No 453 [352]
ïхав Остап з Ромна, а Федір -- у Ромен, і зустрілись[353]. Остап і пита у Федора: "Звідкіля?"[354] -- "З Ромна", -- кає[355] Федір. "А що?" -- "Вола". -- "А як?" -- "Тридцять". -- "Гум!.." -- "Ге!" І роз'ïхались собі.
No 454 [356]
Йшов москаль по селу ніччю, а ніч була місяшна. Бог його святий зна, кудись місяць і сховавсь[357]; пани кажуть, що то було якеєсь-то лунне затміння. Москаль подививсь, що нема на небі місяця, да й пита у якогось мужика, котрий йому навстріч[358] йшов: "А што энто на небе делается?" -- "Да я не здєшний, господин служивый, -- кає мужик, -- спросіть у тутешніх".
No 455 [359]
"Де се ти був, -- пита Нечипір[360] Степана, -- що тебе так довго не було видно?" -- "Ге, де? У татарви!" -- "У татарви! Чого?" -- "Воювати ходив". -- "А чи зрубав хоть єдиного татарюгу?" -- "А тож і ні!" -- "А як же ти його зрубав?" -- "Да такечки: іду собі полем і брязкочу шаблюкою[361], аж зирк[362] -- під вербою лежить здоровенний татарюга і руки розкидав. Ото і підкрався да із-за верби йому єдну руку і відтяв[363] шаблюкою, а він лежить; я йому і другу відтяв, а він усе лежить!" -- "Е, дурний[364] же ти, Степане! -- кає Нечипір. -- Ти б йому голову перш[365] відтяв". -- "Ге, -- каже, -- я і сам так думав, да голови не було".
No 456 [366]
"Що то за суш така! -- казав пан писар пану голові. -- Колиб-то дощик зпризнув -- то усе б полізло із землі". -- "Ковінька[367] тобі на язик, пане писарю! -- кає голова. -- Уже ж там у мене три жïнки, да не дай же то боже, як вони вилізуть!"
No 457 [368]
Заснув мужик на возі да і наïхав на верству; коні стали, мужик і проснувся да й кає: "Оце бісова тіснота! Да що то за розумні люди були: не знали, де постановити верству!"
No 458 [369]
Продав Грицько борошно[370] в губерніï[371] і купив собі добрі шкапові[372] чоботи[373], вимазав ïх добрим дьогтем і напився губернськоï горілки[374] всмак[375], так що ледве[376] виліз з губерніï. Далі вже не міг іти, упав на шляху[377] да і заснув, а москалі шли да і зняли чоботи. На другий день уранці ïде мужик з того села, з якого був і Грицько. Ото він, бач -- той, що ïхав, підходе до Грицька да і буде його: "Вставай, кажу, Грицько!" -- "Да ще рано", -- кає Грицько. "Да яке тобі рано?" -- "Геть[378], кажу тобі!" -- кає Грицько, розсердившись. "Бач, ще й гнівається! Прийми хоч ноги з шляху, дай проïхати". Глянув Грицько на своï ноги і баче, що нема чобіт, да і кає: "Се не моï, моï в чоботах!"
No 459 [379]
"Що це з тобою робиться? -- кає батько свому синові. -- Чи у тебе лихоманка, чи що, що ти нічого і не ïси? Чи ïв ти сьогодні що?" -- "Ні, -- кає син, -- мати уранці дала краюшку хліба, да черству, я хотів в ведро обмочити, да не влізла, дак я і сухую згриз; більш[380] ничого не ïв".
No 460 [381]
Сів Охрім з своєю жінкою Солохою на великопісні запуски[382] запускати. Солоха чи що з'ïла, чи не з'ïла, а Охрім усе поïв, і печене, і варене, да ще он цілу макитру[383] гречаних вареників вм'яв[384], і не здужа, сердега, вже встати з покуття да й кає жінці: "Солоха, Солоха! Ке[385] лишень сюда подушки". --
"На що тобі? Хіба на примосці місця мало?" -- "Ох, лишечко ж мені!" -- гвалтує Охрім. "Да що там таке з тобою?" -- "Ох, голубочко ж моя Солоха! Скажи ж мені: чи усі миряне сьогодні ïли вареники?" -- "А як же, усі!" -- "Про-о-пали ж теперічки усі миряне!"
No 461 [386]
Зібралися з нашого села хлопці, може ïх там було із семеро або й більш. Да пішли в губернію на ярманок. Ходять собі по ярманку да й думають, щоб то губернське купити, да таке, щоб усім було в диковину. Аж зирк, москаль несе фузію[387]! "А що, браця, -- кає коваль[388], -- чи не купимо фузію у москаля?" -- "А що ж, -- гукнули[389] хлопці, -- коли куповать, то й купимо!" Ото й купили фузію, купили маку -- се то бач, пороху купили і шроту[390], да й пішли додому. Ідучи дорогою, один хлопець кає: "А що, браця, трельнимо[391] з фузіï!" -- "Коли трельнимо, то й трельнимо!" -- "А хто буде триляти?" -- питає один. "Да хто ж, -- гукнули усі, -- як не коваль, се вже звісно!" Ото коваль узяв фузію, усипав в неï жменю[392] маку да і хотів уже триляти. "Тривай[393], тривай! -- гукнули хлопці. -- А ще ми не сипали маку". -- "Ну, сипте і ви" -- кає коваль. Хлопці повну фузію насипали маком да й кажуть: "От теперечки триляй, а ми з боків станемо да будемо дивитись[394], як вона пальне"[395]. -- "А куди триляти?" -- питається коваль. "Да туди, на татарву", -- гукнули хлопці. Коваль трельнув -- і фузію упустив і сам упав, а після як очунявся[396] да поглядів, що вся у нього морда в пасоці[397], а хлопці -- де який без очій, а де який зовсім мертвий лежить, аж жах[398] його пройняв. А далі і кає: "Оце бісова фузія! Скільки тут людей побила! Чого ж вона наробила[399] у татарви?"
No 462 [400]
"Прохоре! -- кає Омелько. -- А на шо оце у тебе висе рушниця[401], хіба ти умієщ триляти?" -- "От таке! -- каже Прохір, -- атож і не умію? Ластівку кулею[402] так і зчешу". -- "Еге, а зіб'єш кулею у мене з голови шапку?" -- "Зіб'ю". -- "Ні, не зіб'єш!" -- "Ні, зіб'ю". -- "А шо?.." -- "Кварту горілки". -- "Добре!" Ото і пішли Прохір і Омелько у поле; сів Прохір на пні, а Омелько відміряв[403] п'ятнадцять ступенів да й ціле прямісенько в Прохорову кучму[404], а Прохір тільки зна натягує шапку, шоб не збив ïï Омелько. Трельнув Омелько. Прохір як сніп покотився. "А шо, -- кає Омелько сам собі, -- не збив, пропала кварта горілки!" А далі як підійшов да побачив, шо Прохір зовсім умер, зняв з його кучму -- аж куля наскрізь голову пробила. "Еге, -- сказав сам собі, -- оце я понизив!"
No 463 [405]
Купив собі мужик нові шкапові чоботи, жінці накупив каблучків[406], а дочці сережки. Прийшов празник, ото усі і понадівали своï обновки. Мужик сів на покуття, виставив ногу і човга[407], щоб то бачили його чоботи, і кає жінці: "А чому се у нас хата не метена?" Жінка виставила поперед себе руки, розтопирила пальці, щоб то бачили ïï каблучки, да й каже: "Чи я ж не казала!" А дочка замотала головою, так що сережки зателипались[408], да кає: "Ото лихо, скількі ïï разів на день мести?".
No 464 [409]
Накинув Грицько коня арканом да й тягне на гору, а кінь тягне під гору; аркан хоть і дуже кріпкий був, да порвавсь, а кінь сторч[410] головою покотивсь. Баче Грицько, що кінь перевертнем чеше, да й каже: "Оце бісова скотина, яка сильна! Бач, новий аркан як перегорів!" А Никита і пита у Грицька: "Яка ж скотина, чи та, що перевернулась, чи та, що стоïть?"
No 465 [411]
Продав мужик товар да пішов дьогтю купити, да увійшов в таку, бач, лавку, де фиги-миги продають і всякі ласощі[412]. Ввійшов, поставив мазницю біля чобота да і дивиться. Купець його і пита: "Чого се тобі надобно?" -- "Я дивлюсь, -- кає мужик, -- що тутечки продається?" Купець і розсердився на мужика да й закричав: "Дураки, дураки, дураки!" -- "Оце да й розход на них великий, -- кає мужик, -- оце ти тільки один і зоставсь!"
No 466 [413]
"Дивись, тату[414], від чого се: інший колосок, як поглянеш, так до землі і припада, а інший як стовбур[415] стоïть?" -- "Гай, гай! -- кає батько, -- бачу, що ти ще нерозумний, і того не втелепав, з дуба виріс, а ума, бачу, не виніс! Ото котрий повний, то так до землі і припада, а котрий пустий, то так до гори і дереться". -- "От тепер же то я, тату, й догадавсь -- від чого се наш писар Іван Гургуня так до гори ніс дере!"
No 467 [416]
"Хто там до тебе приïздив учора, -- питає пан у свого мужика, -- шо ти до мене прибігав за самоваром?" -- "Да якійсь пан". -- "Да який же, як його прозвище?" -- "Оце й забув. Такось як на птаха скидається; є птах такий". -- "Сорочинський?" -- кає пан. "Ні". -- "Гороб'євський?" -- "І то ні!" -- "Синицький?" -- "Да ні. О, шоб його! От на умі вертиться, да не згадаю...[417] Вербицький, Вербицький, пане! Насилу згадав". -- "Ти же казав, що його прозвище на птаха скидається?" -- "Ге! Да шо, хіба птах на вербі і не сидить?"
