Волшебное царство золота...
Оно -- всюду, куда ни посмотришь. Я никогда не видалъ -- не помню -- такой дружной, вдругъ наступившей осени. Два-три заморозка -- и деревья,-- всѣ, сразу, даже дубы, которые обыкновенно, уступаютъ послѣдними,-- одѣлись въ золото.
Какія пышныя краски; какіе тона, колориты...
Кружевныя, ажурныя гривы березъ чередуются съ пушистымъ, махровымъ золотомъ низкихъ, приземистыхъ липъ, мѣшая серебро своихъ бѣлыхъ стволовъ съ подчернью по золоту этихъ, послѣднихъ. Онѣ почти одноцвѣтны и сливаются въ одну общую массу. И только блѣдныя гроздья червонцевъ осины, макушки которыхъ, мѣстами, обрызганы кровью, рѣзко вступаютъ всей своей массой на мѣдно-красной, ржавой листвѣ шершаваго дуба, который неподвиженъ и мраченъ; а тѣ -- дрожатъ всѣ, смѣются...
Начался листопадъ.
Онъ соритъ дорожки сада; онъ, золотыми кружками червонцевъ, пятнаетъ поблекшую, жесткую зелень травы; онъ вкрадчиво шепчетъ о чемъ-то, тихо шурша подъ ногами... Это -- первые шорохи осени. Она, словно, крадется...
Густое, глубокое небо безоблачно. Тепло; жарко даже. И видный въ одномъ мѣстѣ -- съ балкона -- кусочекъ горизонта катитъ въ своей синевѣ дрожащія волны эфира...
Спазматическое, судорожное чувство восторга сжало мнѣ грудь... О да:
...Все это было когда-то,
Но только не помню -- когда...
Меня потянуло туда -- въ это голубое, воздушное пространство неба, въ эту необъятную ширь поля... Мнѣ дали подсѣдланную лошадь. И вотъ, я -- здѣсь, подъ этимъ небомъ (какъ оно высоко и бездонно!), среди этихъ, убѣгающихъ вдаль, горизонтовъ...
Куда ни посмотришь -- отелятся бархатистые всходы озимыхъ полей, по которымъ дрожатъ, припадая къ землѣ, серебристыя, тонкія нити паутины, и, глядя на нихъ, хочется думать, что онѣ поютъ, эти тонкія струны, неслышную для нашего грубаго слуха мелодію о теплыхъ, задумчивыхъ зоряхъ весны, о нѣгѣ и зноѣ прошедшаго лѣта... Онѣ поютъ колыбельную пѣсню младенческимъ всходамъ, у которыхъ пока еще все впереди. Они вотъ, скоро уснутъ на мягкой постели зимы и станутъ слушать грустныя пѣсни мятелей, и будутъ имъ сниться веселые сны -- весеннія, тихія зори; душистыя, свѣжія росы; знойныя ласки влюбленнаго солнца... И сны эти ихъ не обманутъ,-- они станутъ явью...
Да: эти нѣжно-зеленые всходы не скажутъ: "иллюзіи гибнутъ", и ихъ "завтра" не ляжетъ въ желѣзную рамку рыдающихъ словъ человѣка:
...Что жизнь?-- Тѣнь мимолетная, фигляръ,
Неистово шумящій на помостѣ
И черезъ часъ забытый всѣми; сказка
Въ устахъ глупца, богатая словами
И звономъ фразъ, но нищая значеньемъ!
Эта жесткая правда не про нихъ писана. Это правда наша--людская...
Богъ мой, какая ширь... По горизонтамъ, тамъ -- здѣсь, легли золотистыя полосы -- лѣса. А вонъ, на одной изъ опушекъ растетъ одинокое дерево... Оно кажется шарикомъ. И по дорогѣ тоже -- тѣ-же золотистые шарики вѣшекъ-ракитъ раскатились во всю длину уходящей вдаль ленты, словно червонцы... Опадающіе водораздѣлы; открываютъ просвѣты въ эту манящую даль. Синяя она вся, и дрожитъ вся, и, какъ ни смотри, не разберешь, что это: лѣсъ ли, село ли, такъ ли возвышенность слабо маячитъ въ этой синѣющей дымкѣ, не зарисовывается и не даетъ линій...
