(1849--1851 г.).

Со вступительной статьей В. И. Семевскаго.

Авторъ воспоминаній, печатающихся въ настоящемъ изданіи, принадлежитъ къ большой литературной семьѣ Ахгаарумовыхъ. Отецъ Дмитрія Дмитріевича, Дмитрій Ивановичъ, умершій въ 1837 г., военный писатель, принималъ дѣятельное участіе въ кампаніи 1812 года, находился за-границей въ оккупаціонномъ корпусѣ и былъ авторомъ перваго систематическаго описанія отечественной войны и затѣмъ редакторомъ "Свода военныхъ постановленій". Старшій братъ Дмитрія Дмитріевича, Николай (1819--1893) -- извѣстный романистъ, литературную дѣятельность котораго С. А. Венгеровъ характеризуетъ слѣдующими словами: "Это -- идеалистъ сороковыхъ годовъ въ лучшемъ смыслѣ слова, истинный прогрессистъ, но котораго грубость и рѣзкость всероссійскаго прогресса нѣсколько напугала"; въ одномъ изъ своихъ произведеній онъ "не безъ ядовитости" обличаетъ эпоху "разрушенія эстетики". Въ критическихъ статьяхъ онъ является приверженцемъ "искусства для искусства". "Самою симпатичною стороною литературной дѣятельности Н. Д. Ахшарумова", продолжаетъ г. Венгеровъ, "слѣдуетъ признать ту душевную чистоту, которая сквозитъ черезъ все написанное имъ. Чувствуется литераторъ pur sang, которому интересы истины всего дороже, которому чуждо мелкое самолюбіе, для котораго слова "красота" и "идеалъ" не звукъ пустой, не взятая на прокатъ вывѣска. Если васъ даже не грѣетъ тутъ огонь таланта, то вамъ все-таки становится тепло отъ несомнѣнной искренности добрыхъ намѣреній автора" {"Критико-Біографическій Словарь". СПБ., 1889 г., т. 1, 988--992. Венгеровъ.}. Изъ другихъ братьевъ Дмитрія Дмитріевича одинъ, Владиміръ, печаталъ стихотворенія еще въ сборникѣ "Весна" (1859 г.), изданномъ его братомъ Николаемъ, помѣщалъ ихъ и позднѣе въ нѣкоторыхъ другихъ изданіяхъ; другой братъ издалъ въ 1893 г. монографію "Исторія Бастиліи"; третій, Иванъ, бывшій въ 1870-хъ годахъ военнымъ прокуроромъ, на склонѣ дней напечаталъ нѣсколько беллетристическихъ произведеній (преимущественно въ "Наблюдателѣ").

Авторъ "Воспоминаній", Дмитрій Дмитріевичъ, родился 14 мая 1823 г., воспитывался въ первой петербургской гимназіи, по окончаніи курса въ которой, въ 1842 г., поступилъ на восточный факультетъ петербургскаго университета {На старшаго брата Д. Д., Николая, имѣлъ большое вліяніе его дядя по матери, М. С. Бижеичъ, "пользовавшійся между всѣми, приходившими съ нимъ въ столкновеніе, репутаціей умнѣйшаго человѣка". Онъ сыгралъ нѣкоторую роль и въ развитіи Д. Д. (См. "Воспоминанія", стр. 84--85.}. Юноша-идеалистъ съ презрѣніемъ относился къ приманкамъ свѣтской жизни со всѣми ея суетными развлеченіями и выбралъ факультетъ восточныхъ языковъ, чтобы впослѣдствіи уѣхать на дальній юго-востокъ и пожить привольною жизнью среди южной природы {Быть можетъ по тѣмъ же побужденіямъ поступилъ въ 1843 г. на восточный факультетъ и А. Н. Плещеевъ, но курса на немъ не окончилъ. Плещеевъ былъ знакомъ съ Ахшарумовымъ, какъ съ товарищемъ по университету.}. Ниже ("Воспоминанія", стр. 14--15) читатели найдутъ свѣдѣнія о томъ широкомъ интересѣ къ наукѣ, которымъ былъ проникнутъ этотъ молодой человѣкъ. Огромную роль во всей послѣдующей жизни Дмитрія Дмитріевича сыграло ознакомленіе его съ соціалистическимъ ученіемъ III. Фурье и его послѣдователей. По его собственному свидѣтельству, сочиненіе Фурье "Nouveau monde industriel et sociétaire", атакже брошюры его послѣдователей Консидерана и Туссенеля "увлекали" его "нерѣдко до того", что онъ "забывалъ все прочее". Знакомъ онъ былъ и съ болѣе обширнымъ сочиненіемъ Фурье "Théorie des quatre mouvements" {Объ ученіи Фурье, вообще, см. статью H. В. Водовозова "Фурье (Опытъ критическаго обзора его ученія)" въ "Историческомъ Обозрѣніи", сборникѣ Историч. Общ. при СПБ. университетѣ, 1808 г., т. X и кромѣ указанной въ ней литературы М. Василевскаго въ энциклопедическомъ словарѣ Брокгауза и Ефрона и Бибикова "Современные утописты. Изложеніе и критическій разборъ теоріи Фурье". Въ книгѣ того же автора "Современные утописты" (1865 г.).}

Молодой журналистъ, зачитывавшійся русскими и иностранными поэтами, переводившій пѣсни Петрарки на смерть Лауры, пытался и въ стихахъ высказывать симпатичныя ему идеи. Такъ, въ бумагахъ его было найдено стихотвореніе "Европа 1845 г.", которое начиналось описаніемъ смутъ и борьбы на западѣ и оканчивалось предсказаніемъ о преобразованіи существующаго строя общественной жизни въ духѣ ученія Фурье {Съ нѣкоторыми изъ близкихъ людей, какъ, напримѣръ, съ дядею М. С. Бижеичемъ Д. Д-чу приходилось выдерживать горячіе споры изъ-за своего увлеченія ученіемъ Фурье, какъ это видно изъ того, что изъ окна Петропавловской крѣпости онъ закричалъ дядѣ: "а Фурье все-таки правъ!" (стр. 85).}.

Въ 1846 г. Д. Д. Ахшарумовъ окончилъ университетскій курсъ со степенью кандидата и въ слѣдующемъ году поступилъ на службу въ министерство иностранныхъ дѣлъ, имѣя въ виду со временемъ получить мѣсто драгомана при нашихъ миссіяхъ въ Константинополѣ, Каирѣ или Персіи.

Другъ Ахшарумова, Ипполитъ Матвѣевичъ Дебу, познакомилъ его съ самымъ выдающимся и наиболѣе вліятельнымъ изъ русскихъ послѣдователей ученія Фурье, М. В. Буташевичемъ-Петрашевскимъ, и Д. Д. сталъ весною 1848 г. бывать на его собраніяхъ. Мы не имѣемъ здѣсь возможности говорить подробно о нѣсколькихъ кружкахъ молодыхъ людей, группировавшихся вокругъ Петрашевскаго, Спѣшнева и другихъ {См. объ этомъ мою статью "Изъ исторіи общественныхъ идей въ Россіи въ концѣ 1840-хъ rr." въ сборникѣ въ честь H. К. Михайловскаго: "На славномъ посту" (стр. 98--152).}, изъ которыхъ всѣ были проникнуты либеральными идеями въ вопросахъ, касавшихся крѣпостного права, судопроизводства и печати, но часть которыхъ была увлечена идеями Фурье и прямо называла себя фурьеристами. Мы сдѣлаемъ здѣсь лишь нѣкоторыя дополненія къ тому, что читатели найдутъ въ "Воспоминаніяхъ" Ахшарумова, какъ о немъ самомъ, такъ и о другихъ петрашевцахъ, которыхъ гр. Лорисъ-Меликовъ называлъ "апрѣлистами" и для которыхъ Ахшарумовъ считаетъ самымъ правильнымъ названіе "русскихъ соціалистовъ 1849 г.".

Во время ареста Ахшарумова у него найдена была "записная книга 1848 г.", съ изложеніемъ въ ней темъ или отдѣльныхъ мыслей. На первой страницѣ, въ видѣ перечня предметовъ, о которыхъ слѣдуетъ писать, здѣсь было сказано слѣдующее: "О невозможности улучшенія человѣчества доселѣ принятыми средствами: религіею и ею предписываемыми правилами, проповѣдями священниковъ, устройствомъ суда и законовъ и о крайней необходимости измѣнить все, передѣлать во всѣхъ основаніяхъ общество и всю нашу глупую, безтолковую и пустую жизнь; объ уничтоженіи семейной жизни, труда, собственности въ такомъ видѣ, какъ они теперь, государства никуда не годнаго съ его министрами" и государями "и ихъ вѣчной безполезной политикой, объ уничтоженіи законовъ, войны, войска, городовъ и столицъ, въ которыхъ люди тяготятся и не перестаютъ страдать, проводятъ жизнь въ однихъ мученіяхъ и умираютъ въ отвратительныхъ болѣзняхъ".

Кромѣ того, въ бумагахъ друга Ахшарумова, его товарища по гимназіи и университету Ипполита Матвѣевича Дебу 2-го {Онъ болѣе всѣхъ вліялъ на Ахшарумова, который отъ него узнавалъ о новыхъ, наиболѣе популярныхъ сочиненіяхъ, преимущественно французскихъ, по новѣйшей исторіи, политической экономіи и о соціальныхъ системахъ.}, была найдена тетрадь, написанная Д. Д--чемъ съ изложеніемъ въ ней разсужденій по тремъ вопросамъ: "1) какія мои мысли и убѣжденія? 2) свободенъ ли я? 3) готовъ ли я?" Въ этой тетради слѣдственная коммиссія по дѣлу петрашевцевъ обратила вниманіе на слѣдующія мѣста: "Жизнь такъ, какъ она идетъ теперь, слишкомъ тяжела, обременительна, переполнена всякаго рода непріятностями и гадостями. Все это томленіе, все, что поневолѣ терпимъ каждый день, происходитъ оттого, что человѣкъ соединился въ слишкомъ огромномъ множествѣ для устроенія общественнаго блага. Оттого милліоны людей, желавшихъ лучшаго, не могли достигнуть своей цѣли. Они дѣлали ужасную ошибку: хотѣли устроить все перемѣною однѣхъ формъ управленія, и не замѣтили того, что государства нельзя устроить. Государство должно погибнуть съ его министрами" и государями, "съ его войскомъ, съ его столицами, законами и храмами. Необходимо, чтобы вмѣсто него произошли небольшія общества, но которыя имѣли бы въ себѣ цѣлость, полноту, разнообразіе, независимость одно отъ другого и представляли бы, такъ сказать, интегралы человѣчества".