No 468 [418]
Приходе мужик до пана, ввійшов у горницю да й став, а у пана був попугай, котрий тільки і умів казати: "Дурак мужик!" Мужик стоïть у порога, а попугай усе кає: "Дурак мужик!" А мужик усе йому кланяється, а далі і каже: "Звините, ваше благородіє! Я думав, що ви птиця".
No 469 [419]
"Чого се ти дома сидиш, -- казала жінка мужикові, -- чому се ти не поведеш вола в Москву? Там, кажуть, хороші гроші дають за волïв". -- "Оле! І то правда, спасибі, що нагадала". Ото і повів мужик вола в Москву продавать, і стріча[420] його у Москві москаль і кає: "Здоров, хахол!" -- "Будте здорові, москалю!" -- "Што, брат, продаешь козла?" -- "Якого козла?" -- "Што ведешь за рога". -- "Да се віл!" -- "Што ты, безмозглый хахол, дурачить, што ль, пришол?" -- "Да біг з вами, се віл!" -- "Да бог с тобою, хахол, это козел, тебя ешшо поколотят, как будешь говорить, што это вол". -- "Одчалюйте[421], одчалюйте, москалю! Я бачу, що у вас не усі дома". -- "Погоди, отчалит хто-нибудь тебя!" Мужик повів вола далі, а москаль перевулками побіг да знову йому навстріч йде. "Здоров, хахол!" -- кає москаль. А мужик і не втелепав[422], що то той самий москаль, що перше здоровкався, да й кає: "Здорові були!" -- "Не продаешь ли козла?" Мужик глядить на москаля да й дума: "Чи вони подуріли, сі москалі, що на вола кажуть козел!" -- "Ну, што вылупил глазища? Тебя спрашивают, не продаешь ли козла?" -- "Да який се козел, се віл". -- "Где вол?" -- "Да оце!" -- "Вот тебе, проклятый хахол, штоб не дурачил людей!" -- і дзвизнув[423] москаль мужика по потилиці[424] і пішов собі. "Оце лихо!" -- дума мужик; уж сам собі, сердега, не віре. "Може, се манія[425] яка! Побачу, що буде далі, а то й брошу -- цур йому!" Повів вола далі, а москаль -- що то за хитрий був! -- побіг да надів вже мундер да й знов іде навстріч мужикові, щоб то, бач, зовсім з пантелику збити[426]. "Эй ты, лоботряс! Што заплатил за козла?" Злякавсь[427] бідний мужик: "Оце лихо! -- дума сам собі. -- Я й казав, що се манія яка, а не віл!" -- да уже зрадовавсь, що москаль озвався. "Цур йому, щоб я за собою манію водив!.. Я його продаю", -- кає москалю. "А што просишь?" -- "Да десять карбованців". -- "Што-о! Ах ты, мужицкая твоя харя! Да где же ты слышал, штобы за козла платили по десяти цалковых?" -- "Да не серчайте бо, господин служивый! Ви кажіть, що даєте". -- "Цалковый". -- "Накиньте хоть що-небудь!" Москаль баче, що мужик зовсім здурів, ну торговаться, і виторговав вола за два карбованця.
Пішов мужик додому, ввійшов у хату, кинув на піл батіг і шапку, став да й дивиться на жінку. "Ну що, -- питає його жінка, -- продав вола?" -- "Якого вола?" -- "Да бурого, що в Москву повів". -- "Ге, вола! Був віл, да зкозлятивсь[428]!"
No 470 [429]
Не продав мужик вола в губерніï і веде додому, закинув йому ланцюг[430] на роги; а москалі відрізали ланцюг да прив'язали свого брата москаля, а вола повели знов на ярманок у губернію. Ото прив'язаний москаль як смикне[431] за ланцюг, мужик і оглянувся і баче, що замісць[432] вола прив'язана служба[433]. "Що се таке?" -- кає сам собі. А москаль кає йому: "Пусти меня, мужичок! За што ты меня привязал, ведь я тебе ничаво не сделал". Мужик спугався да і ланцюг упустив, а москаль тим часом взяв да утік[434]. Вернувся знову мужик в губернію і баче, що його вола москалі вже продають на ярманці, а знакомий чоловік з ïх же села торгує того вола; ото він підійшов до нього да й кає: "Эй, брате, не купуй сього вола! Се не віл, а манія: от тепер він зовсім як віл, а виведеш за губернію, то й стане служба!"
No 471 [435]
Приïхав Грицько у Москву і став біля дзвониці[436] Великого Івана да галкі й щита, а на ту біду йде москаль да й пита Грицька: "Што ты, хахол, делаешь?" -- "Галки щитаю, господа служба!" -- "Как, што? Галки считаешь?" -- "Еге!" -- "Как же ты смеешь казенные галки считать, а?" -- "Хіба ж вони справді казьонні?" -- "А ты, безмозглой, и энтаво не знал! Пойдем в полицию". -- "Да за що, господа служба, в поліцію?" -- "Как за што? За галки". -- "Да помилуйте!" -- "Што тут с тобою толковать, пойдем, говорят; а не то за шиворот потащу!" -- "Да помилуйте-бо! Може, вам грошей треба?" -- "А сколько ты галок насчитал?" -- "Да усього тільки два десятка". -- "По гривне за штуку!" -- "Да звольте ж, тільки помилуйте!" Поліз у кишеню[437] Грицько, достав мідяків пригош[438], відщитав москалеві два рублі, да мерщій[439] від нього, прибіг до своïх да й сміється. "Чого се ти смієшся?" -- питаються його хлопці. "Ких, ких, ких! Оце обдурив москаля; кажуть, що москаля не обдуриш; я нащитав галок може сотні з дві, а сказав йому тільки двадцять!"
No 472 [440]
Біжить мужик, а навстріч йому іде москаль; мужик і пита у москаля: "Москалю, москалю! Чи не находив ти торбинки[441], а в торбинці виторопок[442] да дві паляниці?" -- "Што?" -- "Чи не находив ти торбинки, а в торбинці виторопок да дві паляниці?" -- "Нет, я нашел мешок, а в мешке заяц да две ляпешки". -- "Ні, -- кає мужик, -- се не моє".
No 473 [443]
Москаль побачив, що у мужика на горищі[444] вісе сало, да тихесенько й поліз, щоб то, бач, його зняти. Зняв сало, да вмісці з салом як загуркотить[445], бо стеля[446] була у хаті уже трухлява[447]. Ото він і впав у хату, а у хаті чоловік з жінкою да з дітками вечеряли[448]. Шо тут робити москалеві? Він зараз скочив на ноги да і пита у мужика: "А што, брат, не были ль здеся наши колядники[449]?" -- "Ні, не було". -- "А коли не были, так прощай!" І з сим словом москаль вибіг з хати. "Оце лихо! -- кає жінка чоловікові[450], -- мені здається, що у москаля було наше сало?" -- "І то бач, -- кає мужик, -- а полізь лишень на горище да погляди". Полізла жінка, побачила, що нема сала, да й кає: "Нема, чоловіче!" -- "Оле! Ну вже ж хоч москаль і вкрав сало, зато ж і сам страху набрався!"
No 474 [451]
Йшов мужик з поля; підходе до своєі хати, зирк в вікно, а у хаті москаль цілує його жінку. Мужик мерщій у хату, а москаль примітив мужика да мерщій на покуття, вкрився -- нібито спить. Мужик шасть у хату і баче, що москаль спить, а жінка порається біля пічки[452]. "Хіба ж то я нічого й не бачив!" -- кає мужик. "А що ти там бачив?" -- пита його жінка. "Як, що, бісова дочка!" -- "За що ти лаєшся, вражий сину?" -- "Як за що! Хиба ж я не бачив, як тебе москаль цілував". -- "Коли?" -- "Як коли! Господа служба! Господа служба! -- кає мужик москалеві. -- Бач, нібито й спить! Оце лихо, в очі обдурюють!" -- "Што за шум!" -- кає москаль, придиряючи очі, -- бач, хоче показати, що спав. "Як що за шум! А на що ви мою жінку цілували?" -- "Када?" -- "Як коли! Да зараз". -- "Што ты, ошалел, што ли? Я к начальству пойду, пожалюсь, што ты мне покою не даешь; на ученье был, устал..." -- "Да таки і підіть, господа служба! -- кає жінка. -- Пожалуйтесь на його. Се йому від п'янства так вздрілося"[453]. -- "Оце лихо! -- кає мужик. -- Далебі[454] що сам бачив". -- "Да што ты, одурел, што ли?" Мужик здвигнув плечима і дума: "А може мені й показалося". -- "Как же ты видел?" -- пита його москаль. "Да у вікно", -- кає мужик. "А постой, я пойду погляжу".
Пішов москаль да і глядить у те саме вікно, у которе глядів і мужик, да і каже: "Вот и ты цалуешь!" -- "Да ні, господа служба! Далебі-то що ні". -- кає мужик, дивуючись. "Нет, брат, цалуешь!" -- "Оце оказія! -- кає мужик. -- А ідіть ви, служба, у хату, а я ще піду подивлюсь". Москаль ввійшов у хату да знов став жінку цілувати, а мужик дивиться у вікно да кає: "Цілуєте, господа служба, далебі що цілуєте!" -- "Вот я тебе говорю, што это окно так показывает!" -- "А і справди, се вікно непевне[455], мороче воно нас з вами! -- кає мужик, входючи у хату. -- Треба забити його, господа служба! Бачите, що воно зачаровано".
No 475 [456]
Прийшов москаль на квартеру да й кає хазяйці. "Хазявка! Нету ли чаво поесть?" -- "Є", -- кає хазяйка. "Ну так давай!" Ото й постановила Хівря перед москалем повнісіньку макитру вареників -- дума собі, що москаль повноï не з'ïсть. Почав москаль пораться біля вареників, упорався так, що тільки на донечку трошки[457] зосталось. Баче москаль, що вже трохи вареників в макитрі, да й пита Хіврю: "Хазявка! А как называется евта еда?" Хівря дуже розсердилась на москаля за вареники да з серцем йому й кає: "Жри мовчки[458]!" -- "А славные жримочки! -- кає москаль. -- Нельзя ли еще подложить евтих жримочков?"