И тянетъ, неудержимо тянетъ, въ эту далекую перспективу, которая потому и влечетъ къ себѣ, что не здѣсь она, не близко а тамъ -- гдѣ-то...
...Всегда такъ. Кто не испытывалъ этой вѣчной грызущей насъ боязни -- опоздать, упустить, не успѣть явиться куда-то, гдѣ уже началось теперь то настоящее, къ чему ты стремишься и рвешься; что здѣсь и сейчасъ -- это только пока; а вотъ тамъ -- далеко, гдѣ-то -- тамъ все будетъ не такъ, по-иному. Тамъ и люди, и жизнь, да и ты самъ -- все это будетъ не то, а -- другое, хорошо, важное, нужное...
...Скажутъ: вѣчная погоня за миражами. Да: но, безъ этой наивной дѣтской вѣры въ далекое "гдѣ-то", нельзя жить, какъ нельзя и просто итти, не зная -- куда и зачѣмъ. Нужна цѣль. А цѣль -- всякая цѣль -- она и есть это желанное "гдѣ-то". И въ этомъ глухомъ, скрытомъ въ насъ порывѣ куда-то впередъ таится весь фокусъ нашей жизнеспособности.-- "Иди!" -- это не одному только Вѣчному Жиду сказано (онъ -- очень красивый миѳъ, или очень удачная аллегорія),-- это завѣтъ всему человѣчеству. Въ этомъ короткомъ словѣ "иди!" -- вся его миссія. Тутъ всѣ его завтра, вчера и сегодня...
Есть и программа этой дороги. Сѣдая мудрость Востока обмолвилась красивой аллегоріей. Она сказала устами сфинкса: "Разгадай, не то пожру!" Грекъ внесъ поправку. Онъ завязалъ эту тайну въ Гордіевъ узелъ и заповѣдалъ награду: "Развяжи -- и покоришь міръ".
Въ этихъ короткихъ двухъ фразахъ закована исторія двухъ континентовъ, т.-е.-- проще -- всего міра. Этотъ принципъ двухъ культуръ, двухъ цивилизацій. Востокъ вѣдалъ одно -- тайну. И онъ пѣстовалъ эту тайну, какъ нянька пѣстуетъ ребенка; онъ пеленалъ эту тайну въ пеленки религій и ревниво хранилъ дорогое дитя отъ пытливаго взора стороннихъ. А эти сторонніе были всѣ. Онъ говорилъ всякому дерзкому взгляду свое суровое: "пожру"! И, обратно, Западъ вскрылъ колыбель и сдернулъ пеленки съ тайны, и она стала вдругъ достояніемъ всѣхъ. Востокъ былъ колыбелью религій, Западъ сталъ колыбелью Науки и Искусства.
И вотъ, дорога исторіи снова погнулась. Человѣчество опять переросло свой костюмъ и алчетъ не знаній, а дѣлъ. Вино готово, но бѣда въ томъ, что нѣтъ новыхъ мѣховъ. А извѣстно: "нельзя молодое вино вливать въ мѣха старые: и мѣха прорвутся, и вино пропадетъ". И мы воочію убѣдились въ правшѣ этихъ простыхъ словъ, и безтолково толчемся на мѣстѣ, и даромъ тратимъ вино, которое льется наземь, такъ какъ тряпичная ветошь старыхъ мѣховъ, ползетъ по всѣмъ швамъ, и мы это видимъ, и жалко бормочемъ горькую правду:
...Суждены намъ благіе порывы,
Но свершить ничего не дано...
А "всякая вѣра безъ дѣлъ мертва есть". И вотъ -- "мы еще не въ могилѣ, мы живы, но для дѣла мы мертвы давно"... И какъ когда-то въ Эдемѣ увидѣли вдругъ наготу свою, такъ точно и мы -- увидѣли страшную истину: мы -- трупы, ходячіе, зловонные трупы. И какъ въ Эдемѣ старались прикрыть наготу свою, такъ точно и мы -- алчемъ "забвенья". Но смрадъ разложенія нашего ничѣмъ не укроешь: онъ въ насъ, онъ -- мы сами, и мы не уйдемъ отъ него...