Д. Д. Ахшарумовъ, описывая всю тягость жизни въ современномъ обществѣ, происходящую, по его мнѣнію, отъ неполнаго удовлетворенія всѣхъ страстей человѣка, говоритъ, что "уничтожить это есть средство одно -- фаланстеръ Фурье. Но, къ этому самое большое препятствіе... глупое, пустое, злое и сильное правительство. Вопросъ приводится къ тому, какимъ образомъ получить правительство, терпящее нововведенія". Монархическое неограниченное правленіе, по мнѣнію Ахшарумова, можетъ не препятствовать желательнымъ реформамъ лишь тогда, "когда будетъ на престолѣ человѣкъ любознательный, благонамѣренный и преданный благу всего человѣчества, но съ... негодными, недовѣрчивыми, всего опасающимися" государями, "съ невѣжествамъ министровъ и всего правительства рѣшительно нѣтъ надежды на такое нововведеніе. Потому... нельзя оставить это въ такомъ положеніи. Надо измѣнить правленіе, но осторожно, чтобы не произошелъ слишкомъ сильный безпорядокъ, который бы вовлекъ народъ опять въ старое". Если невозможна республика, то нужно по крайней мѣрѣ ограничить власть монарха. "Надо конституцію, которая дала бы свободу книгопечатанія, открытое судопроизводство, устроила бы особое министерство для разсмотрѣнія новыхъ проектовъ и улучшеній общественной жизни и чтобы не было никакихъ вмѣшательствъ въ дѣла частныхъ людей, въ какомъ бы числѣ они ни сходились вмѣстѣ... Трудно говорить о томъ, какое правленіе въ Россіи скорѣе приведетъ къ цѣли. Стоять и дожидаться упрямо республиканскаго правленія -- значитъ терять время, потому что конституціонное лучше монархическаго неограниченнаго. Пока у насъ нѣтъ человѣка, извѣстнаго всѣмъ, у котораго былъ бы авторитетъ и популярность, то надо имѣть" монарха, но "предоставить" ему "самыя ничтожныя преимущества" и объяснить народу, что государь "на все имѣетъ право только съ согласія его самого" (т. е. народа), "такъ, напримѣръ, оставить ему титулъ, голосъ его въ народномъ собраніи считать за нѣсколько голосовъ и т. п., но чтобы у него не было права ни распускать, ни созывать собраніе, ни назначать время продолженія его, чтобы войско не было въ рукахъ его. Дѣла всѣ разсматриваются въ одной палатѣ, президентъ избирается на короткое время. Потомъ, когда собраніе получитъ довѣренность народа, то можно обойтись" и безъ монарха.

Далѣе, по свидѣтельству слѣдственной коммиссіи, Ахшарумовъ излагаетъ, какъ слѣдуетъ возбуждать простой народъ къ возстанію, какъ распространять свои идеи среди людей различныхъ званій, состояній и половъ, "взявъ въ свои руки университетъ, лицей, училище правовѣденія, кадетскіе корпуса и другія учебныя заведенія".

Въ заключеніе Ахшарумовъ задаетъ себѣ вопросы: "Готовъ ли я? на что? на чтобъ то ни было? готовъ ли я дѣйствовать по моимъ убѣжденіямъ, подвергаться опасностямъ, даже и тогда, когда бы я не могъ наслаждаться плодами нашихъ трудовъ, болѣе,-- готовъ ли я жертвовать жизнью за доброе дѣло?" И отвѣчаетъ на эти вопросы такъ: "Не дѣйствовать по убѣжденію я считаю безчестнымъ, слабымъ поступкомъ, говорить одно, а дѣлать другое -- или низость, или слабость, или неувѣренность въ справедливости своихъ мыслей, сомнѣній. Но въ этомъ случаѣ я рѣшительно объявляю, что у меня нѣтъ сомнѣнія въ тѣхъ мысляхъ, которыя здѣсь написаны и что я готовъ дѣйствовать по моимъ убѣжденіямъ".

Для характеристики взглядовъ Ахшарумова можетъ послужить еще его рѣчь, произнесенная на обѣдѣ въ память Фурье, въ день его рожденія 7-го апрѣля 1849 г., устроенномъ въ квартирѣ Европеуса. Вотъ что сказалъ здѣсь Ахшарумовъ:

"И такъ какъ порядокъ установленный противорѣчитъ главному основному назначенію человѣческой жизни, какъ и всякій другой, то онъ непремѣнно рано или поздно прекратится и вмѣсто него будетъ новый, новый и новый. Когда? вотъ это важный вопросъ, и мы можемъ только отвѣчать, что скоро. Уже тотъ фактъ, что мы сознаемъ недостатки, ошибки въ устройствѣ нашей жизни, и уже представляется намъ въ общихъ чертахъ новая жизнь, этотъ самый фактъ доказываетъ, что началось время его разрушенія. И рухнетъ и развалится все это дряхлое, громадное вѣковое зданіе и многихъ задавитъ оно при разрушеніи и изъ насъ, но жизнь оживетъ и люди будутъ жить богато, раздольно и весело.

"Мы живемъ въ столицѣ безобразной, громадной, въ чудовищномъ скопищѣ людей, томящихся въ однообразныхъ работахъ, испачканныхъ грязнымъ трудомъ, пораженныхъ болѣзнями, развратомъ, скопище, разрозненное все семействами, которыя вредятъ другъ другу, теряютъ время и силу и обѣдняются въ безполезныхъ трудахъ. И тамъ, за столицею, ползутъ города, единственная цѣль, высочайшее счастіе для нихъ сдѣлаться многолюднымъ, развратнымъ, больнымъ, чудовищнымъ, какъ столица!

"Въ эти дни, въ этомъ самомъ обществѣ мы собрались сегодня не для жалобъ и не для этихъ несчастныхъ повѣствованій, но напротивъ, полны надежды, торжествомъ, весельемъ... и, переносясь въ будущее время и скоро ожидаемое всѣми, мы даемъ обѣдъ, залогъ лучшаго, и празднуемъ грядущее искупленіе человѣчества сегодня, именно сегодня, въ день рожденія Фурье, чтимъ его память, потому что онъ указалъ намъ путь, по которому идти, открылъ источникъ богатства, счастія.

"Сегодня первый обѣдъ фурьеристовъ въ Россіи, и всѣ они здѣсь: десять человѣкъ, немногимъ болѣе. Все начинается съ малаго и растетъ до великаго.

"Разрушить столицы, города и всѣ матеріалы ихъ употребить для другихъ зданій, и всю эту жизнь мученій, бѣдствій, нищеты, стыда, срама "превратить въ жизнь роскошную, стройную, веселья, богатства, счастья, и всю землю нищую покрыть дворцами, плодами и разукрасить въ цвѣтахъ -- вотъ цѣль наша. Мы здѣсь, въ нашей странѣ начнемъ преобразованіе, а кончитъ его вся земля. Скоро избавленъ будетъ родъ человѣческій отъ невыносимыхъ страданій!"

Приведенные выше отрывки изъ бумагъ Ахгаарумова и его рѣчь вполнѣ выясняютъ намъ его міросозерцаніе. Преобразованія современнаго ему строя общества онъ не ждетъ ни отъ религіи, ни отъ проповѣдей священниковъ; онъ сочувствуетъ лишь тому общественному строю, который рисуется въ произведеніяхъ Фурье. Согласно его ученію, онъ относится отрицательно къ современной семьѣ, находя, что она не объединяетъ, а разрозниваетъ людей, и къ современнымъ формамъ собственности; онъ противъ существованія войска, противъ войны: все это окажется не нужнымъ, когда міръ покроется фаланстерами, устроенными согласно идеямъ Фурье. Но стремленія къ этому идеальному общественному строю не дѣлаетъ Ахшарумова равнодушнымъ къ вопросу о формахъ правленія въ современномъ государствѣ, къ которому онъ относится совершенно отрицательно. Подобно французскимъ фурьеристамъ, отказавшимся въ 1848 г., въ лицѣ Консидерана, отъ прежняго равнодушія въ современной политической борьбѣ, онъ обсуждаетъ вопросъ о желательныхъ преобразованіяхъ государственнаго устройства, такъ какъ понимаетъ, что безъ такихъ преобразованій невозможно и достиженіе идеальнаго соціальнаго строя. Онъ понимаетъ, что невозможно мечтать о немедленномъ переходѣ къ республикѣ, и потому высказывается за конституцію, гарантирующую свободу печати, гласное судопроизводство и свободу собраній и при которой, какъ онъ надѣялся, будетъ устроено особое министерство для разсмотрѣнія проектовъ и улучшенія общественной жизни. Кромѣ того онъ стремится возможно болѣе ограничить власть монарха, не предоставляя ему права ни созывать и распускать представительное собраніе, ни опредѣлять продолжительность его засѣданій, желаетъ сдѣлать и войско независимымъ отъ государя. Такимъ образомъ признаваемая имъ конституціонная монархія -- монархія только по формѣ, гдѣ государь, несмотря на свой титулъ, въ сущности является наслѣдственнымъ президентомъ республики съ правомъ имѣть нѣсколько голосовъ въ "народномъ собраніи". Ахшарумовъ и не скрываетъ этого и желаетъ, чтобы какъ только представительное собраніе пріобрѣтетъ довѣріе народа, была провозглашена республика.

Какъ видно изъ краткаго изложенія взглядовъ Ахшарумова въ запискѣ слѣдственной комиссіи, онъ признавалъ средствами достиженія лучшаго будущаго пропаганду среди людей различныхъ званій и состояній и среди учащейся молодежи, а также и возбужденіе народа къ возстанію.