No 476 [459]
Приïхав з киïвськоï бурси син зажиточного мужика Петра Дренчика, хлоп'я мале, да що то розумне да прерозумне, таке що забуло -- як з нами і говорють і як зоветься плуг, або потилиця, усе по письменському раздобарює: потилиця, кає, не потилиця, а затилок. Ото ходе він за батьком по двору і баче, що лежать граблі, він і пита батька: "Тату, як воно зоветься?" Да й наступив на зубці. Ще батько і не відвітив йому, як граблі вченого панича вчистили по мармизі так, що іскри з очий посипались. "Ай, бісові граблі!" -- заскиглив[460] панич, а батько й каже: "Так тобі й треба, сину! Вчись, да розуму не провчи[461]; скоро ти забудеш, як і мене звати".
No 477 [462]
ïхав Омелько з губерніï додому, а школяр тож біг додому. Баче школяр, що на дорозі велика калюжа[463], да й почав прохати Омелька, щоб він його перевіз, а Омелько й кає: "Ти, братику, вчений, перейдеш, як захочеш". -- "Е, коли ж так, -- кає бурсак, -- то я ж тобі зроблю штуку". Тільки що Омелько в'ïхав в калюжу, а бурсак вбіг за ним, да й сів верхи на коня, да й відрізав гужи у хомуті і переïхав через калюжу; а Омелько зоставсь у калюжі. Що тут робити Омелькові? Треба злазити з воза да ловити коня, що бурсак, переïхавши, бросив на тім боці[464], а сам узяв да й утік. Приймав Омелько коня, запріг, як пришлось, у самій калюжі і приïхав додому. Входе у хату і баче, що бурсак сидить на покутті в його хаті. Омелько і рот раззявив да й пита жінку: "Що се? Як се?" -- "Да ночувати попросився", -- кає жінка. "Гу! -- кає Омелько. -- Добре, спасибі, жінко, що пустила! От тепер же ж то я з тобою, бісове дитя, розтурбуюсь[465]". Що тут робити бурсакові? Утік би, да Омелько і хату защепнув і сам став біля дверей. Ото і кає Омелько бурсакові: "А ходи лишень сюда, вчений паничу!" Бурсак підійшов. "А що се таке?" -- пита Омелько і показує на огонь. "А що ж, дядюшка, -- кає бурсак, -- як не огонь?" -- "Ні, брешеш", -- кає Омелько да як згарбав школяра за чуприну, да круте, круте, да приговорює: "Брешеш, се не огонь, а чистота!" Аж моторошно[466] стало бурсакові, да нічого робити. А далі велів Омелько жінці принести кухлик[467] воды да знов пита у бурсака: "Що воно є?" -- "Вода", -- кає бурсак. "Ні, брешеш, -- кає Омелько, -- се не вода, а благодать!" -- да знов згарбав бурсака за чуприну і ну крутити, аж сльози як горох сиплються із очий у бурсака, а Омелько його круте за чуприну да приговорює: "Се не вода, а благодать!" -- "Ну, а се що?" -- пита знов Омелько у бурсака і показує на стелю. "Стеля, дядюшка!" -- кає бурсак. "А, бач, ти вчений, да не знаєш, що се висота!" -- да знов почав за чуба крутити; крутив, крутив, аж іскри посипались із очий у бурсака; сердега бурсак аж упав! Тоді Омелько сказав: годі[468]!
Після сього Омелько з жінкою повечеряли, а бурсакові не дали, да й лягли спати. Ліг і бурсак, да не спиться йому: почув, що мужик з жінкою захропіли, тихесенько відсунув заслінку у печі, достав огню і вийшов з хати да й підложив той огонь під стріху; хата мужикова і загорілась, а бурсак відсунув віконечко да й кричить мужикові: "Дядюшка, а дядюшка! Встаньте да погляньте, що воно робиться!" -- "А що там таке?" -- кає Омелько. "Як що? Хіба ж ви не бачите, що чистота побігла на висоту. А ви, дядюшка, мерщій беріть благодать да йдіть хату заливать!"
No 478 [469]
Йшов москаль чи в домовий одпуск, чи що, а його догоня конем Грицько з нашого села -- чоловік усім знакомий, той, що у цвинтарі[470] в великий пост стоïть з каламаром[471] да проскури[472] підписує, бо був собі чоловік письменний. Його звали по батюшці Максимович. Ото він догнав москаля, а москалю захотілося під'ïхати, бо дуже утомився сердега. Москаль і гукнув[473] Грицьку: "Здоров, Хахол Максимович!" Грицько не розчухав[474], як його москаль назвав по йменню, а тільки почув, що по батюшці так улучив[475]; опинив[476] коня, глядить на москаля, потилицю чеше і сам сміється. "Што, -- кає москаль, -- аль не познал, што ли?" -- "Ні", -- кає Грицько. "Вот те на! Нешто забыл, как мы стояли в вашей деревне?" -- "Да чи не Іван ви, господа служба?" -- "Насилу вспомнил, Максимыч! А брат твой али сват, как бишь его -- тот, што водочку тово..." -- "Се Іван, да він мені дядько доводиться; нема вже його, господа служба!" -- "Да где же он?" -- "Вмер". -- "Ой ли! А славный был мужик, царство небесное!" Москаль взяв да й перехрестивсь. "Да ви, бачу, усіх наших знаєте; сідайте лишень на віз я вас підвезу". Москалю тільки того і хотілось. Сів москаль на віз, да як переговорив усе, що було, а мовчки сидіти не хотілося, і кає Грицькові: "Максимыч! Давай, брат, рифмы говорить". -- "Як се то рихми?" -- "Да так, штоб было до ладу". -- "А що ж, давай". -- "Вот, например, как твоего деда звали?" -- "Кузьмою". -- "Я твоего Кузьму за бороду возьму". -- "Ні, се не звичайно[477]; мій дід був чоловік всіми поважаємий, за що його за бороду брати?" -- "Эх, брат, не знаешь ты дела! Ну, как твоего дядьку звали?" -- "Хіба ж ти не знаєш, що Іван!" -- "Твой дядько Иван большой болван". -- "Бач, бісова служба, ще й лається! А як же тебе зовуть?" -- "Леонтий". -- "Е, коли Леонтій, то злізай з воза". -- "Да эвто не рифма". -- "Да що, хоть не рихма, а ти геть пішов з воза!"
No 479 [478]
Ходив якійсь пан по охоті з лягавою собакою, зовсім як треба, а мужик ще до схід сонца встав да може де яку й десятину зорав[479] і сів собі снідати хліб да сало. Ото пан і підходе до нього і пита: "А що се ти робиш, чоловіче?" -- "Снідаю, пане!" -- "Снідаєш?" -- "Еге!" -- "А що ж ти снідаєш?" -- "Що снідаю? Хліб да сало". -- "Сало! Да і собака моя не буде ïсти сала, хоть брось ïй". Мужик і відрізав шматовик[480] сала і кинув собаці да й дивиться, що то з того буде, а пан щось не наше заказав собаці. Собака й дивиться на сало, а ïсти боïться. Мужик поглядує то на пана, то на собаку, а далі зкинув кучму, почухав[481] потилицю і кає: "От тепер же ж то я, пане, догадавсь, від чого вона не ïсть сала; бачу, що і вона єдиноï з вами породи".
No 480 [482]
Приïхав якійсь пан у своє село; він десь в другім місці жив довго-довго, так що мужики не знали, що там за пан у ïх. Ото і приïхав да зараз виліз з карети і пішов до горниці, а його собака, чи вона мидялянська, чи або яка, з довгими ушима, зосталась у карети. Ото єдна жінка і кає свому чоловікові: "Чоловіче! Піду лишень я побачу, що там за пан такий!" -- "Іди", -- кає чоловік. Ото й пішла жінка на панський двор і баче, що стоïть карета. Вона зараз до неï дивиться; подивилась і пішла собі додому. Ото й пита ïï чоловік: "А що, жінка, чи бачила пана?" -- "А як же!" -- "А який же він?" -- "Да який! Зовсім як наш барбос, тільки уши довші[483]".
No 481 [484]
Побачив Пуд у паніï маленьку собачку на руках, да хорошу, да мохнату-премохнату, да й кає сам собі: "Що то за бісові глачане, чого вони не зроблять!"
No 482 [485]
"Що то за скусні[486] німці -- казав Нестур. -- Бач, обіз'яну видумали!"
No 483 [487]
"Чи еў ты баранкі з малаком?" -- "Не, ня еў! А ты чи еў?" -- "Нет, і я ня еў; а бацька відзеў, як пан еў у карчмы, кажіць -- дужа смачны!"
No 484 [488]
Старуха-мать ругала мальчишку, чтоб он не ходил на реку купаться: "Ну, курвин сын, смотри, коль утонешь, так и домой не ходи!"
No 485 [489]
Раз зимою ехали по Волге-реке извозчики. Одна лошадь заартачилась и бросилась с дороги в сторону; извозчик тотчас погнался за нею и только хотел ударить кнутом, как она попала в майну[490] и пошла под лед со всем возом. "Ну, моли бога, что ушла, -- закричал мужик, -- а то я бы нахлестал тебе бока-то!"
No 486 [491]
Поехал молодой мужик на промыслы, а жена пошла его провожать; прошла с версту и заплакала. "Не плачь, жена, я скоро приеду". -- "Да разве я о том плачу? У меня ноги озябли!"
No 487 [492]
Заприметил солдат, что у хохла в сенях висело под коньком пуда два свиного сала в мешке: прорыл ночью крышу, стал отвязывать мешок, да как-то осклизнулся и упал вместе с салом в сени. Хозяин услыхал шум и вышел с огнем: "Чого тоби треба?" -- "Не надо ли тебе сала?" -- спрашивает солдат. "Ни, у мене свого богацько!" -- "Ну так потрудись, навали мне мешок на спину". Хохол навалил ему мешок на спину, и солдат ушел.