-----
Я въѣхалъ въ лѣсъ.
Онъ начинался узкой лощиной, а потомъ, вдругъ, наступалъ всей своей массой. Это былъ большой, старый лѣсъ, все -- дубъ больше; рѣдко, какъ исключеніе, попадались -- береза, осина... Колоннада стволовъ шла мимо меня и, уступая словно дорогу, развертывалась въ широкія перспективы. Ближайшія ко мнѣ деревья шли мимо меня, а тѣ, что дальше,-- тѣ заходили впередъ... Я затягивалъ поводья лошади -- та останавливалась -- и колоннада стволовъ застывала на мѣстѣ; я отдавалъ поводъ -- трогалась лошадь -- и оживалъ, трогался лѣсъ... Тихо въ немъ было, какъ въ храмѣ; сыро, прохладно. Косыя полосы свѣта холстами падали внизъ и золотымъ, пятнистымъ узоромъ парчи ложились на землю. Гортанный крикъ ворона (я, вѣроятно, спугнулъ его) упалъ гдѣ-то надъ лѣсомъ и отозвался въ немъ, словно ударъ колокола...
Да: это былъ храмъ, прототипъ храма.
Величавое чувство приподнятости охватило меня.
Я чаще и чаще задерживалъ лошадь и подолгу стоялъ, слушалъ эту величавую тишину лѣса...
...Вогь оно,-- думалось мнѣ:-- счастье одиночества. "Здѣсь всѣхъ страстей забвенье"... И не здѣсь ли, не въ этомъ ли полномъ отреченіи это всего и всѣхъ, лежитъ и ближайшій конецъ "узла"?..
...Быть однимъ...
...Да: въ смыслѣ рѣшенія задачи, это, конечно, много удобнѣй и легче. Тутъ и рѣшать нечего. Тамъ -- бокъ-о-бокъ съ другими -- надо сумѣть войти въ сложный кругъ отношеній; а это -- такія тенеты, изъ которыхъ не выбраться. Тамъ надо развязывать "узелъ", т.-е.-- построить пропорцію: я относится къ ты, какъ (что?) и -- къ (чему?). Тамъ: или ты кого обидѣлъ, или ты самъ кѣмъ-то обиженъ. Тамъ уязвленная совѣсть неустанно будетъ нашептывать страшныя истины... Совѣсть...
...Когтистый звѣрь, скребящій сердце.-- совѣсть...
Незванный гость, докучный собесѣдникъ,
Заимодавецъ грубый; это вѣдьма,
Отъ коей меркнетъ мѣсяцъ и могилы
Смущаются и мертвыхъ высылаютъ...
...Вонъ оно -- что!
...Правда, такъ разсуждаетъ Скупой Рыцарь въ подвалѣ. Но. вѣль, ихъ много -- рыцарей. Очень возможно -- найдется и такой. которому не только совѣсть, но и честь покажется "когтистымъ звѣремъ, скребящимъ сердце"... И тогда -- что?-- несчастная грудь рыцаря рискуетъ стать цѣлымъ звѣринцемъ. Тутъ никакого сердца не хватитъ... И куда проще -- раскланяться съ этимъ "докучнымъ собесѣдникомъ" и остаться однимъ. Это возможно. Но -- гдѣ? Въ бочкѣ Діогена?-- Да. развѣ только вотъ -- въ бочкѣ...
...Колоссальная фигура! Это человѣкъ не отъ міра сего. Онъ былъ слишкомъ великъ для нашей планетки,-- она ему поистинѣ казалась "комомъ грязи". Колоссальный протестъ! Это -- полубогъ. Тѣнь отъ этой гигантской фигуры легла на всѣ вѣка... И вѣка эти шли. жизнь усложнялась, а "недѣлимый" мельчалъ, вырождался, и -- величавая "бочка" Діогена выродилась въ "карету" Чацкаго!!.