Нужно полагать, что выработкѣ столь опредѣленнаго міросозерцанія у Д. Д. Ахшарумова содѣйствовало его участіе въ кружкѣ, собиравшемся зимою 1848--1849 г. у служившаго въ азіатскомъ департаментѣ Кашкина, гдѣ кромѣ него бывали Н. А. Спѣшневъ, братья Дебу, студентъ Ханыковъ, братъ Д. Д.-- Николай (впослѣдствіи извѣстный романистъ) и нѣкоторые другіе. Особенно былъ друженъ Ахшарумовъ съ И. М. Дебу, а также хорошо знакомъ съ Ханыковымъ, какъ со своимъ товарищемъ по университету. И. М. Дебу и Ханыковъ (человѣкъ очень живой, имѣвшій массу знакомыхъ) стали интересоваться соціалистическими ученіями еще на университетской скамьѣ. У нихъ составился свой кружокъ, и подъ вліяніемъ лекцій профессора Порошина они вообще занимались экономическими и общественными вопросами, стали изучать сочиненія Луи Плана, Фурье, Прудона, книгу Л. Штейна о соціализмѣ во Франціи, а свѣдѣнія о Россіи почерпали изъ извѣстнаго труда Гакстгаузена. Взгляды Ханыкова были близки къ воззрѣніямъ Ахшарумова. Въ рѣчи, произнесенной Ханыковымъ на обѣдѣ въ память Фурье, была также сильная вылазка противъ семьи, онъ также не возлагалъ надежды на религію и молитву, а находилъ опору въ наукѣ, въ немъ также сказывались опредѣленныя политическія убѣжденія: онъ говорилъ о борьбѣ различныхъ сословій отъ древности до настоящаго времени, онъ восклицалъ: "Отечество мое въ цѣпяхъ, отечество мое въ рабствѣ, религія, невѣжество, спутники деспотизма, затемнили, заглушили твои натуральныя влеченія; отечество мое... гдѣ твое общинное устройство, гдѣ ты, народная вольница, великій государь Новгородъ".

По свидѣтельству слѣдственной коммиссіи въ кружкѣ Кашкина "было гораздо больше стройности и единомыслія, чѣмъ въ кружкѣ Петрашевскаго: въ немъ была опредѣленная цѣль -- изученіе системъ соціальныхъ и коммунистическихъ и по преимуществу системы Фурье. Кружокъ этотъ составляли (кромѣ K. М. Дебу 1-го) молодые люди высшаго гражданскаго воспитанія, всѣ одинаково образованные, равные и по положенію своему въ обществѣ, и по своему состоянію. Нѣкоторые изъ нихъ съ безотчетнымъ энтузіазмомъ предались соціальнымъ утопіямъ въ смыслѣ науки; нѣкоторые зачали примѣнять ихъ къ быту Россіи, другіе же помышляли уже и о возможно скорѣйшемъ приведеніи ихъ въ дѣйствіе и читали на собраніяхъ рѣчи, далеко опередившія всѣ рѣчи и всѣ разговоры на. собраніяхъ у Петрашевскаго".

Самымъ выдающимся членомъ кружка, собиравшагося у Кашкина былъ Н. А. Спѣшневъ. Получивъ все питаніе одновременно съ Петрашевскимъ въ царскосельскомъ лицеѣ, онъ въ 1842 г. уѣхалъ за границу и провелъ тамъ четыре года. Есть извѣстіе, что въ это время онъ сблизился съ польскою революціонною партіею и будто бы привезъ въ Россію статуты ея организаціи. Во всякомъ случаѣ онъ былъ однимъ изъ наиболѣе радикальныхъ людей и въ религіозномъ, и въ политическомъ отношеніяхъ изъ числа лицъ, пострадавшихъ вмѣстѣ съ Петрашевскимъ. У него была найдена подписка (въ неоконченномъ видѣ), которая должна была быть обязательствомъ члена какого-то русскаго тайнаго общества. Такъ какъ Ахшарумовъ упоминаетъ о ней -въ своихъ воспоминаніяхъ, то приведемъ текстъ ея: "Я нижеподписавшійся добровольно, по здравомъ размышленіи и по собственному желанію, поступаю въ Русское общество и беру на себя слѣдующія обязанности, которыя въ точности исполнять буду: 1) когда распорядительный комитетъ общества, сообразивъ силы общества, обстоятельства и представляющіеся случаи, рѣшитъ, что настало время бунта, то я обязываюсь, не щадя себя, принять полное и открытое участіе въ возстаніи и дракѣ, т. е. по извѣщенію отъ комитета обязываюсь быть въ назначенный день, въ назначенный часъ, въ назначенномъ мѣстѣ, обязываюсь явиться туда и тамъ, вооружившись огнестрѣльнымъ или холоднымъ оружіемъ, или тѣмъ и другимъ, не щадя себя, принять участіе въ дракѣ и какъ только могу споспѣшествовать успѣху возстанія. 2) Я беру на себя обязанность увеличивать силы общества пріобрѣтеніемъ обществу новыхъ членовъ, впрочемъ, согласно съ правиломъ Русскаго общества, обязываюсь самъ лично больше пятерыхъ не афильировать. 3) Афильировать, т. е. присоединять къ обществу новыхъ членовъ, обязываюсь не наобумъ, а по строгомъ соображеніи и только такихъ, въ которыхъ я твердо увѣренъ, что они меня не выдадутъ, если даже и отступились бы послѣ отъ меня... вслѣдствіе чего и обязываюсь съ каждаго, мною афильированнаго, взять письменное обязательство, состоящее въ томъ, что онъ перепишетъ отъ слова до слова сіи самыя условія... все съ перваго до послѣдняго слова и подпишетъ ихъ. Я же, запечатавъ оное, его письменное обязательство, передаю его своему афильятору для доставленія въ комитетъ, тотъ своему и т. д...." (Слѣдующій затѣмъ, четвертый пунктъ написанъ не былъ).

Спѣшневъ показалъ, что это былъ только проектъ, составленный имъ за границею во время занятій исторіею тайныхъ обществъ {Къ сожалѣнію мы не знаемъ точно, гдѣ именно заграницею жилъ Спѣшневъ, но вліяніе на него знакомства съ тогдашними заграничными тайными обществами вполнѣ возможно. Сравни объ этихъ обществахъ: Mehring. Geschichte der deutschen Socialdemokratie. Stuttg. 1897, Bd. I, 71--86, 168--180.}. Но Спѣшневъ болѣе многихъ другихъ тогдашнихъ русскихъ соціалистовъ рвался поскорѣе перейти изъ области разговоровъ къ практической дѣятельности и даже въ декабрѣ 1848 г. набросалъ планъ тайнаго общества. Онъ предполагалъ основать одинъ центральный комитетъ, который долженъ былъ создать три частныхъ комитета: 1) комитетъ товарищества для взаимной поддержки другъ друга; 2) комитетъ для устройства школъ пропаганды фурьеристской, коммунистской и моральной и 3) комитетъ тайнаго общества на возстаніе. Правда предположенія эти высказывались Спѣшневымъ не въ кружкѣ Кашкина, но нужно думать, что политическій радикализмъ Спѣшнева вліялъ и на членовъ этого кружка {Ханыковъ показалъ о себѣ, что одно время онъ думалъ объ устройствѣ тайныхъ обществъ.}.

Кромѣ Ханыкова и Плещеева, Ахшарумовъ хорошо зналъ студента П. Н. Филиппова, какъ своего товарища по университету. Въ своихъ воспоминаніяхъ Д. Д. упоминаетъ о немъ только при описаніи объявленія приговора на Семеновскомъ плацу. Филипповъ со Спѣшневымъ, незадолго до ареста, задумали устроить тайную типографію, принадлежности для которой были уже куплены. Въ бумагахъ Филиппова найдено было толкованіе десяти заповѣдей, написанное имъ въ началѣ марта 1849 года. Слѣдственная коммиссія обратила особенное вниманіе на толкованіе шестой заповѣди, въ которомъ Филипповъ между прочимъ писалъ: "Всѣ вы идете смотрѣть, какъ наказываютъ мужиковъ, что посмѣли ослушаться господина или убили его. Развѣ вы не понимаете, что они исполнили волю Божію и что принимаютъ наказаніе, какъ мученики за своихъ ближнихъ. Развѣ не будете защищаться, коли нападутъ на васъ разбойники, а помѣщикъ, обижающій крестьянъ своихъ, не хуже ли онъ разбойника? Не должно быть и войны, ибо всѣ люди по слову евангельскому должны жить какъ братья, и потому начинающій войну дастъ отвѣтъ на судѣ страшномъ, а кто защищается, тотъ не повиненъ въ крови братьевъ. И такъ, если мы пойдемъ войною на чужой народъ, -- согрѣшимъ. Но всѣхъ болѣе согрѣшитъ тотъ, кто "начинаетъ войну и ведетъ народъ свой на убійство... Отвѣтитъ и народъ, который пустилъ своихъ братій на убой". На допросѣ Филипповъ заявилъ, что "либеральное направленіе проявилось въ немъ весною 1848 г. при чтеніи французскихъ журналовъ, послѣ переворота на западѣ, а сильнѣе оно укоренилось осенью, когда онъ началъ посѣщать собранія у Петрашевскаго {Агентъ, слѣдившій за собраніями у Петрашевскаго (стр. 8, 9, 36) былъ Антонелли, родственникъ Липранди, чиновника министерства внутреннихъ дѣлъ, бывшій студентъ университета. Онъ оставилъ университетъ, по предложенію Липранди, нарочно для того, чтобы примкнуть кт кружку Петрашевскаго и затѣмъ выдать его.}.

Восьмимѣсячное пребываніе въ крѣпости (послѣ ареста въ ночь съ 22 на 23 апрѣля 1849 г.) прекрасно описано Д. Д. Ахшарумовымъ въ его воспоминаніяхъ. Заключеніе это отбывалось имъ при столь тяжелыхъ условіяхъ, какъ совершенное отсутствіе прогулокъ (декабристовъ не выводили гулять даже по берегу Невы), лишеніе въ продолженіи пяти съ половиной мѣсяцевъ свиданій съ родными и переписки съ ними, неимѣніе возможности первое время что-либо читать и все время пользоваться постоянно письменными принадлежностями, весьма грязная обстановка (тараканы, мыши, невозможность стричь волоса), наконецъ запугиваніе при допросахъ смертною казнью. Все это довело Д. Д. до болѣзненнаго упадка духа и крайняго разстройства нервовъ, а это было причиною недостаточной твердости въ показаніяхъ, о которой съ такою искренностью онъ самъ разсказываетъ и которая сказалась и въ другихъ его товарищахъ. Смѣлѣе всѣхъ держалъ себя Петрашевскій, по крайней мѣрѣ до тѣхъ поръ, пока тюремное заключеніе не привело его къ временному психическому заболѣванію. Нѣкоторымъ оправданіемъ откровенности петрашевцевъ на допросахъ является то, что уже въ день ареста они узнали въ III отдѣленіи о томъ, что Антонелли предалъ ихъ. Нужно помнить также, что въ Николаевское время за веоткровенность на допросахъ налагали оковы на руки и ноги, какъ это дѣлали въ крѣпости съ нѣкоторыми декабристами и о чемъ уже былъ возбужденъ вопросъ относительно Спѣшнева {См. доклады о допросахъ петрашевцевъ въ "Русской Старинѣ" 1905 г. No 2, стр. 313. (Къ сожалѣнію они напечатаны съ очень неисправной копіи).}, а декабристовъ, повинныхъ въ упорствѣ, лишали обычной пищи и давали лишь хлѣбъ и воду, такъ что они совершенно ослабѣвали.