No 488 [493]
Раз вошел хохол в церковь в шапке и стал впереди всех; другой увидал и толкнул его: "Что ты шапки не скидаешь?" Тот оглянулся: "А шо, хиба староста здись?"
No 489 [494]
В одной слободе напроказил что-то дьячок. Собралась громада[495] и послала за ним десятского. "Пан дьячок, иды в громаду, -- сказал десятский, -- щось на тебе громада рыпить[496]!" -- "Сейчас приду", -- отвечал дьячок; захватил с собой кувшин с дегтем да кнач[497] и пошел в громаду. "Кто тут на меня рыпит?" -- спрашивает дьячок. "Та хоть бы и мы!" -- крикнул старшина. Дьячок мазнул его дегтем по губам -- он замолчал. "Еще кто?" Все и замолчали.
No 490 [498]
Прибили одного дурня ночью, и стали ему на другой день смеяться. "Ну, -- говорит он, -- молите бога, что ночь была светлая; а то я выкинул бы вам штуку!" -- "Какую, скажи, пожалуй!" -- "Я бы спрятался!"
No 491 [499]
Трое прохожих пообедали на постоялом дворе и отправились в путь. "А что, ребята, ведь мы, кажется, дорого за обед заплатили?" -- "Ну, я хоть и дорого заплатил, -- сказал один, -- зато недаром!" -- "А что?" -- "А разве вы не приметили? Только хозяин засмотрится, я сейчас схвачу из солоницы горсть соли, да в рот, да в рот!"
No 492 [500]
Какой-то мужик купил полуштоф вина, выпил зараз -- ничего; купил еще косушку -- все не пьян; выпил еще шкалик -- и опьянел. И начал тужить: "Зачем покупал я полуштоф да косушку? Лучше б прямо купил шкалик -- с него б меня и так разобрало!"
No 493 [501]
Овдовел мужик, пришлось самому хлебы ставить. Вот он замесил в деже[502] тесто и вышел куда-то. В сумерках воротился, хотел было вздуть огонь, как услышал, что кто-то пыхтит; а это хлебы кисли. "Недавно, -- думает себе, -- ушел, а кто-то уж забрался в избу!" -- и впотьмах наступил на кочергу. Она ударила его в лоб, он закричал: "Сделай милость, не дерись, ведь я тебе ничего не сделал!" -- а сам ну пятиться вон из избы. На беду нога разулась, и мужик при выходе прихлопнул оборку[503] дверью и упал. "Батюшка, отпусти! Не держи меня, право слово -- ничего тебе не сделаю!"
No 494 [504]
Мужик позвал соседа на обед и поставил на стол щи с говядиною. Гость захватил себе весь кусок говядины и говорит: "Ну, брат, что зацепил -- то и бог дал!" А хозяин похлебал, похлебал щей, да потом ухватил гостя за волосы и давай таскать: "Ну, брат, что зацепил -- то и бог дал!"
No 495 [505]
Богатый купец часто зазывал к себе всяких людей, поил, кормил, угощал: только коли кто скажет ему противное -- того непременно поколотит. Раз зазвал он к себе ямщика. Тот отпряг лошадей, вошел в хоромы и после долгого угощения сказал: "Довольно, хозяин! Мне пора ехать". Купец давай его бить, так что ямщик едва вырвался и стал запрягать лошадей. Купец за ним. Ямщик нарочно начал дугу вкладывать кольцом назад. Купец закричал: "Не так вкладываешь!" А ямщик давай его бить да приговаривать: "Не твое дело указывать! Не твое дело указывать!"
No 496 [506]
Один мужичок охотник был драться; зазвал к себе в гости мужика, велел хозяйке собрать на стол, велит гостю садиться за стол. Тот отговаривается: "Что ты, Демьян Ильич, беспокоишься напрасно?" Демьян Ильич ему плюху[507], да и по щеке, и говорит: "В чужом доме хозяина слушай!" Тому нечего делать, сел за стол, потчует его; он ест. Хозяин начал рушать[508] хлеба много. Мужик и говорит: "Куда ты, Демьян Ильич, столько хлеба нарушиваешь?" Демьян Ильич и другу ему чику[509]: "Не указывай, -- говорит, -- в чужом доме! Делай то, чего хозяин велит". Мужик не рад стал: ежели потчует -- не ест, не слушает Демьяна. Тот его бьет да приговаривает: "В чужом дому хозяина слушай!"
На эту пору ниоткуда возьмись -- другой детина, только в невзрачной лопотине[510], а парень бойкий, без спросу отворяет ворота, заезжает в ограду; а Демьян вышел на крыльцо, кланяется: "Милости просим, милости просим!" -- охота и этого побить! Детина -- неробкий, снимает шапку и говорит: "Извини, Демьян Ильич, я не спросился -- заехал". -- "Ничего, ничего! Милости просим в избу". Детина вошел. Хозяин и его садит за стол, жене велит ставить ествов, нести хлеба, так и потчует! А детина ест да ест, не перечит. Демьян сколько ни бился -- детина ни в чем не перечит: не удалось ему ударить. Он и пошел на проделки, вынес хорошее, самое лучшее платье, говорит детине: "Скидай то, надевай вот это!" Думает сам: "Ужо-де отпираться станет, я его выколочу". Детина не прекословит, надевает. Демьян то, другое подсунет; детина все не спорит. Вывел хорошую лошадь, обседлал в лучшее седло, надел добру узду и говорит детине: "Садись на мою лошадь; твоя-то худая!" -- ужо да не станет ли перечить? Детина сел. Демьян велит ехать; тот молчит, понужнул[511] лошадь, выехал из ограды и говорит: "Прощай, Демьян! Не черт пихал, сам попал!" И уехал -- поминай как звали: только и было! Демьян посмотрел вслед, хлопнул руками, да и сказал: "Ну, видно, нашла коса на камень! Дурак же я -- хотел побить, да лошадь и пробил!" Может, лошадь-то со сбруей-то сот полуторых стоила.
No 497 [512]
Жил-был барин; вышел однажды на базар и купил себе канарейку за пятьдесят рублей. Случилось быть при этом мужику; пришел мужик домой и говорит своей бабе: "Знаешь ли что, жена?" -- "А что?" -- "Ходил я сегодня на базар; там был и барин, и купил он себе малую пташку -- пятьдесят рублей заплатил. Дай-ка я понесу к нему своего гусака: не купит ли?" -- "Понеси!" Вот взял мужик гусака и понес к барину. Приносит: "Купи, барин, гусака". -- "А что стоит?" -- спросил барин. "Сто рублей". -- "Ах ты, болван!" -- "Да коли ты за малую пташку не пожалел пятидесяти, так за эту и сотня дешево!" Барин рассердился, прибил мужика и отобрал у него гуся даром. "Ну, ладно, -- сказал мужик, -- попомнишь ты этого гусака!" Воротился домой, снарядился плотником, взял в руки пилу и топор и опять пошел; идет мимо барского дома и кричит: "Кому теплы сени работать?" Барин услыхал, зовет его к себе: "Да сумеешь ли ты сделать?" -- "Отчего не сделать; вот тут неподалечку растет теплый лес: коли из того лесу да выстроить сени, то и зимой топить не надо". -- "Ах, братец, -- сказал барин, -- покажи мне этот лес поскорее". -- "Изволь, покажу". Поехали они вдвоем в лес. В лесу мужик срубил огромную сосну и стал ее пластать на две половины; расколол дерево с одного конца и ну клин вбивать, а барин смотрел, смотрел, да спроста и положил руку в щель. Только он это сделал, как мужик вытащил клин назад и накрепко защемил ему руку. Потом взял ременную плетку и начал его дуть да приговаривать: "Не бей мужика, не бери гусака! Не бей мужика, не бери гусака!" Уж он его дул, дул! Вволю натешился и сказал: "Ну, барин, бил я тебя раз, прибью и в другой, коли не отдашь гусака да сотню рублей в придачу". Сказал и ушел, а барин так и пробыл до вечера: дома-то поздно хватились его, да пока нашли да из тисков высвободили -- времени и многонько ушло!
Вот барин захворал, лежит на постели да охает; а мужик нарвал трав, цветов, обтыкался ими кругом, обрядился дохтуром и опять идет мимо барского двора и кричит: "Кого полечить?" Барин услыхал, зовет его: "Ты что за человек?" -- "Я дохтур; всякую болезнь снимаю". -- "Ах, братец, пожалуйста, вылечи меня!" -- "Отчего не вылечить? Прикажи истопить баню". Тотчас вытопили баню. "Ну, -- говорит мужик барину, -- пойдем лечиться; только никого не бери с собой в баню, бойся дурного глаза!" Пошли они вдвоем в баню; барин разделся. "А что, сударь, -- спрашивает дохтур, -- стерпишь ли, коли в этаком жару начну тебя мазью пачкать?" -- "Нет, не стерпеть мне!" -- говорит барин. "Как же быть? Не велишь связать тебя?" -- "Пожалуй, свяжи". Мужик связал его бечевою, взял нагайку и давай валять на обе корки. Уж он валял-валял, а сам приговаривал: "Не бей мужика, не бери гусака! Не бей мужика, не бери гусака!" После, уходя, сказал: "Ну, барин, бил я тебя два раза; прибью и в третий, коли не отдашь гусака да двух сотен рублей на придачу". Барин еле жив из бани вылез, не захотел ожидать третьего раза и отослал мужику и гусака и двести рублей.