Судорога смѣха сдавила мнѣ горло...
-----
Золотистая, кружевная тѣнь лѣса вдругъ. словно. раздвинулась. Я выѣхалъ на поляну -- широкую. гладкую, покрытую коврикомъ мшистой травки, на ярко-зеленомъ фонѣ которой золотые листья осины, падая, вязали узоры...
Я слѣзъ съ лошади, стреножилъ ее, осмотрѣлся, выбралъ мѣстечко и легъ на травѣ. Синее небо, обрамленное заостренными макушками лѣса, казалось сейчасъ мнѣ глубокимъ. бездоннымъ озеромъ. Облака тянулись по немъ. Сдавленныя атмосферой, они, какъ вылитый въ холодную воду воскъ, давали рядъ причудливыхъ рельефовъ. которые кишѣли образами... Это былъ цѣлый міръ вытянутыхъ. обезображенныхъ лицъ. запрокинутыхъ головъ. уродливыхъ торсовъ. вскинутыхъ рукъ -- рядъ гримасъ, альбомъ карикатуръ капризнаго художника-скульптора, который. гдѣ-то тамъ вверху. въ фантастической своей мастерской импровизировалъ свои безконечные слѣпки уродцевъ...
Я всматривался въ нихъ, слѣдилъ за ними, и они, тихо-тихо. уплывали куда-то, растягивались, таяли, мѣняли контуры... Они утомили меня (уродство всегда утомляетъ), и я измѣнилъ положеніе, отыскалъ уголокъ чистаго неба -- и затихъ въ созерцаніи этой нависшей, синѣющей бездны...
Это была сплошь красота, нагая, ничѣмъ неприкрытая, ничѣмъ незапятнанная, сплошь синяя, бездонная, страшная въ своей простотѣ, одноцвѣтиссти и недосягаемой ясности. Это было разверстое чрево вселенной, которая -- вездѣ и во всемъ, и все въ ней. Она родила все, и сама, никѣмъ и никогда не рожденная, не имѣетъ конца и не знаетъ себѣ опредѣленія. А все горитъ и свидѣтельствуетъ только о ней. И нѣтъ мысли, нѣтъ фразы, нѣтъ звука, нѣтъ образа, гдѣ бы ни таилась она, эта нѣмая, лазурная бездна. Она -- все, и во всемъ; и все -- въ ней. Правда, Добро, Красота, Истина,-- да, даже и она, эта холодная и всеобъемлющая Истина,-- все это -- сколки съ нея. Все это въ разное время, "вѣкъ-отъ-вѣка", повѣдала намъ эта нѣмая, холодная, синяя бездна, не молвя ни слова...
Давно-давно, на самой ранней зарѣ нашей жизни, она насъ, безпомощныхъ дѣтей своихъ, незнающихъ къ кому и къ чему пріютиться, научила теплой молитвѣ -- и долго стояла надъ нами лазурнымъ куполомъ храма. Потомъ, лукаво румянясь въ вечернія и утреннія зори, кокетливо кутаясь въ дымку тающихъ тучъ, дразня насъ игрою зарницъ, сотрясаясь надъ нами отъ звѣздъ, она научила насъ любить и разсудила, въ насъ страстное чувство художника. А по ночамъ, таинственно снимая предъ нами свои дневные покровы и открывая наготу свою, она шептала намъ многія тайны и разбудила въ насъ страстную жажду понять ихъ...
Да: Религія, Искyсство, Наука -- все это рядъ откровеній, нашептанныхъ намъ этой разверстой надъ нами бездной...