Въ высшихъ сферахъ скоро убѣдились, какъ видно изъ записокъ М. А. Корфа, что дѣло петрашевцевъ "отнюдь не имѣло ни такой важности, ни такого развитія, какія въ началѣ придали ему городскіе слухи... Покушеній или приготовленій къ бунту съ достовѣрностью открыто не было... Члены (слѣдственной комиссіи) называли это заговоромъ идей, чѣмъ и объясняли трудность дальнѣйшихъ раскрытій, ибо если можно обнаруживать факты, то какъ же уличать въ мысляхъ, когда онѣ не осуществились еще никакимъ проявленіемъ, никакимъ переходомъ въ дѣйствія" {"Русская Старина" 1900 г. No 5, стр. 279--280.}.

Ахшарумовъ не сообщаетъ подробныхъ свѣдѣній о томъ, къ какимъ наказаніямъ военный судъ приговорилъ всѣхъ его товарищей по дѣлу, такъ какъ при? говоръ былъ въ свое время напечатанъ въ газетахъ {См. "Русскій Инвалидъ" 1849 г. No 276 и "С.-Петер. Вѣдомости" 1849 г. No 287.}, а упоминаетъ лишь о нѣкоторыхъ {Относительно Спѣшнева у автора "Воспоминаній" (стр. 109) вкралась неточность. Спѣшневъ по конфирмаціи государя былъ осужденъ но на 20, а на 10 лѣтъ каторжной работы, вмѣсто 12, предложенныхъ генералъаудиторіаторомъ. О дальнѣйшей судьбѣ Спѣшнева см. мою статейку въ энциклопедическомъ словарѣ Брокгауза и Ефрона.}. Замѣтимъ, что Кашкина генералъ-аудиторіатъ предложилъ, во вниманіе къ его молодости (20 л.), лишивъ всѣхъ правъ состоянія, сослать на житье въ Холмогоры подъ строгій полицейскій надзоръ, но государь назначилъ его рядовымъ въ кавказскіе линейные батальоны.

Превосходное описаніе сцены произнесенія смертнаго приговора всѣмъ подсудимымъ, выведеннымъ на Семеновскій плацъ {Черносвитовъ отдѣлался административною ссылкою. Не было ли у него могущественныхъ покровителей, связанныхъ съ нимъ дѣлами о золотопромышленности?}, представляетъ не только самый замѣчательный эпизодъ воспоминаній Ахшарумова, но и вообще любопытнѣйшія страницы въ литературѣ нашихъ мемуаровъ, тѣмъ болѣе, что никто изъ его товарищей по дѣлу, если не считать нѣсколькихъ строкъ въ "Дневникѣ писателя" Достоевскаго, не описалъ этого ужаснаго момента въ ихъ жизни. Что касается описанія этой сцены въ запискахъ М. А. Корфа {"Русская Старина" 1900 г. Ns 5, стр. 279--280.}, то въ письмахъ ко мнѣ Д. Д. Ахшарумовъ отмѣчаетъ цѣлый рядъ неточностей этого описанія. Такъ, по поводу словъ: "на Семеновскомъ плацу, передъ самымъ валомъ возвышалась нарочно устроенная платформа и на ней три столба" Д. Д. говоритъ: "Платформа (покрытая чернымъ) стояла въ значительномъ отдаленіи отъ вала, который виденъ былъ вдали и на немъ стоялъ народъ. Свободное мѣсто отъ вала, примыкавшаго къ городу до платформы, было очень просторно. Это были мѣста выѣзжавшихъ экипажей; присутствовало было очень много постороннихъ лицъ (военныхъ). Столбы были не на платформѣ, а на землѣ -- саженей на десять и болѣе отъ платформы. Ихъ было не три, но много, очень много и не въ рядъ, а одинъ вслѣдъ за другимъ,-- это мы всѣ видѣли и полагали, что всѣхъ будутъ привязывать. (Столбы были сѣраго цвѣта, какъ ободранные отъ коры дубовые стволы)". Совершенно невѣрно, по словамъ Д. Д. Ахшарумова, и извѣстіе Корфа, что взошедшій на эшафотъ (платформу) священникъ (прежде чѣмъ дать имъ поцѣловать крестъ) поставилъ всѣхъ осужденныхъ на колѣни: "Мы бы вѣроятно и не встали", прибавляетъ Д. Д. Невѣрно также, что "Петрашевскій самъ заковалъ себѣ руки и ноги":, какъ могъ бы онъ самъ заковать себѣ руки? его и не заковывали по рукамъ", говоритъ Ахшарумовъ {О жизни М. В. Буташевича-Петрашевскаго въ Сибири см. въ статьяхъ о немъ: въ моей "Большой Энциклопедіи" подъ редакціей С. Н. Южакова (т. IV, 134--135), и Арефьева въ "Рус. Стар." 1902 г. Отмѣчу, что обѣ даты смерти Петрашевскаго, указанныя въ воспоминаніяхъ Ахшарумова (стр. 17 и 111) не точны: Петрашевскій умеръ не въ 1807 и не въ 1868 г., а 7 декабря 1866 года, 45 лѣтъ отъ роду, и не въ Минусинскѣ, а въ селѣ Бѣльскомъ.}. Ахшарумовъ полагаетъ, что слезы Кашкина, о которыхъ упоминаетъ Корфъ, также вымышлены.

Генералъ-аудиторіатъ предлагалъ сослать Филиппова и Ахшарумова въ каторжныя работы въ рудникахъ на 12 лѣтъ, но государь назначилъ ихъ въ арестанты инженернаго вѣдомства на четыре года, а потомъ въ рядовые на Кавказъ. Однако Ахшарумовъ пробылъ въ арестантскихъ ротахъ въ Херсонѣ не четыре, а полтора года. Этотъ періодъ его жизни подробно описанъ имъ во второй части воспоминаній. Затѣмъ въ 1851 году онъ былъ переведенъ рядовымъ на Кавказъ въ Малую Чечню въ 7-й линейный батальонъ, расположенный въ укрѣпленіи Анкой Сунженской линіи (около десяти миль отъ Владикавказа). Ахшарумовъ принималъ дѣятельное участіе во всѣхъ многочисленныхъ походахъ и экспедиціяхъ этого батальона. Разлученный съ родными, лишенный возможности удовлетворять стремленіямъ къ наукѣ, онъ очень тяготился своею долею и выразилъ свое грустное настроеніе въ стихотвореніи "Тоска по родинѣ" 1858 г., которое начинается такъ:

"Живу я, какъ узникъ, въ селеньи глухомъ,

"Въ ушельѣ Кавказа, средь дикой природы,

"И думаю съ жадной тоскою о томъ,

"Какъ катятся свѣтлыя невскія воды".

Мечты постоянно уносятъ его на сѣверъ, гдѣ красуется "обитель труда и науки святая".

Въ ноябрѣ 1854 г. Ахпіарумова произвели въ унтеръ-офицеры, а въ 1856 г. (послѣ того, какъ онъ, по собственному желанію, былъ переведенъ въ находившійся на театрѣ войны въ азіатской Турціи Виленскій полкъ) -- въ прапорщики. Въ слѣдующемъ году онъ вышелъ въ отставку и, несмотря на свои, 84 года, имѣлъ на столько силы воли и жажды знанія, что поступилъ на медицинскій факультетъ дерптскаго университета, а въ 1858 г. ему дозволили перейти въ петербургскую медико-хирургическую академію. Въ это время съ нимъ познакомился мой братъ Михаилъ, который въ одномъ письмѣ отъ 4 августа 1858 г. писалъ: у В. С. Курочкина въ Муринѣ "познакомился съ семействомъ Ахгаарумовыхъ (съ четырьмя изъ пяти братьевъ). "Старшій (Н. Д.) философъ и писатель, второй (Владиміръ) поэтъ, третій политико-экономъ и хозяинъ, послѣдній -- сотоварищъ Петрашевскаго, сосланный въ арестантскія роты Херсона. Это необыкновенно способный молодой человѣкъ... послѣ каземата крѣпости провелъ два (1 1/2) ужасные года въ Херсонѣ, затѣмъ протянулъ семилѣтнюю (6 л.) солдатскую лямку на Кавказѣ, участвовалъ въ 30 экспедиціяхъ, добился офицерства... вышелъ въ отставку -- для чего бы вы думали? для того, чтобы поступить.... студентомъ въ медицинскую академію... Вотъ какія личности ссылаются у насъ въ Сибирь и въ арестантскія роты. Братья -- образецъ дружбы... Ссыльный Ахшарумовъ", продолжаетъ М. И. Семевскій, "напомнилъ мнѣ другого несчастнаго товарища Петрашевскаго. Проведя 10 лѣтъ въ оренбургскихъ арестантскихъ ротахъ {Тутъ, безъ сомнѣнія, рѣчь идетъ о товарищѣ Ахшарумова по университету, Ханыковѣ, который (вмѣсто 10 лѣтъ работы въ крѣпостяхъ) былъ назначенъ рядовымъ въ оренбургскіе линейные батальоны.}, онъ въ чинѣ прапорщика поступилъ нынѣ въ академію генеральнаго штаба. Третій воротился изъ ссылки для того, чтобы съ жаромъ приняться за литературную работу. Это А. (Н.) Плещеевъ, стихи и повѣсти котораго вы читаете въ "Русскомъ Вѣстникѣ" {Плещеевъ, по лишеніи всѣхъ правъ состоянія, вмѣсто ссылки на поселеніе, былъ назначенъ рядовымъ въ оренбургскіе линейные батальоны.}.

