попросилъ ихъ сейчасъ же убрать. "вотъ -- цѣлый день не могу оторваться отъ этой картины...
Саша, словно ребенокъ, носилась по парку, вскрикивала отъ восхищенія, трепала въ ладоши, и все просила всѣхъ "посмотрѣть"... Я смотрѣлъ -- и мнѣ было грустно. Чего? Не знаю. Но со мной и всегда такъ. Красота... Она всегда восхищаетъ меня; но въ то же время она превноситъ въ мое настроеніе всегда что-то безысходно грустное, до боли, до страданія, иногда и до ужаса... Особенно -- музыка. Можетъ быть, мнѣ завидно смотрѣть на эту гармонію, которая всегда во внѣ, и которой нѣтъ мѣста во мнѣ самомъ, и я всегда только зритель. Поэтому? Возможно. Вотъ и сейчасъ: я не умѣю войти въ эту картину, а она -- здѣсь, сбоку, кругомъ меня...
Вонъ Саша,-- она, вѣдь, тоже смотритъ на эту картину; но она и картина, это -- одно цѣлое: онѣ дополняютъ и входятъ другъ въ друга... А я (и это сразу вдругъ чувствуется) я -- нѣтъ.
Это, какъ у Лермонтова:
Мракъ тѣни твоей только ляжетъ на ней,
Отойдешь -- и заблещетъ она...
Меня всегда это мучило. И я всегда чего-то пугаюсь, осматриваюсь и роюсь въ пыльныхъ кладовыхъ своей памяти...