No 498 [513]
Жил-был купец; у него был сын. Вот однажды посылает он сына в нижние города товары закупать и на прощанье наказывает: "Смотри же, сынок, будь умен да рассудлив, с рыжим да с красным не связывайся!" Поехал купеческий сын в путь-дорогу. День-то был морозный; вот он прозяб и заехал в кабак обогреться; входит -- за стойкою сидит рыжий целовальник. "Налей-ка мне, -- говорит ему купеческий сын, -- стакан доброй наливки". Выпил стакан наливки, и больно пришлась она ему по вкусу: "Вот наливка, так наливка! Сто рублев стоит! Налей-ка еще". Выпил в другой раз -- еще лучше показалась: "Ну, брат, этот стакан двух сот стоит". -- А целовальник себе на уме: какую цену сказывал купеческий сын, ту и на стенку записывал. Пришло дело до расчета. "Сколько тебе?" -- спрашивает купеческий сын. "Триста рублев". -- "Что ты, белены объелся? Экую цену заломил!" -- "Не я заломил, ты же сам назначил, да теперь назад пятишься. Только, брат, от меня не отвертишься; коли не заплатишь -- с двора не спущу!" Нечего делать, заплатил купеческий сын триста рублев, поехал дальше и думает сам с собою: "Вот она правда-то! Водись после того с рыжими да с красными! Недаром отец наказывал; родительское слово пустяшное не бывает".
На ту самую пору попадается навстречу рыжий мужик с возом. Как увидал его купеческий сын, тотчас выскочил из кибитки и сунулся ничком в снег, ажно дрожит с испугу! "Что с ним сталося? Не попритчилось ли?" -- подумал встречный мужик, подошел к купеческому сыну и стал подымать его на ноги: "Вставай, брат!" -- "Отвяжись от меня! Уж один рыжий надул меня, и ты надуешь". -- "Полно, брат! Рыжий да красный всякий бывает: бывает плут, бывает и добрый человек. Да кто тебя обманул-то?" -- "Так и так, рыжий целовальник из соседнего села". -- "Воротись со мной; я с ним сделаюсь". Вот приехали они в кабак, мужик тотчас окинул глазом всю избу, увидал: под матицей баранья лопатка висит, подошел к целовальнику, спросил рюмку водки, да тут же бьет его по плечу и говорит: "Продай-ка мне эту лопаточку!" -- "Купи". -- "Что возьмешь?" -- "Рубль серебра". Мужик выкинул целковый; после вынул из-за пазухи широкий нож и дает купеческому сыну в руки: "На, брат, вырежь у него лопатку -- мне на закуску". -- "Что ты! -- говорит целовальник. -- Я тебе баранью лопатку продал, а не эту". -- "Рассказывай! Меня, брат, не проведешь, как этого купеческого сына; не на таковского напал!" Целовальник просить да молить, чуть не в ноги кланяется. "Ну, так и быть! -- сказал мужик. -- Отпущу тебя, коли воротишь купеческому сыну все деньги сполна". Целовальник отдал назад триста рублев; а мужик того и добивался. "Вот видишь, -- говорит купеческому сыну, -- рыжий да красный всякий бывает: бывает и плут, бывает и добрый человек. Поезжай теперь с богом!" А купеческий сын только и думает, как бы скорее убраться; сел в кибитку, погоняет лошадей и говорит сам с собой об мужике: "Слава богу, вырвался! Целовальник рыжий плутоват, а этот еще плутоватей; коли б с ним связался, кажись, он с меня с живого бы кожу снял!"
No 499 [514]
Жил-был бедный мужик; детей много, а добра -- всего один гусь. Долго берег он этого гуся, да голод не тетка: до того дошло, что есть нечего: вот мужик и зарезал гуся; зарезал, зажарил и на стол поставил. Все бы хорошо, да хлеба нет, а соли не бывало. Говорит хозяин своей жене: "Как станем мы есть без хлеба, без соли? Лучше я отнесу гуся-то к барину на поклон да попрошу у него хлеба". -- "Ну что ж, с богом!" Приходит к барину: "Принес вашей милости гуська на поклон; чем богат, тем и рад. Не побрезгуй, родимый!" -- "Спасибо, мужичок, спасибо! Раздели же ты гуся промеж нас без обиды!" А у того барина была жена, да два сына, да две дочери -- всего было шестеро. Подали мужику нож; стал он кроить, гуся делить. Отрезал голову и дает барину: "Ты, -- говорит, -- всему в доме голова, так тебе голова и следует". Отрезал гузку, дает барыне: "Тебе дома сидеть, за домом смотреть; вот тебе гузка!" Отрезал ноги, дает сыновьям: "А вам по ножке, топтать отцовские дорожки!" Дочерям дал по крылышку: "Вам с отцом, с матерью недолго жить; вырастете -- прочь улетите. А я, -- говорит, -- мужик глуп, мне глодать хлуп[515]!" Так всего гуся и выгадал себе. Барин засмеялся, напоил мужика вином, наградил хлебом и отпустил домой.
Услыхал про то богатый мужик, позавидовал бедному, взял -- зажарил целых пять гусей и понес к барину. "Что тебе, мужичок?" -- спрашивает барин. "Да вот принес вашей милости на поклон пять гуськов". -- "Спасибо, братец! Ну-ка раздели промеж нас без обиды". Мужик и так и сяк; нет, не разделишь поровну! Стоит да в затылке почесывает. Послал барин за бедным мужиком, велел ему делить. Тот взял одного гуся, отдал барину с барыней и говорит: "Вы теперь, сударь, сам-третей!" Отдал другого гуся двум сыновьям, а третьего -- двум дочерям: "И вы теперь сам-третий!" Остальную пару гусей взял себе: "Вот и я сам-третей!" Барин говорит: "Вот молодец, так молодец! Сумел всем поровну разделить, и себя не забыл". Тут наградил он бедного мужика своею казною, а богатого выгнал вон.
No 500 [516]
Повез бедный мужичок дрова продавать. Встречает его богатый да чванный. "Эй, постой! Что на базар везешь?" -- "Солому". -- "Врешь, дурак! Какая солома -- этой дрова!" -- "Ну, коли сам видишь, так неча и спрашивать! У тебя глаза не вылезли!" Сказал бедный и поехал своей дорогой. На другой день идет богатый да чванный по улице с приятелем. "Так и так, -- рассказывает ему, -- разобидел меня бедный мужичишка!" А бедный как тут -- едет опять навстречу. "Вот он -- вчерашний мужик-то!" -- говорит богатый. "Нет, врешь! -- отвечает ему бедный. -- Я не вчерашний: скоро сорок лет стукнет, как я живу на белом свете".
No 501 [517]
Шли проселком нищие -- старик да старуха; стали подходить к деревне. Старик говорит: "Я здесь молока попрошу!" Старуха в ответ: "А я в молоко хлеба накрошу!" Старик ухватил старуху и давай бить да приговаривать: "Не кроши в молоко хлеба, не то прокиснет, не кроши в молоко хлеба, не то прокиснет!" Пришли в деревню, а молока никто не дал.
No 502 [518]
Повезла баба в город кринку масла продавать; время-то шло к масленой. Нагоняют ее два солдата: один позади остался, а другой вперед забежал и просит бабу: "Эй, тетка, подпояшь меня, пожалуйста". Баба слезла с воза и принялась подпоясывать. "Да покрепче подтяни!" Баба подтянула покрепче. "Нет, это туго; ослабь маленько". Отпустила послабже. "Уж это больно слабо будет: закрепи потуже". Пока завязывала баба пояс то крепче, то слабже, другой солдат успел утащить кринку с маслом и убрался себе подобру-поздорову. "Ну, спасибо тебе, тетка! Подпоясала ты меня на всю масленицу", -- говорит солдат. "На здоровье, служба!" Приехала баба в город, хвать -- а масла как не бывало!
No 503 [519]
Пришел солдат с походу на квартиру и говорит хозяйке: "Здравствуй, божья старушка! Дай-ка мне чего-нибудь поесть". А старуха в ответ: "Вот там на гвоздике повесь". -- "Аль ты совсем глуха, что не чуешь?" -- "Где хошь, там и заночуешь". -- "Ах ты, старая ведьма, я те глухоту-то вылечу!" И полез было с кулаками: "Подавай на стол!" -- "Да нечего, родимый!" -- "Вари кашицу!" -- "Да не из чего, родимый!" -- "Давай топор; я из топора сварю". -- "Что за диво! -- думает баба. -- Дай посмотрю, как из топора солдат кашицу сварит". Принесла ему топор; солдат взял, положил его в горшок, налил воды и давай варить. Варил, варил, попробовал и говорит: "Всем бы кашица взяла, только б малую толику круп подсыпать!" Баба принесла ему круп. Опять варил-варил, попробовал и говорит: "Совсем бы готово, только б маслом сдобрить!" Баба принесла ему масла. Солдат сварил кашицу: "Ну, старуха, теперь подавай хлеба да соли, да принимайся за ложку; станем кашицу есть". Похлебали вдвоем кашицу. Старуха спрашивает: "Служивый! Когда же топор будем есть?" -- "Да вишь, он еще не уварился, -- отвечал солдат, -- где-нибудь на дороге доварю да позавтракаю". Тотчас припрятал топор в ранец, распростился с хозяйкою и пошел в иную деревню. Вот так-то солдат и кашицы поел и топор унес!
No 504 [520]
Купил мужик гуся к празднику и повесил в сенях. Проведали про то двое солдат; один взобрался на крышу гуся добывать, а другой вошел в избу. "Здорово, хозяин!" -- "Здорово, служба!" -- "Благослови колядовать!" -- "Колядуй, добрый человек!" Солдат начал:
А в лесе, в лесе
Солдат на стреси[521];
Стреху продрал,
Гуся забрал.
Святой вечер!
А хозяину и невдогад, что солдат прямо в глаза ему смеется. "Спасибо тебе, служивый! Я, -- говорит, -- такой коляды отроду не слыхивал". -- "Ничего, хозяин, завтра сам ее увидишь". Наутро полезла хозяйка за гусем, а гусем и не пахнет давно!