Въ 1862 г. Ахшарумовъ окончилъ съ серебряною медалью курсъ медико-хирургической академіи и сохранилъ объ ней навсегда самое благодарное воспоминаніе. Онъ посвящаетъ ей много страницъ въ своей "Поэмѣ о рожденіи, жизни и смерти человѣка" (1898 г.), изъ которой мы приведемъ слѣдующія строки:

"Пріютъ страдающихъ, обиженныхъ судьбою,

Куда скорбящіе идутъ со всѣхъ сторонъ,

Убѣжище больныхъ и тѣломъ, и душою,

Людей всѣхъ возрастовъ -- дѣтей, мужчинъ и женъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тебя ль не воспою, тобою восхищенный,

Твоею грудію питомецъ я вскормленный!

О, незабвенная навѣки, навсегда,

Обитель мирная науки и труда!" (стр. 29--30).

Въ 1864 г. Ахшарумовъ отправился за границу съ цѣлью дополнить свое медицинское образованіе въ университетахъ берлинскомъ, парижскомъ, вѣнскомъ и пражскомъ. Въ физіологической лабораторіи проф. Дюбуа-Реймона въ Берлинѣ онъ произвелъ изслѣдованіе о дѣйствіи аконитина, которое и напечаталъ въ 1866 г. по-нѣмецки въ спеціальномъ журналѣ, издаваемомъ этимъ профессоромъ. Въ томъ же году онъ представилъ этотъ трудъ въ медико-хирургическую академію на русскомъ языкѣ и защитилъ ее, какъ диссертацію, на степень доктора медицины. Эта работа составляла цѣнный научный вкладъ и цитируется въ сочиненіяхъ по токсикологіи. Затѣмъ Ахшарумовъ служилъ въ петербургскомъ 2-мъ военно-сухопутномъ госпиталѣ, въ одесскомъ карантинѣ, въ каменецъ-подольской городской больницѣ, наконецъ въ Хероонѣ и затѣмъ съ 1873 по 1882 г. въ Полтавѣ въ должности губернскаго врачебнаго инспектора. Въ 1882 г. онъ вышелъ въ отставку.

Во время своей службы и послѣ нея Ахшарумовъ напечаталъ много медицинскихъ работъ, причемъ наиболѣе интересовали его дифтеритъ, холера, оспа, сифилисъ и проституція. По отзыву врача-профессора М. Г. Герценштейна, "своею литературною и общественною дѣятельностью Д. Д. Ахшарумовъ пріобрѣлъ лестную извѣстность среди русскихъ врачей. Не было въ теченіе послѣднихъ лѣтъ ни одного крупнаго общественно-санитарнаго дѣла, на которое онъ бы не отозвался съ особой чуткостью. Занимая многіе годы административную должность въ званіи губернскаго врача-инспектора, Ахшарумовъ всегда выказывалъ себя особеннымъ приверженцемъ земской медицины и въ ея успѣхахъ не только не видѣлъ посягательства на права администраціи, но, по мѣрѣ силъ и возможности, содѣйствовалъ ей въ рѣшеніи многихъ санитарныхъ общественныхъ вопросовъ. Одною изъ симпатичныхъ сторонъ этого общественнаго дѣятеля нужно признать его замѣчательную самостоятельность и твердость въ отстаиваніи своихъ убѣжденій. "Многочисленныя литературныя работы доктора Ахшарумова", продолжаетъ проф. Герценштейнъ, "относятся не только къ различнымъ научнымъ вопросамъ, но еще болѣе касаются общественныхъ темъ. Во всѣхъ своихъ трудахъ онъ обнаруживаетъ широкую эрудицію, чрезвычайно добросовѣстное отношеніе къ мнѣніямъ своихъ противниковъ, никогда не игнорируя ихъ сильныхъ сторонъ и стараясь sine ira et studio всесторонне ознакомиться съ трактуемымъ предметомъ"/ Съ большимъ сочувствіемъ проф. Герценштейнъ относится къ труду Ахшарумова о "Сифилисѣ въ Полтавской губ." и особенно къ его многочисленнымъ работамъ о дифтеритѣ въ той же губерніи, о которыхъ даетъ такой отзывъ: "Это -- образцовыя медико-статистическія изслѣдованія, произведенныя крайне добросовѣстно и всесторонне. Въ общемъ", по свидѣтельству этого ученаго, "дѣятельность Д. Д. оставила широкій и весьма замѣтный слѣдъ въ русской санитарно-общественной литературѣ" {"Критико-біографическій словарь русскихъ писателей и ученыхъ" Венгерова, т. I, 1889 г., стр. 883. Здѣсь перечислена большая часть трудовъ Д. Д. до 1886 г., но не упомянуты слѣдующія, изданныя въ то время: 1) "Болѣзнь злая корча Полтавской губ.", 1881 г. и 2) "Холерныя эпидеміи Полтавской губ. съ 1830 но 1872 г."; 1883 г.}.

Вопросу о проституціи Ахшарумовъ посвятилъ двѣ отдѣльно изданныхъ работы: 1) "Современный взглядъ на санитарное значеніе домовъ терпимости и осмотра проститутокъ" (Полтава, 1886 г.) и 2) "Проституція и ея регламентація". Докладъ "Обществу русск. врачей въ г. Ригѣ" (Рига, 1889 г.), и, кромѣ того, онъ коснулся этого вопроса въ статьѣ "Бытовые вопросы на послѣднемъ съѣздѣ сифилидологовъ", напечатанной въ "Новомъ Словѣ" (1897 г., августъ). Для характеристики взглядовъ Ахшарумова на вопросъ о проституціи приведемъ лишь нѣкоторыя мѣста изъ его статьи.

Ахшарумовъ является горячимъ и убѣжденнымъ защитникомъ ученія аболиціонистовъ, сущность котораго состоитъ въ требованіи отмѣны регламентаціи проституціи. Его побуждаютъ къ этому какъ требованія гуманности, такъ и глубокое убѣжденіе не только въ совершенной нецѣлесообразности, но даже и въ большомъ вредѣ регламентаціи проституціи, по крайней мѣрѣ въ настоящемъ видѣ этой регламентаціи.

Приводя цѣлый рядъ фактовъ относительно того, какъ осуществляется надзоръ за проституціею въ Россіи, Ахшарумовъ спрашиваетъ:

"Какой же результатъ всего этого надзора? Какой можетъ быть результатъ такихъ мѣръ, съ одной стороны не выполняемыхъ по недостатку средствъ и вовсе невыполнимыхъ по непригодности къ тому грубой полицейской агентуры, а съ другой -- столь унижающихъ, оскорбляющихъ женщину въ лицѣ несчастной проститутки?.. Конечно, при... неблагопріятныхъ и, можно сказать, фиктивныхъ, а въ большей части провинціальныхъ городовъ, постыдныхъ условіяхъ осмотра почти по всей Россіи (кромѣ Москвы, -- такъ какъ и въ Петербургѣ въ центральномъ отдѣленіи накопляется до 300 человѣкъ и болѣе на одного врача, который долженъ осмотрѣть ихъ всѣхъ въ теченіе 4-хъ часовъ", т. е. располагая временемъ менѣе одной минуты на каждую), "онѣ не могли принести никакой пользы. Прибавьте къ этому невыполнимость, за недостаткомъ больницъ и мѣстъ въ нихъ, обязательнаго для проститутокъ лѣченія, что... сифилисъ отличается частыми возвратами въ продолженіе многихъ годовъ и самый осмотръ не даетъ гарантіи отъ заразы, такъ какъ... онъ зависитъ отъ остроты зрѣнія и тонкости осязанія изслѣдующаго, то что же останется въ защиту установленнаго надзора? Онъ не только никогда не приносилъ и не приносить никакой пользы, но ложной гарантіей здоровья развратной женщины въ теченіе 46 лѣтъ {Надзоръ за проституціею введенъ въ Россіи въ 1843 г.} онъ привлекалъ къ ней гораздо большее число посѣтителей, чѣмъ къ простой, скрытно ведущей свои дѣла съ немногими мужчинами женщинѣ, а гдѣ больше посѣтителей (такъ какъ мужчины не осматриваются) {Несмотря на предписывающій такой осмотръ циркуляръ 11 ноября 1882 г.}, тамъ, разумѣется, и больше случаевъ зараженія".

Это послѣднее положеніе, т. е. значительно большее зараженіе сифилисомъ въ публичныхъ домахъ, чѣмъ отъ одиночекъ, Ахшарумовъ подтверждаетъ и свидѣтельствомъ нѣкоторыхъ врачей-спеціалистовъ, и статистическими данными, и на основаніи приведенныхъ имъ фактовъ дѣлаетъ такой выводъ: "Публичные дома, сосредоточивающіе въ себѣ заразу, состоящіе въ вѣдѣніи я подъ покровительствомъ правительства, являются позоромъ для государства. Правительство не можетъ гарантировать здоровье проститутки,-- вотъ почему нынѣ существующіе легальные дома проституціи, разсадники заразы сифилиса и разврата, должны быть закрыты". Съѣздъ сифилидологовъ высказалъ въ своихъ резолюціяхъ другое мнѣніе, а именно, что "наибольшую опасность въ отношеніи распространенія сифилиса и венерическихъ болѣзней представляетъ тайная (безконтрольная) проституція, какъ по численности, такъ и по значительному проценту среди нея больныхъ сифилисомъ и венерическими болѣзнями" {"Труды Высоч. разрѣшеннаго съѣзда но обсужденію мѣръ противъ сифилиса въ Россіи", т. II, СІІБ., 1897 г., стр. XVII.}. Когда вопросъ о закрытіи домовъ терпимости былъ поставленъ на съѣздѣ сифилидологовъ (который призналъ необходимость регламентаціи проституціи), то большинство членовъ высказалось противъ этой мѣры въ настоящее время {Въ резолюціи съѣзда сказано: "Дома терпимости принципіально не желательны, но при условіи существующаго надзора они могутъ быть терпимы лишь до улучшенія надзора за проституціей вообще". "Труды съѣзда", т. II, стр. XXI.}, однако, меньшинство на другой день подало особое мнѣніе, подписанное 146 членами {Меньшинство высказалось "отрицательно по вопросу о допущеніи, хотя бы временнаго, существованія въ Россіи домовъ терпимости съ вѣдома и подъ надзоромъ властей, такъ какъ" оно признаетъ "подобныя учрежденія по самому существу безнравственными и нисколько не достигающими цѣли въ борьбѣ съ сифилисомъ". "Труды съѣзда", II. стр. 160.}. Въ подкрѣпленіе своего мнѣнія Ахшарумовъ указываетъ на то, что Германія въ 1871 г. закрыла дома терпимости, въ Австріи они также запрещены, Англія съ 1888 г. отмѣнила всю систему регламентаціи, а въ Америкѣ" (Соединенныхъ Штатахъ) ея никогда не было. "Что касается до всей системы надзора за проституціей)", говоритъ Ахшарумовъ, "то всѣми... одинаково признано, что она вполнѣ неудовлетворительна, и вся организація ея подлежитъ существенному измѣненію". Однако, онъ не отрицаетъ вполнѣ необходимость надзора за проституціей). По его словамъ: "Выработать новую организацію системы" такого надзора "предстоитъ будущему. Въ основаніе ея должны лечь принципы гуманности и всѣ унизительныя отношенія должны быть сняты" {"Новое Слово", 1897 г., августъ, стр. 87--95.}.