И въ безднѣ этой, "безъ руля и безъ вѣтрилъ", носится какая-то пыль... И на одной изъ этихъ пылинокъ, Зeмлѣ, копошится что-то мизерное, крохотное, неизмѣримое въ своей ничтожности, какая-то плѣсень песчинокъ... Это -- люди. И вотъ, цѣлыя тысячелѣтія -- моментъ для вселенной -- прошли для этихъ песчинокъ; а онѣ все еще копошатся, живутъ, устраиваютъ города, государства, дѣлаютъ какія-то тамъ отбытія,-- и все это такое мизерное, крохотное... Песчинки эти ссорятся между собой, враждуютъ, дерyтся, стрѣляютъ другъ въ друга изъ крохотныхъ пушечекъ, прокалываютъ свои мизерныя тѣльца иголочками штыковъ, трагически умираютъ, совершаютъ геройскіе подвиги и воспѣваются за это другими песчинками, которыя зовутся художниками, артистами и поэтами. Это -- гордыя песчинки. Рожицы у нихъ серьезныя, нахмуренныя. Онѣ проникнуты важностью своего положенія и тѣмъ -- что онѣ "избранныя". Въ грудкахъ у нихъ пульсируютъ болѣе отзывчивыя сердченки, онѣ сильнѣе любятъ (любятъ! Богъ мой!), сильнѣе ненавидятъ, глубже другихъ понимаютъ вещи; и такъ добры, что и другихъ вводятъ въ глубины этихъ познаній. Имъ поклоняются за это. Имъ строятъ даже памятники -- затѣйливо сложенныя грудки камешковъ,-- и крохотная статуйка прославленной крошки эффектно позируетъ "надъ толпой" въ красивой, задумчивой позѣ. Она, изволите ли видѣть -- "памятникъ воздвигла себѣ нерукотворный", эта козявка, и гордо увѣрена въ томъ, что вся она не умретъ и "тлѣна убѣжитъ" (!)... Умора!..
...И мало того -- эта игрушечная плѣсень имѣетъ претензію мнить о себѣ,-- да, она вопрошаетъ "пытливымъ взглядомъ" нѣмыя пространства ее окружающей бездны: она, эта смышленая плѣсень, выдумала разныя трубочки-телескопы и обозрѣваетъ въ нихъ далекія перспективы -- какъ же! на цѣлый вершокъ дальше своего миніатюрнаго носика... Плѣсень эта философствуетъ, ставитъ гордые запросы о томъ: что я? зачѣмъ я? и гдѣ и въ чемъ смыслъ моей жизни?..
Взрывъ смѣха неожиданно порвалъ нить моей мысли...
Вся эта смѣхотворная картина игрушечной жизни песчинокъ встала вдругъ предо мной такъ ярко и была такъ жива, и я такъ проникся ею (я видѣлъ ее), и въ первый разъ ставъ, лицомъ къ лицу, со всѣмъ непередаваемымъ комизмомъ этого когда-то и кѣмъ-то состряпаннаго фарса, я хохоталъ -- хохоталъ, какъ безумный...
-- Смыслъ жизни!-- выкрикивалъ я, среди неудержимыхъ взрывовъ смѣха.-- Богъ мой! Да, вѣдь, это жъ умора! Для ней, этой песчинки -- смыслъ жизни! Иначе -- она, гордая песчинка, не мирится съ этимъ процессомъ и -- "пьетъ цикуту"... А нѣтъ -- трагически, закутываясь въ плащъ Гамлета, доживаетъ свою минутку -- жизнь (какое! моментикъ...), съ нерѣшеннымъ вопросомъ въ крохотной грудкѣ, и -- "слѣдъ подавленныхъ страстей" безвременно бороздитъ излучинами морщинъ ея миніатюрную рожицу...
-- Умора!-- хохоталъ я...
И странно: мнѣ стало вдругъ какъ-то сразу легко и весело -- словно, какая-то тяжесть свалилась съ меня... Я радостно оглянулся кругомъ -- и все улыбнулось мнѣ: лѣсъ, небо, трава,-- все это стало вдругъ радостнымъ, праздничнымъ, юнымъ, красивымъ, такимъ, какимъ все это было давно-давно -- когда, ребенкомъ, катаясь на мягкой, зеленой травѣ, я радостно тянулся ручонками къ нему...