No 505 [522]
Дело было весною. Вынесли бабы холсты белить. "Ну, -- говорят, -- теперь надо смотреть да смотреть, как бы кто холстов не стибрил!" -- "У меня все будет цело! -- стала похваляться одна старушка. -- Кто к моим холстам только руку протянет, тот с места не встанет!" Похвальные речи завсегда гнилы; старуха-то выдавала себя за колдунью, а какая колдунья! Бывало, у людей кровь заговаривает, а у себя и соплей утереть не сможет. Вот разостлала она по полю холсты и уселась сторожить. Проходили мимо двое солдат, и вздумали поживиться чужим добром. "Слушай, товарищ! -- говорит один. -- Ты залезь в кусты, да смотри не зевай, а я пойду, стану с бабой лясы точить". Сказано -- сделано. Подошел солдат к старухе: "Здравствуй, баушка!" -- "Здорово, батюшка! Куда тебя господь несет?" -- "Иду к начальству за тем, за сем, больше незачем". -- "И-и, родимый, служба-то ваша куды мудрена!" -- "А я, баушка, к тебе с запросом; вижу: ты -- человек бывалый! Разреши-ка наш солдатский спор. Товарищи мои говорят, что в вашей стороне совсем не так звонят, как у нас; а я говорю, что все равно". -- "Вестимо, все равно; небось и у вас колокола-то медные!" -- "То-то! Прозвони-ка, баушка, по-вашему". -- "По-нашему: тинь-тинь-тинь! дон-дон! тинь-тинь-тинь! дон-дон!" -- "Не много разницы! У нас, баушка, звонят пореже". Тут солдат махнул своему товарищу рукою и зазвонил: "Тини-тини, потягивай, тини-тини, потягивай!" Старуха и рот разинула; пока она слушала, другой солдат стянул холст -- и был таков! "Ну, служивый, -- говорит старуха, а сама так и заливается со смеху, -- звоны-то ваши куда чудны! Досыта насмеешься!" -- "А вот ужо -- так досыта наплачешься! Прощай, баушка!" -- "С богом, родимый!" Вечером стали бабы холсты считать; у старухи нет одного. Заплакала она горькими слезами, и наплакалась досыта: правду сказал солдат!
No 506 [523]
У мужика в сенях висел кусок сала. Один солдат взобрался на чердак; другой вошел в избу: "Здравствуй, бабушка! Скажи, пожалуйста, как у вас звонят?" -- "Неужли ж ты не слыхивал?" -- "Не доводилось, бабушка!" -- "У нас звонят: тень-бом! тень-бом!" -- "А у нас: тини-тини, по-тя-ги-вай, на сто-ро-ну по-глядывай!" -- "Хорошо и этак!" -- говорит баба. Ну, пока один звонил, другой (солдат) сало стащил.
No 507 [524]
Пошел солдат в отпуск; шел-шел, много верст ногами измерил, и добрался к вечеру до одной деревушки. Время было осеннее: то дождем поливало, а тут изморозь пошла. Солдат крепко измочился и весь иззяб; остановился у одной избы, постучался в окно и просится ночевать! "Кто там?" -- спрашивает хозяин. "Солдат". -- "Откуда тебя черти принесли? Ступай туда, откуда пришел". Постучался солдат у другой и у третьей избы, всю деревню обошел -- нигде не пускают; приходится на улице мерзнуть! Увидал он -- на другом краю стоит еще избушка, пошел туда и говорит: "Эй, хозяин, пусти на ночь кости обогреть!" -- "Пожалуй, пущу, только с тем уговором, чтобы ты всю ночь сказывал нам сказки". -- "Хорошо, -- говорит солдат, -- я стану сказывать, только чтоб никто мне не поперечил; а коли кто хоть едино слово промолвит, так уж не погневись -- тому и сказки рассказывать до белого дня". -- "Ладно, ладно, служивый!" Вот поужинали и улеглись на ночь: хозяин с солдатом на лавках, хозяйка на печке, а работник под печкою. "Ну, -- сказал солдат, -- теперь слушайте, начинается моя сказка: как у вас, хозяин, на деревне мужики всё живут дураки! Как у вас, хозяин, на деревне мужики всё живут дураки!" И пошел твердить одно и то же, разов сто уж повторил! Мужик слушал-слушал, разобиделся и не вытерпел: "Послушай, служивый! Ведь ты и меня заодно ругаешь, не я ль тебя в избу пустил?" Солдат вскочил с лавки, хлоп хозяина по уху: "Мое дело было сказывать, твое -- слушать да молчать!" Пристал к нему вплотную; ничем не отвяжешься! "Полно, служивый! -- говорит хозяин. -- Ложись с богом. Я сам тебе стану сказку сказывать". Солдат улегся, а мужик начал: "Дурак будет тот, кто тебя, служивый, вперед пустит к себе ночевать; а я больше никогда не пущу! Дурак будет тот, кто тебя, служивый, вперед пустит к себе ночевать; а я больше никогда не пущу!" Разов сто повторил он эти речи; на ту пору проснулась на печи хозяйка, слышит, что в избе все еще бормочут, и говорит: "Полно вам болтать, скоро свет, а вы всё не спите!" Мужик с солдатом вскочили и пристали к старухе: "Как ты смела перебить нашу сказку? Теперь сама рассказывай!" Нечего делать, начала старуха: "Какой, -- говорит, -- хозяин подлец, такого ж подлеца и ночлежника пустил! Какой хозяин подлец, такого ж подлеца и ночлежника пустил!" Твердила, твердила; вот услыхал работник и отозвался под печкою: "Будет вам толковать; из пустого в порожнее переливать; добрые люди давно спят!" Тут все трое, и солдат и хозяин с хозяйкою, уцепились за работника: говори-де нам сказку! Работник начал: "Как не спали мы с вечера, так и не спать нам и до свету; скоро надо на работу идти! Как не спали мы с вечера, так не спать нам и до свету; скоро надо на работу идти!" И говорил он эти речи до самого света. Поутру собрался солдат в дорогу: "Прощай, хозяин!" -- "Ну те к бесу!"
No 508 [525]
Два солдата шли домой на побывку; шли, шли -- дело-то было зимою -- и набрели на мерзлого человека. Один говорит: "Вот беда!" Другой ему: "Что за беда? Это бог клад дает!" Отрубил у мертвого ногу и положил ее в ранец со всем с сапогом. Пришли они в большое село, сговорились промежду себя и выпросились один у богатого мужика на ночь, другой -- у его соседа. Тот, что ночевал у богатого мужика, собрался рано-рано, только светать начинало, подбросил на полати отрубленную ногу и ушел потихоньку. Погодя немного приходит его товарищ, стучится в избу и кричит: "Вставай! Солдату долго спать не приходится; пора в поход идти". -- "Да его здесь нету, -- говорит хозяйка, -- видно спозаранку ушел". -- "Вот те на, что выдумала, как же он про меня-то забыл?" Тотчас вошел солдат в избу, бросился на полати, искал-искал и нашел отрубленную ногу, вытащил ее. "А это что?" -- говорит. Хозяин с хозяйкою перепугались: "Батюшка! Знать не знаем, ведать не ведаем; ни душою, ни телом не виноваты". -- "Врете вы, воры! Польстились на солдатские деньги, да и зарезали: вот так-то вы нашего брата прохожего обираете да свои карманы набиваете -- с того и богатеете! Да что с вами много разговаривать! Пойду к сотскому и заявлю; пускай это дело суд разбирает". Мужик чуть не в ноги кланяется солдату: "Служивый! Батюшка! Нельзя ли как помириться?" Принес ему штоф водки, потчует, а сам все упрашивает. Солдат как выпил, еще пуще зашумел. "Не погуби, родимый! -- просит мужик. -- Хочешь полсотни взять?" -- "Как бы не так! С убитого ты, чай, целую тысячу заграбил; давай пятьсот, в убытке не будешь! Коли дашь -- все шито да крыто, а не дашь -- на себя пеняй!" Нечего делать, заплатил ему мужик пятьсот рублев. "Давай еще на придачу лошадь с телегой". Мужик и на том не постоял. Вот солдат сел в повозку и поехал в путь-дорогу; нагнал своего товарища, что вперед-то ушел, и говорит: "Здорово, земляк! Не подвезти ли?" -- "Что, как дело?" -- "Да ведь я ж тебе говорил, что бог клад дает".
No 509 [526]
Сидели старик со старухою на печи. Старуха смотрит в окошечко на поле и говорит: "Что, старик, кабы был у нас сынок Иванушка, да была дочка Аленушка, вот бы сынок вспахал тут да посеял хлеба, хлеб-то бы вырос, а дочка сжала; нарастила бы я солоду, наварила бы пива, всю родню свою созвала бы, а твоих не позвала б!" -- "Нет, моих позови, а своих не надо!" -- говорит старик. "Нет, своих позову, а твоих не надо!" Старик вскочил и ну таскать старуху за косу; таскал-таскал и с печи столкнул.
Старик поехал в лес за дровами, а старуха бежать собралась; напекла пирогов да хлебов, уложила в большой мешок и пошла к соседке прощаться. Узнал как-то про это старик, воротился домой, повынул из мешка все, что баба на дорогу заготовила, отнес пироги да хлебы в клеть, а сам сел в мешок. Старуха пришла домой, подняла мешок на спину и ударилась в беги. Сделала верст пять или шесть, остановилась и говорит: "Сесть было на пенек, съесть было пирожок!" А старик из мешка кричит: "Вижу-вижу, слышу-слышу!" -- "Ах, проклятый, он, пожалуй, догонит!" -- думает старуха и пустилась дальше. Опять верст шесть отошла и говорит: "Сесть было на пенек, съесть было пирожок!" -- "Вижу-вижу, слышу-слышу!" -- кричит старик. Она опять бежать; много верст отсчитала и так-то приустала, не пивши, не евши, что и сил больше не хватает. "Что будет -- не будет, остановлюся здесь, -- думает старуха, -- отдохну маленько да закушу". Глядь -- а в мешке-то муж. Взмолилась старуха старику: "Батюшка, помилуй! Николи вперед не стану бегать". Старик ее простил, и пошли вместе домой.