Слѣдуетъ признать, мы полагаемъ, справедливымъ мнѣніе, что при рѣшеніи вопроса объ уничтоженіи домовъ терпимости нельзя руководствоваться одними санитарными соображеніями, притомъ же основанными на сомнительныхъ данныхъ о сравнительно большей заболѣваемости отъ одиночекъ. Одного уже того, что эти дома построены на принципѣ физическаго насилія надъ женщинами, которыя обязаны принимать посѣтителей, притомъ нерѣдко въ такомъ количествѣ, что это становится своего рода пыткою, достаточно для того, чтобы высказаться за уничтоженіе этихъ притоновъ, котораго такъ же требуетъ развитіе гуманности, какъ и полнаго, окончательнаго, безъ всякихъ исключеній, уничтоженія тѣлесныхъ наказаній. Что касается будущихъ формъ надзора за проституціею, то мы приведемъ мнѣніе по этому вопросу сторонника аболиціонизма, доктора Блашко, автора книги "Syphilis und Prostitution".

Онъ утверждаетъ, что при современномъ капиталистическомъ строѣ "полное оздоровленіе проституціи" относится къ области утопіи. "Но, кое чего можно было бы, пожалуй, достичь отдѣленіемъ санитарной полиціи отъ полиціи нравовъ, отмѣной всей регламентаціи и списковъ, и упраздненіемъ періодическихъ осмотровъ". Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ предлагаетъ предоставить всѣмъ заболѣвшимъ сифилисомъ женщинамъ и дѣвушкамъ возможность добровольнаго лѣченія, не связаннаго ни съ какими полицейскими хлопотами. Онъ допускаетъ принудительный осмотръ лишь для тѣхъ лицъ обоего пола, которые: "1) подозрѣваются въ распространеніи заразы, 2) обвиняются въ преступленіи противъ нравственности и особенно для тѣхъ, 3) кто своимъ гнуснымъ поведеніемъ нарушаетъ общественное благонравіе... Если дѣвушка оказывается больной", то "общество заинтересовано въ томъ, чтобы подвергнуть ее принудительному лѣченію, а по выходѣ изъ больницы -- періодическимь осмотрамъ по усмотрѣнію врача". Но гораздо важнѣе тѣ средства, которыми можно бороться противъ самаго существованія проституціи. "Если бы удалось", говоритъ д-ръ Блашко, "увеличить потребительную силу народа, поднять его благосостояніе, а этимъ самымъ понизить его средній брачный возрастъ, улучшить экономическое и правовое положеніе женщины, что вызвало бы, въ свою очередь, болѣе приличное отношеніе къ ней со стороны мужчины, если бы удалось все это провести въ жизнь, то первый и самый важный шагъ былъ бы сдѣланъ... Свобода союзовъ, покровительство внѣбрачнымъ дѣтямъ, устройство хорошихъ квартиръ для семейныхъ и холостыхъ рабочихъ, борьба противъ алкоголизма, облагораживаніе народныхъ нравовъ путемъ сокращенія рабочаго дня и увеличенія часовъ для отдыха, хорошія, доступныя книги, устройство читаленъ, народныхъ театровъ, содѣйствіе развитію спорта,-- всѣ эти и многія другія подобныя средства, способствующія повышенію экономическаго, умственнаго и нравственнаго уровня народа, вотъ вѣрный путь къ уменьшенію спроса на проституцію, а слѣдовательно и предложенія ея" {Д-ръ А. Блашко. "Проституція начала XX вѣка". "Современная библіотека", изд. Малыхъ, No 26, стр. 40--46.}.

И въ Россіи постепенно возрастаетъ число сторонниковъ аболиціонизма, столь горячо защищаемаго Ахшарумовымъ. Въ иномъ положеніи находится вопросъ объ оспопрививаніи, противникомъ котораго онъ является и которому онъ посвятилъ двѣ работы: 1) "Записка объ оспопрививаніи, читанная въ засѣданіи 16-го сент. 1883 г. 2-го съѣзда земскихъ врачей Полтавской губ." (Полтава, 1884 г.) и 2) "Оспопрививаніе, какъ санитарная мѣра" (Вольскъ, 1901 г.). Число противниковъ оспопрививанія весьма не велико.

Живя въ Полтавѣ, Ахшарумовъ создалъ тамъ Общество врачей, котораго былъ сначала предсѣдателемъ, а потомъ почетнымъ членомъ. Въ 1888 г. Д. Д. переѣхалъ на жительство въ Ригу, гдѣ также состоялъ одно время предсѣдателемъ Общества русскихъ врачей и читалъ публичныя лекціи (съ благотворительными цѣлями) по исторіи эпидемій {Въ 1900 г. Ахшарумовъ издалъ въ Полтава книгу: "Чума послѣднихъ годовъ XIX столѣтія (1894--1900 г.).}. Въ Ригѣ Д. Д. частенько хворалъ и былъ сильно потрясенъ смертью своего друга И. М. Дебу (+ 19-го декабря 1890 г.), свиданія съ которымъ при поѣздкахъ въ Петербургъ и въ имѣніе, которое Дебу купилъ незадолго до смерти, доставляли ему большую отраду. Сообщая мнѣ о смерти своего друга, Д. Д. писалъ: "Извѣстіе это меня тяжко огорчило. Хотя я и зналъ, что болѣзнь его серьезна, но онъ переносилъ ее, и мы надѣялись еще пожить хоть нѣсколько лѣтъ вмѣстѣ,-- теперь эта надежда рушилась, и я остался одинокимъ. Изъ нашихъ петрашевцевъ остались теперь Плещеевъ, Кашкинъ и Момбелли, но съ ними я мало знакомъ, а Дебу былъ для меня самый близкій человѣкъ, и мы шли всю жизнь вмѣстѣ. Не знаю, какъ буду я жить теперь чувствуя себя вполнѣ одинокимъ и какъ бы безпомощнымъ... Смерть Дебу погрузила меня въ глубокую тоску и уныніе". Тѣмъ не менѣе, говоря вообще, Д. Д. отличается большимъ запасомъ жизненной энергіи. Не разъ писалъ онъ мнѣ: "Хотѣлось бы еще пожить, -- меня многое интересуетъ въ жизни, очень многое".

Вслѣдствіе своей отзывчивости къ общественнымъ нуждамъ, своей необыкновенной гуманности, своей кристальной честности Д. Д. Ахшарумовъ вездѣ возбуждалъ къ себѣ глубокое уваженіе и горячее сочувствіе. Такъ было и въ Ригѣ, и потому естественно, что, когда его знакомые и почитатели задумали отпраздновать 14-го мая 1893 г. достиженіе имъ 70-ти-лѣтія, то это чествованіе... приняло характеръ внушительнаго общественнаго празднества": были прочитаны адресы отъ знакомыхъ и почитателей, отъ рижскихъ русскихъ врачей, отъ учащейся молодежи и отъ мѣстнаго научнотехническаго кружка. Получены были привѣтственныя телеграммы отъ В. А. Манассеина, проф. Мержеевскаго и многихъ другихъ лицъ. Докторъ Шепилевскій указалъ въ своей рѣчи на научныя заслуги Д. Д., на широкую постановку всѣхъ вопросовъ, которые онъ разрабатывалъ: "во всѣхъ своихъ общественно-санитарныхъ изслѣдованіяхъ Д. Д. всегда былъ поборникомъ самыхъ строгихъ требованій гигіены не только тѣла, но и души; въ нераздѣльности этихъ требованій онъ видитъ единственное спасеніе отъ общественно санитарныхъ золъ". Другой ораторъ, М. И. Ларіоновъ, подчеркнулъ благодѣтельный примѣръ, который даетъ неутомимый и въ старческіе годы работникъ молодому поколѣнію. Въ заключеніе юбиляра снесли на рукахъ внизъ по лѣстницѣ и усадили въ карету {"Врачъ" 1893 г. No 28, стр. 803--804. Портретъ Д. Д. былъ помѣщенъ во "Врачѣ" 1893 г. No 31, стр. 875.}.

Глубокое уваженіе и горячее сочувствіе всѣхъ лицъ, знающихъ его лично или почитающихъ его научную дѣятельность, проявившіяся при празднованіи юбилея Д. Д., не могли не поддержать его энергію. Это сказывалось, напр., въ такомъ фактѣ, какъ личное участіе его (на 74-мъ году жизни) въ сифилидологическомъ съѣздѣ въ Петербургѣ, въ январѣ 1897 г., результатомъ котораго со стороны Д. Д. явилась цитированная статья въ "Новомъ Словѣ". Посѣщенія собраній съѣзда не прошли ему, однако, даромъ: Живя въ Петербургѣ, онъ писалъ мнѣ (26-го янв. 1897 г.): "Послѣ съѣзда заболѣлъ... 7 дней, утромъ отъ 10-ти до 3-хъ часовъ и вечеромъ отъ 8-ми до 12-ти ночи, крайне утомили меня. Помѣщеніе просто невозможное -- залъ душный (гдѣ человѣкъ 500 народа) и затѣмъ корридоры и комнаты совсѣмъ холодныя. Я принималъ горячее участіе въ этомъ съѣздѣ и раньше конца уйти не могъ, за то теперь въ лихорадочномъ состояніи". Въ этомъ же письмѣ Д. Д. говоритъ: "замѣчательно, что всѣ редакціи получили запрещеніе печатать о съѣздѣ, помимо цензора, самого Р.! Теперь, вѣроятно, уже можно печатать. Они очень озлоблены и боятся распространенія аболиціонизма, вредный образъ мыслей" сторонниковъ котораго "(упраздненіе публичныхъ домовъ!) проявился на съѣздѣ въ значительной степени".