-----
Уѣзжая изъ лѣса, я свернулъ на незнакомую мнѣ, узкую дорожку, которая ужомъ вползла въ глубь мелкаго, густого, какъ щетка, осинника. Это была поросль недавно срубленнаго лѣса. Дорожка шла въ видѣ ущелья, становилась уже и уже и, мало-по-малу, исчезла. Я сдѣлалъ еще нѣсколько шаговъ наугадъ -- и лошадь моя стала. Я запутался въ чащѣ кустовъ и едва различалъ голову лошади. Махровое золото листьевъ -- справа, слѣва, снизу, сверху -- тянулось ко мнѣ, щекотало мнѣ руки, лицо, мѣшало мнѣ видѣть. Я положительно тонулъ въ этомъ морѣ золота. Только небо синѣло вверху. И какимъ ласковымъ, какимъ нѣжущимъ холодкомъ дышала эта далекая лазурь неба...
...Хорошо! И ничего, ничего не надо. О, только бы видѣть все это; только бъ дышать такъ... долго, всегда... Да, воистину: "можно зарѣзать, украсть -- и быть все таки счастливымъ"... Кто я? Песчинка. И всѣ мы, и наша планета, и всѣ наши запросы, идеи -- все это плѣсень и пыль; все это -- моментъ только (такъ: вздулся пузырь и лопнулъ),-- да, только моментъ въ огромномъ, незнающемъ ни конца, ни начала процессѣ жизни, смыслъ котораго лежитъ вонъ тамъ -- въ этой бездонной синевѣ, т.-е.-- въ пустотѣ, въ безпредѣльности, про которую можно сказать только то, что она -- синяя...
Я тронулъ лошадь, и мы,-- я,-- закрывая руками лицо, она,-- нагибая голову,-- смѣло вломились въ чащу кустовъ, разрывая своими тѣлами цѣпкую паутину листвы и вѣтвей...
...Такъ,-- да, именно такъ вотъ и надо разрывать паутину тѣхъ мыслей и словъ, которыя путаютъ волю и мѣшаютъ намъ жить. Вѣдь, въ сущности, все очень просто и ясно. Смыслъ жизни -- въ отсутствіи смысла. Осмысленность, т.-е. наличность извѣстной цѣлесообразности и разумности даннаго явленія,-- все это только пріемы нашего людского, несовершеннаго мышленія. Это -- орбита, по которой вращаются всѣ наши понятія. У насъ, вѣдь, всякая веревочка имѣетъ свое начало и свой конецъ. И этихъ воображаемыхъ началъ и концовъ мы ищемъ вездѣ. Мы танцуемъ только отъ печки. И въ этой наивной потребности непремѣнно начать и кончить, т.-е. во что бы то ни стало замкнуть въ рамку словъ все, съ чѣмъ имѣемъ мы дѣло,-- это и есть та основная и капитальная неточность, которая пропитываетъ всѣ наши понятія. Вѣдь, на самомъ-то дѣлѣ никакого начала и никакого конца никогда и нигдѣ не было, да и быть не могло. Передъ нами извѣстный процессъ, т.-е. механизмъ, который всегда былъ, есть и будетъ. И процессъ этотъ фатально безсмысленъ, такъ какъ осмысленно можетъ быть только то, что конечно. Вѣдь, изъ соотношенія начала и конца и вытекаетъ смыслъ и разумность даннаго процесса, который можетъ быть результатовъ, т.-е. осмысленъ, цѣлесообразенъ и -- обратно. А нѣтъ начала и нѣтъ конца -- нѣтъ, стало быть, и итога, который можно было бы стать расцѣнивать съ той или иной точки зрѣнія. Короче -- нѣтъ смысла. Найдите начало (а его нѣтъ), дождите конца (а его тоже нѣтъ) -- и только тогда вы завяжете нужный вамъ узелъ, т.-е., найдете соотношеніе двухъ, указанныхъ выше, моментовъ...
...Да: смыслъ жизни -- въ отсутствіи смысла. Такъ, въ чемъ же дѣло? Чего же ищу я?..
-----
Деревья вдругъ разступились. Я толкнулъ лошадь -- и, выѣхавъ на опушку лѣса, затянулъ поводъ. Передо мною раскинулась огромная панорама полей. Они закатывались внизъ -- въ логъ, который, тамъ -- здѣсь, оскаливался обрывомъ балки. Еще дальше, за логомъ, поле шло вверхъ и упиралось въ лазурное небо. Справа протянулось село. И далеко въ полѣ виднѣлся дымокъ поѣзда...