No 510 [527]
Бедный мужик, идучи по чистому полю, увидал под кустом зайца, обрадовался и говорит: "Вот когда заживу домком-то! Возьму этого зайца, убью плетью да продам за четыре алтына, на те деньги куплю свинушку, она принесет мне двенадцать поросеночков; поросятки вырастут, принесут еще по двенадцати; я всех приколю, амбар мяса накоплю; мясо продам, а на денежки дом заведу да сам оженюсь; жена-то родит мне двух сыновей Ваську да Ваньку. Детки станут пашню пахать, а я буду под окном сидеть да порядки давать: эй вы, ребятки, крикну, Васька да Ванька, шибко людей на работу не туганьте[528], видно, сами бедно не живали!" Да так-то громко крикнул мужик, что заяц испугался и убежал, а дом со всем богатством, с женой и с детьми пропал!
No 511 [529]
Мужик стащил в лавке куль пшеничной муки; захотелось к празднику гостей зазвать, пирогами попотчевать. Принес домой муку, да и задумался: "Жена! -- говорит он своей бабе. -- Муки-то я украл, да боюсь -- узнают, спросят: отколь ты взял такую белую муку?" -- "Не кручинься, мой кормилец, я испеку из нее такие пироги, что гости ни за что не отличат от аржаных".
No 512 [530]
"Куда, добрый человек, идешь?" -- "Да вон в соседнюю деревню". -- "Что ж, там родня у тебя?" -- "Да из нашей деревни отдана туда девка замуж". -- "Так зачем же ты идешь?" -- "Да либо пива напиться, либо подраться".
No 513 [531]
Пришла в кабак баба и спрашивает о своем муже: "Не был ли здесь мой пьяница?" -- "Был". -- "Ах, подлец, ах, разбойник! На сколько он выпил?" -- "На пятак". -- "Ну так давай мне на гривну".
No 514 [532]
Выдали девку замуж; она сидит и воет: "Свет-то моя крашенина, у матушки на печи осталась!" -- "Какая крашенина? Много ли аршин?" -- "Да я в квасу хлеба накрошила густо-нагусто, и с лучком и с маслицем!"
No 515 [533]
У одной бабы был муж глухой. Раз как-то вздумалось ей приласкаться к мужу. Вот она и говорит ему: "Ох ты, моя защита и оборона!" -- "Как, я ощипана ворона? Ах ты, такая-сякая!" -- и отколотил жену. "Что ты, глухой черт! -- закричала баба. -- Разбойник, обидчик этакой!" -- "Вот давно бы так!" -- сказал муж.
No 516 [534]
Давно было. Не стало на селе попа. Согласились мужики избрать попа миром, выбрали и пошли к дяде Пахому. "Пахом, -- говорят ему, -- а Пахом! Будь ты у нас на селе попом". Пахом и стал попом, да то беда: ни службы не знает, ни петь, ни читать не умеет. Вот однажды собрались миряне в церковь, а в тот день был большой у бога праздник. Пахом выносит книгу и спрашивает: "Православные! Знаете ли вы эту книгу?" -- "Знаем, батька, знаем. Еще покойный поп все, бывало, ее читал". -- "Ну, коли знаете, нечего вам ее и читать". Выносит другую: "Православные! А эту книгу знаете?" -- "Нет, батька, этой не знаем". -- "Ну, так что ж вам ее и читать!"
No 517 [535]
Повез мужик в город три четверти ржи продавать. Подъезжает к заставе. Обступили его мошенники: "Стой! Как тебя зовут?" -- "Егором, родимые!" -- "Эх, брат! Недавно у нас четыре Егора церковь обокрали; троих-то нашли, а четвертого всё ищут! Смотри ж, коли где тебя спросят: как зовут? -- говори: без четверти Егор; а не то свяжут да в тюрьму посадят". -- "Спасибо, родимые, спасибо, что научили!" Приехал мужик на подворье, хватился, а четверти ржи как не бывало! На заставе стащили.
No 518 [536]
Жил-был мужик Иван да жена Арина. Послал он ее в поле рожь жать. Вот Арина пришла на полосу, выжала такое местечко, чтоб можно было одной улечься; улеглась, выспалась хорошохонько и отправилась домой, будто и впрямь потрудилась-поработала. "Что, жена, -- спрашивает муж, -- много ли сегодня выжала?" -- "Слава тебе господи, одно местечко выжала". -- "Ну, это хорошо! -- думает мужик. -- Одна полоса, значит, покончена". На другой день опять пошла Арина в поле, выжала местечко и проспала до вечера; и на третий день -- то же самое, и на четвертый -- то же самое; так всю неделю и проволочила. Пора, думает мужик, за снопами в поле ехать; приезжает -- а рожь стоит вся нежатая; кое-где, кое-где выжато местечками, да и то такими, что только человеку улечься. Стал жену искать и видит: лежит она на одном местечке да так-то храпит! Мужик сейчас домой, захватил ножницы, патоки и пуху; воротился на жниву, остриг свою бабу наголо, вымазал ей голову патокой и осыпал пухом; сделал все это и воротился на деревню. Вот Арина спала-спала, да, наконец, и проснулась; хватилась рукой за голову и говорит сама себе: "Чтой-то попритчилось! Кажись, я -- Арина, а голова не моя! Пойду домой: коли собака залает, так я, значит, -- не Арина". Пришла на деревню прямо к своей избе и спрашивает под окошком: "Что, ваша Арина дома?" Муж смекнул и говорит ей: "Дома!" Тут вылезла из-под ворот собака, не признала хозяйки и бросилась на нее словно на чужую; так за полы и хватает. Арина бегом да бегом, как бы только живой от своего дома уйти! И пошла она бродить по полю; целые сутки ничего не пила, не ела. После того мужик сжалился, простил ее, и с той поры стала Арина жать бесхитростно.
No 519 [537]
Доселева одинокий был Мартынко, задумал жениться и пошел свататься к попу; вот и сватает девку Устинью. Поп ему и бает: "Ой, Мартынко, отдал бы, да как станешь жить-то? Ведь Устя уросливая[538] такая!" Мартынко отвечает ему: "Батюшка! Я один, а с ней будем двое, не на кого будет сердиться, не с кем будет браниться". Поп согласился отдать Устю за Мартынка. Вот они и свенчались. Мартынко увез Устю к себе домой; она спрашивает: "Коли ты осердишься, что делаешь?" Он сказал: "Когда осержусь, с воды пьян бываю!" Потом спросил Устю: "А ты, Устя, когда осердишься, что делаешь?" -- "Коли я сердита, тогда стану сидеть на печи к углу лицом и у кокошника козырек назад сделаю". На другой день утром уехал наш Мартынко на своей пегой кобыле пахать под вешну[539]. Устя после его настряпала шанег[540], понесла к нему, кричит: "Мужик, иди есть!" Он как будто не слышит, пашет себе. Устя рассердилась, ушла домой, стряпню свою съела и села на печь к углу лицом. Мартынко как приехал домой, выпил два ковша воды, взял ягненка и порвал; начал полезать на печь к жене, оборвался, пал к дверям избы на пол и захрапел. Жена тихонько слезла с печи, дверей отпереть не посмела, в окошко дров натаскала, истопила печку и настряпала для Мартынка. Он проснулся, она его напотчевала и созвала в гости к отцу. Вот Мартынко запряг свою пегую кобылу в сани -- нужды нет, что весной! Поехали; дорогою кобыла-то у них не пошла, Мартынко отсек ей голову и запряг свою Устю. Подъезжает к дому тестя: увидела попадья с дочерьми, что Устя Мартынка везет, выскочила встречать, взяли кто за гужи, кто за оглобли, пособляют Усте; а поп благодарит Мартынка, что так учит уросливых. Пришли в избу, Устя заказывает своим, чтобы воды нигде не было, а поили бы вином да пивом; сказывала: когда Мартынко воды напьется -- беда сердит! На другой день как-то одна стряпка оставила в сенях ведро с водою; он и напился воды, задурел как пьяный, приказывает Усте запрягаться, а она дрожит да все попа просит, чтобы дал им своего бурка. Поп подарил им лошадь; Мартынко уехал с Устей домой, и теперь они живут да хлеб жуют, а Устя поди-кось какая послушная стала!
No 520 [541]
В одном селе жил-был старик, да такой скупой, прижимистый! Как сядет за стол, нарежет хлеба, сидит да на снох посматривает: то на ту, то на другую, а сам ничего не ест. Вот, глядя на него, и снохи тоже поглазеют-поглазеют, да и полезут вон из-за стола голодные. А старик опосля, только что уйдут они по работам, втихомолку наестся, напьется и разляжется на печи сытехонек. Вот однова отпросилась меньшая сноха и пошла к своему отцу, к матери и стала жаловаться на свекра: "Такой-де лютый, ненавистный! Жить нельзя! Совсем есть не дает, все ругается: ненаеды вы этакие!" -- "Хорошо, -- говорит ей отец, -- я приду к вам в гости, сам посмотрю ваши порядки". И погодя денек-другой пришел он к старику вечером. "Здорово, сват!" -- "Здорово!" -- "Я к тебе в гости; рад ли мне?" -- "Рад не рад, делать нечего; садись, так и гость будешь!" -- "Как моя дочушка живет, хорошо ли хлеб жует?" -- "Ништо, живет себе!" -- "Ну-ка, сватушка, соловья баснями не кормят; давай-ка поужинаем, легче говорить будет". Сели за стол; старик нарезал хлеба, сам не ест -- сидит, все на снох глядит. "Эх, сват! -- говорит гость. -- Это не по-нашему; у нас нарезал хлеба да поел, еще нарезал -- и то поел. Ну вы, бабы молодые, больше хлеба ешьте, здоровее будете!" После ужина стали спать укладываться. "Ты, сват, где ляжешь?" -- спрашивает хозяин. "Я лягу на кутничке". -- "Что ты! Я тут завсегда сплю", -- говорит старик; вишь, в куте у него спрятаны были яйца, хлеб и молоко; ночью, как заснут в избе, он украдкою встанет и наестся вдоволь. Сват это дело заприметил. "Как хочешь, -- говорит, -- а я лягу на кутничке". Вот улеглися все спать. В самую как есть полночь старик ползком-ползком да прямо в залавок -- скрип! А гость еще с вечера припас про него большой ремённый кнут; как вытянет свата раз, другой, третий -- сам бьет да приговаривает: "Брысь, окаянная, брысь!" Пришлось старику не евши спать. Вот так-то прогостил сват у свата целых три дня и заставил надолго себя помнить. Проводил его старик, и с тех пор полно -- перестал у снох во рту куски считать.