Послѣ того, какъ его сынъ окончилъ курсъ въ рижскомъ политехникумѣ, Д. Д. покинулъ Ригу и нѣсколько позднѣе поселился въ Полтавѣ. Несмотря на нерѣдкія болѣзни, вызвавшія въ 1899 г. тяжелую операцію, Д. Д. не оставлялъ научной дѣятельности, и въ октябрѣ того же года предпринялъ поѣздку въ Кременчугъ для спеціальнаго медицинскаго доклада въ Обществѣ кременчугскихъ врачей, почетнымъ членомъ котораго онъ состоитъ съ 1898 г. Въ докладѣ этомъ, по свидѣтельству мѣстнаго органа печати, Д. Д. "выказалъ многостороннюю эрудицію, а въ послѣдующихъ дебатахъ замѣчательную свѣжесть и гибкость ума и неослабѣвающій интересъ къ научнымъ вопросамъ", несмотря на свои 76 лѣтъ. Докладъ возбудилъ большой интересъ и признательность товарищей Ахшарумова по Обществу {"Полтавскія Губ. Вѣдом." 1899 г. No 232, 28 окт. Въ 1904 г. въ нѣмецкомъ медицинскомъ журналѣ (Therapeutische Monatshefte, No 1) Д. Д. напечаталъ статью "О возможности успѣшнаго противодѣйствія старческой глухотѣ, зависящей отъ измѣненій слизистыхъ оболочекъ, выстилающихъ полости и каналы внутренняго уха", русскій оригиналъ которой былъ напечатанъ во "Врачебномъ Вѣстникѣ", 1904 г., No 8. Статья эта переведена на англійскій языкъ въ одномъ журналѣ, издаваемомъ въ Нью-Іоркѣ.}. Черезъ полгода Д. Д. вновь съѣздилъ въ Кременчугъ на юбилей одного извѣстнаго въ медицинскомъ мірѣ общественнаго дѣятеля-врача.

Въ 1902 г. Ахшарумова постигла новая болѣзнь: вслѣдствіе ушиба за годъ передъ тѣмъ въ вагонѣ правой руки, у него обнаружилось страданіе двухъ суставовъ средняго пальца, вызвавшее необходимость его отнятія. Операція была сдѣлана въ Харьковѣ, и вскорѣ Д. Д., желая работать надъ продолженіемъ своихъ "Воспоминаній", сталъ привыкать писать безъ средняго пальца правой руки, и скоро писалъ такимъ же твердымъ почеркомъ, какъ и прежде.

Несмотря на нерѣдкія болѣзни, на всѣ злоключенія физическія, а также и матеріальныя, иногда невольно чувствуя упадокъ духа, особенно въ виду тѣхъ тревогъ, которыя ему пришлось пережить по поводу печатанія его воспоминаній, о чемъ будетъ рѣчь ниже, Д. д., все же не утрачивалъ дѣятельнаго отношенія къ жизни. Въ 1893 г. (послѣ того, какъ ему исполнилось 70 лѣтъ) онъ писалъ мнѣ:" Здоровье... плохо, но все же не теряю надежды, бодрюсь, сколько могу, лечу себя и дѣлаю все, что въ моей власти, чтобы уберечь силы и продлить жизнь, которая кажется мнѣ, съ болѣе старыми годами, еще болѣе интересною". А какою душевною молодостью вѣетъ отъ слѣдующихъ строкъ письма ко мнѣ въ 1896 г. Д. Д., въ то время почти 73-лѣтняго старика: "Чѣмъ старше человѣкъ, чѣмъ дольше живетъ, тѣмъ все, болѣе задумывается о самыхъ существенныхъ вопросахъ жизни, и, предаваясь усиленно размышленіямъ о смыслѣ нашей жизни, онъ впадаетъ часто въ религіозный бредъ. Примѣры тому мы видимъ въ нашихъ писателяхъ (Толстой, Гоголь, отчасти Достоевскій), а изъ обыденныхъ людей, безъ сомнѣнія, таковыхъ множество -- предавшихся хожденію по подворьямъ и пропавшихъ для общества! Не думаю, чтобы со мной что либо подобное могло случиться: я слишкомъ люблю жизнь и проникнутъ ненавистью ко всякой рутинѣ".

Здравствующій и понынѣ Д. Д. (ему скоро исполнится 82 года) вынужденъ обстоятельствами жить по прежнему въ Полтавѣ, хотя онъ и стремится перебраться въ другое мѣсто: для его широкихъ умственныхъ интересовъ тѣсно тамъ; ему хотѣлось бы жить въ городѣ "болѣе оживленномъ". Въ 1901 году, онъ указывалъ мнѣ на то, что интересуясь, какъ врачъ, кромѣ общей литературы, и спеціально медицинскою, онъ страдаетъ въ Полтавѣ отъ отсутствія большихъ библіотекъ: "я чувствую въ этомъ отношеніи научный голодъ ", писалъ онъ мнѣ. Едва ли многимъ удается сохранить такую горячую любовь къ наукѣ въ столь преклонные годы!

Говоря о послѣднихъ двадцати годахъ жизни Д. Д. мы не говорили еще вовсе о его работѣ надъ однимъ трудомъ, который всего болѣе занималъ его, но вмѣстѣ съ тѣмъ вызывалъ и болѣе всего треволненій: мы разумѣемъ его "Воспоминанія". Первыя строки ихъ были написаны въ 1870 г., но вернуться къ этой работѣ, на которую авторъ смотрѣлъ какъ на свой долгъ, онъ былъ въ состояніи лишь чрезъ 14 лѣтъ. Большою нравственною поддержкою при продолженіи "Воспоминаній" послужилъ для Д. Д. тотъ горячій интересъ, который обнаружилъ къ нимъ В. В. Лесевичъ, переселившійся изъ Сибири въ Полтаву, гдѣ и познакомился съ Д. Д. Въ мартѣ 1885 г. та часть "Воспоминаній", которая посвящена участію автора въ кружкѣ петрашевцевъ, тюремному заключенію и описанію слѣдствія, суда и произнесенія приговора, была уже окончена.

Не разсчитывая на возможность напечатанія своихъ "Воспоминаній" при жизни, Д. Д. отдалъ рукопись написанной имъ первой части редактору "Русской Старины", М. И. Семевскому, съ условіемъ напечатать ее лишь послѣ его смерти. Тѣмъ не менѣе въ январской книжкѣ этого журнала за 1887 г. должна была появиться въ свѣтъ статья, подъ заглавіемъ "Воспоминанія одного изъ заключенныхъ въ 1849 г.", имя автора которыхъ было обозначено тремя звѣздочками. Это была первая часть воспоминаній Д. Д., кромѣ описанія знаменитой сцены на Семеновскомъ плацу. Редакторъ такимъ образомъ нарушилъ волю Д. Д.; оправдать этого, конечно, нельзя, но нѣкоторымъ извиненіемъ тому насилію, которое М. И. Семевскій учинилъ надъ авторомъ, былъ живой интересъ воспоминаній и желаніе доставить читателямъ своего журнала удовольствіе прочесть ихъ. Еще за нѣсколько мѣсяцевъ до выхода въ свѣтъ январской книги 1887 г. братъ говорилъ мнѣ, что скоро у него появится произведеніе очень большого интереса, но дѣлалъ секретъ изъ того, чѣмъ онъ думаетъ порадовать публику. Однако надежды редактора "Русской Старины" не осуществились: книжка журнала была задержана, и воспоминанія Д. Д. вырѣзаны изъ нея. Ахшарумовъ былъ глубоко взволнованъ этимъ нарушеніемъ своей воли и потребовалъ рукопись "Воспоминаній** обратно. По смерти М. И. Семевскаго въ 1892 г., въ архивѣ редакціи оказалась еще копія воспоминаній, которую Д. Д. чрезъ своего брата, романиста Н. Д., вытребовалъ оттуда и при томъ, чрезъ Литературный Фондъ, такъ сказать оффиціально, заявивъ редакціи о своемъ нежеланіи, чтобы воспоминанія его были когда либо напечатаны въ "Русской Старинѣ". Возвращая копію "Воспоминаній", тогдашній редакторъ журнала, H. К. Шильдеръ сказалъ:, я просидѣлъ надъ нею, не отрываясь, всю ночь"; но вмѣстѣ съ тѣмъ высказалъ мысль о невозможности напечатать ее при тогдашнихъ цензурныхъ условіяхъ.

Послѣ инцидента 1887 г., отчаявшись въ возможности напечатать свои воспоминанія при.жизни, Д. Д. сначала лишь изрѣдка находилъ въ себѣ силу воли продолжать ихъ. Въ началѣ 1900 года я возбудилъ вопросъ о томъ, не попробовать ли напечатать ихъ въ "Вѣстникѣ Европы". Д. Д. былъ очень обрадованъ моимъ письмомъ, но отнесся довольно скептически къ возможности осуществленія этого предположенія. Онъ находилъ, употребляя въ этомъ письмѣ термины нѣкогда столь дорогого ему фурьеризма, что, хотя со времени первой попытки прошло много лѣтъ (13), "мы мало ушли впередъ съ тѣхъ поръ и mouvement ascendant (Fourier) въ долгомъ ходѣ прогресса человѣческой жизни еще не выдвинулось восходящею, выступающею дугою надъ уровнемъ послѣдняго ея пониженія. Я живу только надеждою (безъ надежды не можетъ жить человѣкъ) на лучшее, но я, до вашего послѣдняго письма, не считалъ возможнымъ при жизни моей напечатаніе моихъ записокъ и присвоилъ уже имъ названіе "посмертныхъ". Далѣе Д. Д. писалъ: "если редакція "Вѣстника Европы" напечатаетъ ихъ, это будетъ для меня какъ бы снятіе крышки, захлопнувшей мои лучшія жизненныя дѣла; я ободрюсь, сосредоточусь вновь мыслями и можетъ быть возымѣю смѣлость спуститься вновь въ глубокія катакомбы и извлечь оттуда отцвѣтающіе въ моей памяти все болѣе образы и звуки давно прошедшаго... Мнѣ рано еще умирать, хочется жить и еще есть во мнѣ горячія желанья и неоконные задуманные труды@.