...Такъ, въ чемъ же дѣло?-- спросилъ я самъ себя и отвѣтилъ.-- А вотъ. Мы, люди-песчинки, тоже закованы въ этомъ міровомъ процессѣ жизни. Мы -- матеріалы его. И вся наша миссія въ томъ, чтобы бытъ. Только. Ho, для того; чтобы быть, мы должны приспособиться къ тѣмъ естественнымъ условіямъ среды, которой мы созданы. Она, эта среда, диктуетъ намъ свои декреты, и горе тѣмъ, кто не сумѣлъ уловить смысла ея предписаній. Виновный не знаетъ пощады: онъ -- упраздняется...
...И вотъ, сталось такъ, что тѣ:
Кто все терпитъ во имя Христа,
Чьи работаютъ грубыя руки,
Чьи не ропщутъ нѣмыя уста,
Чьи работаютъ грубыя руки...--
Они "предоставили" намъ "погружаться въ науки, въ искусства, предаваться мечтамъ и страстямъ"... И мы такъ глубоко "погрузились", что не разслышали слова декрета. И вотъ, таинственная кисть руки появилась опять и ужъ не "противъ лампады на извести стѣны" чертога царскаго, а въ сердцѣ каждаго изъ насъ начертало опять свое страшное: "Мене, мене, текел, упарсин". И современные Даніилы изъяснили намъ смыслъ этихъ страшныхъ письменъ. И смыслъ этотъ тотъ же:
-- Мене -- исчислилъ Богъ царство твое и положилъ конецъ ему.
-- Текел -- ты взвѣшенъ на вѣсахъ и найденъ очень легкимъ.
-- Перес -- раздѣлено царство твое и дано Мидянамъ и Персамъ.
...А чтожъ!-- злобно вдругъ поднялось во мнѣ.-- Чтожъ, и пускай: туда и дорога...
-----
Я поднялъ лошадь вскачь, и -- странно -- мнѣ, какъ никогда, было легко и весело. Я, словно, мстилъ кому-то, и радъ былъ тому, что месть моя удалась Я мстилъ и самому себѣ -- тому, другому, скрытому во мнѣ, который былъ въ чемъ-то повиненъ который грѣшилъ который давно уже "осквернилъ священные сосуды", и вотъ -- онъ "измѣнился въ лицѣ своемъ; мысли его смутили его, связь чреслъ его ослабѣла, и колѣна его стали биться одно о другое"... Да, онъ прочелъ свой вердиктъ: "мене, мене, текел, упарсин"...
...Вотъ она,-- вспомнилось мнѣ,-- мумія-то съ желтымъ смѣхомъ! Рано-поздно, а мы съ ней встрѣтимся всѣ. И удивительно: тотъ кругъ идей, въ которыхъ вращается мысль моя, тѣ же "стовратыя Ѳивы!" -- др., въ какія изъ нихъ ни войди, и непремѣнно, какъ ни вертись, а зайдемъ въ эту страшную комнату, гдѣ покоится трупъ-мумія...
Я понукалъ и понукалъ свою лошадь. Она бѣшено мчалась впередъ -- и скачка эта пьянила меня...
...О, что мнѣ за дѣло до этой смѣющейся муміи! Чортъ съ ней! Пусть съ нею считается тотъ, скрытый во мнѣ,-- вѣдь, это онъ "осквернилъ сосуды"! А я -- другой я -- о, этотъ ни въ чемъ не повиненъ: этотъ занятъ другимъ... Онъ хочетъ дышать; хочетъ видѣть и слышать; хочетъ скакать на конѣ, навстрѣчу вѣтру чтобы воздухъ спирался въ груди и земля подъ ногами мелькала; хочетъ двигаться, жить ощущать свое тѣло; хочетъ пьянѣющей нѣги женскихъ ласкъ, прикосновеній ея волосъ, ея тѣсныхъ объятій... И все это есть, и все это -- просто, естественно и радостно...