No 521 [542]
Послала хохлушка в город мужа -- продавать кадку масла да купить очипок[543], и накрепко ему наказала по сторонам не зевать, а смотреть, чтобы не стащил кто кадки. Приехал хохол на базар, поставил свою кадку и уселся на ней. "Что, хохол, продаешь?" -- "Масличко". -- "Покажи". -- "Ни, вкрадешь!" И это говорил он всякому, кто только хотел торговать у него масло. Так без толку и просидел на базаре до самого вечера; а тут пришли два солдата. "Знаешь что, хохол? -- сказал ему один, -- ведь с вашего брата набор, тебя, пожалуй, в солдаты возьмут. Не хочешь ли помериться? Может, ты и не годишься..." Хохол встал и пошел в меру становиться; солдат примерил его и говорит: "Ну, счастлив твой бог! Ты, брат, не годен". А тем временем другой солдат уж успел стащить у него кадку с маслом. Приходит хохол назад, смотрит -- масло украдено; потужил он, потужил и поехал домой. Только в двери, а жена спрашивает: "Що, человиче, купив очипок?" -- "Ни". -- "А масличко продав?" -- "Ни". -- "Сгубив?" -- "Ни". -- "Вкрали?" -- "Ни". -- "Де ж воно?" -- "Ге! Усе утро стояв -- не вкрали, повдень стояв -- не вкрали, та насилу-насилу вже к вичеру вкрали!"
No 522 [544]
Шел солдат домой на побывку и забрел к одному мужику ночь ночевать. "Здравствуй, хозяин! Накорми и обогрей прохожего!" -- "Ну что ж, садись за стол, гость будешь!" Солдат снял тесак да ранец, помолился образам и уселся за стол; а хозяин налил стакан горького и говорит: "Отгадай, служба, загадку -- стакан вина поднесу; не отгадаешь -- оплеуха тебе!" -- "Изволь, сказывай загадку". -- "А что значит чистота? " Солдат подумал-подумал и вымолвил: "Хлеб чист, значит он и чистота". Мужик хлоп его по щеке. "Что ж ты дерешься? Нас бьют да вину сказывают".
-- "Чистота, брат, кошка: завсегда умывается! А что значит благодать? " Солдат опять подумал-подумал и говорит: "Знамое дело, хлеб -- благодать!" Мужик хлоп его в другой раз: "Врешь, брат, служба! Благодать -- вода. Ну, вот тебе последняя загадка: что такое красота? " Солдат опять свое: "Хлеб, -- говорит, -- красота!" -- "Врешь, служба; красота -- огонь; вот тебе и еще оплеуха! Теперь полно, давай ужинать". Солдат ест да про себя думает: "Сроду таких оплеух не видал, и на службе царской того не было; постой же, я тебе и сам удружу; будешь меня помнить!"
Поужинали и легли спать. Солдат выждал ни много, ни мало времечка; видит, что хозяева заснули, слез с полатей, поймал кошку, навязал ей на хвост пакли, паклю-то зажег да кошку на чердак погнал: бросилась она туда со всех четырех ног и заронила огонь в солому; вмиг загорелась изба, и пошло драть! Солдат наскоро оделся, подошел к хозяину и давай в спину толкать. "Что ты, служивый?" -- "Прощай, хозяин! Иду в поход". -- "Ступай с богом!" -- "Да вот тебе на прощанье загадка: взяла чистота красоту, понесла на высоту: коли не ухватишь благодати, не будешь жить в хати! Отгадывай!" -- сказал солдат и пошел со двора. Пока мужик ломал себе голову, что бы такое значили солдатские речи, загорелся потолок. "Воды! Воды!" -- кричит хозяин, а воды-то в доме ни капли нет; так все и сгинуло. "Ну, правду солдат загадал: коли не ухватишь благодати, не будешь жить в хати!" Отольются кошке мышиные слезки!
No 523 [545]
Одна глупая баба приехала на ярмарку купить образ Временной Пятницы[546]. Приходит в балаган к разносчику: "Дядюшка, покажи-ка мне образ Временной Пятницы!" Вместо того показывает он ей Егория Храброго. "Дядюшка! Да отчего же она, матушка, на коне?" -- Экая ты, баба, дура! Оттого она и называется Временною, что иной раз пешком ходит, а временем на коне ездит. Вишь, конь-то так копытища и задирает!"
No 524 [547]
Одна баба, ставя по праздникам свечку перед образом Георгия Победоносца, завсегда показывала змию кукиш: "Вот тебе, Егорий, свечка; а тебе шиш, окаянному!"
Этим она так рассердила нечистого, что он не вытерпел; явился к ней во сне и стал стращать: "Ну уж попадись ты только ко мне в ад, натерпишься муки!"
После того баба ставила по свечке и Егорию и змию. Люди и спрашивают, зачем она это делает? "Да как же, родимые! ведь незнамо еще куда попадешь: либо в рай, либо в ад!"
No 525 [548]
Орал мужик в поле, выорал самоцветный камень. Идет домой, а навстречу ему сосед, такой стародревний. Показал ему камень: "Кому гож?" -- "Неси, -- говорит, -- к царю". Понес; приходит во дворец и повстречал генерала. Поклонился ему до земли: "Батюшка! Доведи до царя". -- "Зачем тебе нужно?" -- "Несу из деревни подарок". -- "Ну, мужичок, чем царь тебя наградит, отдай мне половину; а не хочешь -- вовек не дойти тебе до царя". Мужик согласился. Вот генерал довел его до самого царя. "Благодарю, мужичок! -- говорит царь. -- Вот тебе в награду за то две тысячи рублей". Мужик пал на колени: "Не надо мне, царь-государь иной награды, кроме пятидесяти стежей в спину". Возжалел его царь и приказал дать ему пятьдесят стежей легонько. А мужик зачал считать; как дали двадцать пять, он и закричал: "Полно, будет с меня; другая половина посулена тому, что довел меня до вашего царского величества". Ну, того позвали и сполна отсчитали половину награды, как следовало; только он не рад был такой награде! Царь поблагодарил мужичка и подарил ему целых три тысячи.
No 526 [549]
В некоем царстве поехал король по столичному городу покататься и в то время обронил с своей руки именной перстень. Тотчас же приказал он публиковать в газетах: кто найдет и доставит к нему перстень, тому будет большая награда деньгами. И посчастливилось найти тот перстень одному простому солдату. "Как теперь быть? -- думает солдат. -- Коли в полку объявить, то дело пойдет по начальству -- от фельдфебеля к ротному, от ротного к батальонному, от батальонного командира к полковнику, а тот к бригадному: этак не скоро конца дождешься! Дай-ка я лучше пойду прямо к королю". Приходит во дворец; увидал его дежурный. "Ты зачем?" -- "Я, -- говорит, -- королевский перстень нашел". -- "Хорошо, братец! Я об тебе доложу королю, только с тем уговором: какую тебе даст король награду, из той награды половину мне". Солдат задумался: "Вот в кои-то веки счастье попалось, да и тем поделись! -- Хорошо, -- говорит дежурному, -- только дайте расписку, что вам половина и мне половина". Дежурный дал расписку и доложил про него королю. Король похвалил солдата за находку: "Спасибо тебе, молодец! Я тебе пожалую за это две тысячи!" -- "Нет, ваше королевское величество, это не солдатская награда; солдатская награда -- двести палок". -- "Дурак же ты!" -- сказал король и велел принести палок. Стал солдат раздеваться, расстегнул пуговицы, и выпала у него расписка. "Это что за бумага?" -- спросил король. "А это, государь, расписка, что из теперешней награды только половина моя, а другая следует дежурному". Король засмеялся, позвал дежурного и велел отсчитать ему сто палок. Вот по тому приказу и принялись угощать его палками; как скоро начали отсчитывать последний десяток, солдат подошел к королю и сказал: "Ваше величество, когда он такой жадный, что ему много надобно, то я, так и быть, жертвую ему и свою половину".
-- "Вишь какой добрый!" -- сказал король и велел дать дежурному и другую сотню. С той награды дежурный еле на карачках домой дополз; а солдата отпустил король в чистую отставку и при отпуске пожаловал ему на жить-бытье три тысячи рублей.
No 527 [550]
Был в одной помещичьей деревне управляющий-немец, праздников наших не почитал и завсегда заставлял мужиков работать. Приходит к нему однажды староста и говорит: "Завтра у нас праздник, работать нельзя". -- "Какой там праздник выдумал?" -- "Да святого Николы, батюшка!" -- "А где он? Покажь мне его!" Староста принес образ. "Ну, это доска! -- говорит немец. -- Мне она ничего не сделает, и сам буду работать, и вы не ленитесь". Вот мужики и придумали сыграть с немцем шутку; опять приходит к нему староста: "У нас, батюшка, завтра праздник". -- "Какой праздник?" -- "Да преподобного шерстня". -- "А где он? Покажь!" Староста привел его к старому дуплу, где шерстни водились: "Вот он!" Немец стал заглядывать в щели, а шерстни так и гудят! "Ишь, -- говорит немец, -- как песни-то распевает! Али водочки хлебнул? Ну, да я его не боюсь, все-таки прикажу работать". Пока немец рассуждал, шерстни вылетели и давай его жалить. "Ай-ай! -- закричал он во всю мочь. -- Право слово -- не велю работать, и сам не стану; пускай мужики хоть всю неделю гуляют".