Однако дѣло печатанія мемуаровъ пошло не совсѣмъ гладко: редакція "Вѣстника Европы" первоначально усомнилась въ возможности напечатанія записокъ Ахшарумова,, при всемъ интересѣ ихъ содержанія^, и полагала, что легче будетъ помѣстить ихъ въ какомъ-нибудь спеціальномъ историческомъ изданіи. Послѣ этого я думалъ было издать "Воспоминанія" Д. Д. прямо отдѣльною книгою, безъ предварительной цензуры, но счелъ это по тогдашнимъ цензурнымъ условіямъ рискованнымъ, и рукопись Ахшарумова была вновь передана мною въ іюнѣ 1900 г. въ редакцію "Вѣстника Европы" съ просьбою напечатать ихъ въ возможно полномъ видѣ. Прошло однако не мало времени, пока наступилъ удобный моментъ для печатанія, воспоминаніи", и авторъ, въ письмахъ ко мнѣ, выражалъ даже опасеніе что ему не удастся дожить до этого времени. Благопріятнымъ прецедентомъ для появленія въ свѣтъ записокъ Ахшарумова было напечатаніе въ сборникѣ въ честь H. К. Михайловскаго .На славномъ посту** (1900 г.) моей большой статьи о петрашевцахъ, и въ половинѣ сентября 1901 г. я получилъ извѣстіе, что въ ноябрской книжкѣ "В. Е." появится начало "Воспоминаній" Ахшарумова, при чемъ высказывалась неувѣренность въ томъ, не замедлитъ ли это выходъ въ свѣтъ книжки. Однако судьба на этотъ разъ пощадила автора, и первая часть его воспоминаній появилась въ двухъ книжкахъ одного изъ наиболѣе уважаемыхъ журналовъ. Затѣмъ въ 1903 г. въ Бреславлѣ вышелъ нѣмецкій переводъ первой части "Воспоминаній" Ахшарумова, сдѣланный съ полной рукописи автора подъ его редакціею {Dr. Achsrharumow. Memoirvn. Breslau. 1903, VIII -- 221 s. Ранѣе въ 1902 г., этотъ переводъ появился въ одномъ нѣмецкомъ журналѣ, Авторъ радовался, что наша иностранная цензура пропустила его, ничего не замазавъ въ текстѣ; пропущено было также и отдѣльное изданіе на нѣмецкомъ языкѣ.} съ небольшимъ предисловіемъ, гдѣ были сообщены главнѣйшіе факты жизни автора.

Однако треволненія, связанныя съ печатаніемъ первой части воспоминаній Ахшарумова, далеко не ограничились всѣмъ указаннымъ выше. Задумавъ отдѣльно издать эту часть своего труда, авторъ не рѣшился печатать ее безъ предварительной цензуры, не желая рисковать своими скудными средствами, и потому, въ апрѣлѣ 1902 г., чрезъ одного родственника, представилъ ее въ с.-петербургскій цензурный комитетъ. Цензоръ, которому было поручено разсмотрѣніе представленнаго оригинала, продержалъ его 7 мѣсяцевъ, все обѣщая пропустить, воспоминанія", и въ концѣ концовъ положилъ такую резолюцію: " Въ рукописи автора хотя и нѣтъ ничего предосудительнаго, но всякія воспоминанія петрашевца, хотя бы и самыя невинныя, считаю неудобнымъ распространять въ народѣ дешевымъ изданіемъ, а потому полагаю допустить изданіе въ ограниченномъ числѣ экземпляровъ (200) безъ права продажи". Родственникъ Д. Д. Ахшарумова жаловался на положенную цензоромъ резолюцію въ Главное Управленіе по дѣламъ печати и просилъ снять это ограниченіе. Главное управленіе не только не исполнило этой просьбы, но совершенно не разрѣшило изданія рукописи. Оригиналъ былъ возвращенъ родственнику автора, со взятіемъ подписки, что онъ не будетъ болѣе просить о дозволеніи его печатанія. Однако на рукописи сохранилось разрѣшеніе печатать ее въ 200 экземплярахъ. Исключивъ изъ нея нѣкоторыя сомнительныя мѣста, авторъ напечаталъ ее въ типографіи г. Вольска (Саратовской губ.), гдѣ онъ гостилъ у своего сына. Книжка эта подъ заглавіемъ "Д. Д. Ахшарумовъ. Изъ моихъ воспоминаній 1849 г." (113 стр.) была отпечатана въ 200 экземплярахъ съ цензурною помѣткою:, печатать не болѣе 200 экземпляровъ и не для продажи. Дозволено цензурою С.-Петерб. 7 сентября 1902 г." Печатаніе было окончено въ августѣ 1903 г. и послано въ петербургскій цензурный комитетъ для полученія разрѣшенія на выпускъ изданія, но до марта 1904 г. никакого отвѣта получено не было. Когда справились въ цензурномъ комитетѣ, онъ сослался на подписку, данную родственникомъ автора (безъ его полномочія), которую тотъ далъ лишь потому, что полагалъ невозможнымъ и крайне убыточнымъ для автора печатаніе воспоминаній въ столь незначительномъ количествѣ. Въ апрѣлѣ 1904 г. Д. Д. послалъ подробное прошеніе въ Главное Управленіе по дѣламъ печати, гдѣ просилъ разрѣшенія получить изъ типографіи напечатанные экземпляры и дозволенія издать ту же книгу безъ ограниченія числа экземпляровъ и права продажи, однако въ августѣ того же года получилъ извѣщеніе, что напечатанные 200 экз. разрѣшено выпустить изъ типографіи безъ права продажи, что же касается ходатайства о разрѣшеніи издать эту книгу въ непродолжительномъ времени безъ ограниченія числа экземпляровъ, то оно было признано неподлежащимъ удовлетворенію. Таковы были огорченія, связанныя съ печатаніемъ воспоминаній для автора, доживавшаго тогда восьмой десятокъ лѣтъ. Въ ноябрѣ 1904 г. Д. Д. написалъ по этому дѣлу новое письмо къ начальнику по дѣламъ печати, и на этотъ разъ очень скоро получилъ отвѣтъ, что его рукопись, подъ заглавіемъ "Изъ моихъ воспоминаній 1849 г." разрѣшена къ печати "безъ всякихъ органиченій". Такимъ образомъ прошло 14 лѣтъ со времени первой попытки редакціи "Русской Старины* напечатать эти воспоминанія до появленія ихъ въ "Вѣстникѣ Европы" и 17 лѣтъ до разрѣшенія ихъ къ отдѣльному изданію безъ ограниченій.

Но даже этимъ не покончились злоключенія Ахшарумова съ его воспоминаніями. Мы видѣли, что онъ употребилъ всѣ усилія, чтобы послѣ инцидента 1887 г. оградить себя отъ печатанія его воспоминаній въ "Русской Старинѣ*: какъ мы уже сказали, оригиналъ и копія рукописи были взяты изъ редакціи журнала и, при посредствѣ Литературнаго фонда, было заявлено редакціи отъ имени автора запрещеніе печатать его произведеніе. И вотъ, въ сентябрской книжкѣ "Русской Старины* 1903 г. была перепечатана, да еще съ цензурными сокращеніями, часть того, что было когда то помѣщено въ "Русской Старинѣ" 1887 г., но не появилось въ свѣтъ по цензурнымъ причинамъ и что гораздо полнѣе уже было напечатано въ "Вѣстникѣ Европы" въ 1901 г. Нельзя, конечно, сомнѣваться въ томъ, что редакторъ этого журнала, академикъ Н. Ѳ. Дубровинъ, погрѣшилъ противъ литературныхъ правъ Ахшарумова не по злому умыслу, а по невѣдѣнію: найдя вырѣзанный цензурою печатный экземпляръ воспоминаній Д. Д. въ архивѣ редакціи, онъ захотѣлъ эксплоатировать интересный матеріалъ, произведя въ немъ нѣкоторыя цензурныя урѣзки. Но не характерно ли, что редакторъ "Русской Старины" не зналъ, что мемуары, вызвавшіе уже не мало, отзывовъ въ печати, недавно появились въ столь извѣстномъ и распространенномъ журналѣ, какъ "Вѣстникъ Европы". Это можно объяснить только тѣмъ, что покойный академикъ былъ обремененъ слишкомъ большимъ количествомъ работы вслѣдствіе стремленія къ совмѣстительству многихъ должностей. Д. Д. Ахшарумову пришлось вновь протестовать противъ нарушенія его литературныхъ правъ, и перепечатка его произведенія въ "Русской Старинѣ" была прекращена.

Напечатаніе его воспоминаній о 1849 г. въ Вѣстникѣ Европы" дало Ахшарумову силы для описанія его пребыванія въ арестантскихъ ротахъ, и эта часть его труда была напечатана въ "Мірѣ Божьемъ* (1904 г. NoNo 1--3).

Для настоящаго изданія вторая часть "Воспоминаній" дополнена авторомъ, а первая печатается безъ измѣненій съ непоступившаго въ продажу изданія 1903 г. Отъ вниманія къ этому труду читающей публики будетъ зависѣть, найдетъ ли въ себѣ силы глубокоуважаемый авторъ описать и время своей солдатской службы на Кавказѣ. Мы не сомнѣваемся, что эти мемуары будутъ имѣть широкое распространеніе, такъ какъ наше образованное общество всегда обнаруживало величайшій интересъ къ воспоминаніямъ людей, пострадавшихъ за свои убѣжденія.

В. Семевскій

Изъ моихъ воспоминаній.

Воспоминанія былого лежатъ у меня на сердцѣ. Принимаясь за эти строки, я исполняю мое давное желаніе, которое откладывалъ все въ ожиданіи болѣе покойнаго времени, но оно не настаетъ! Ожиданія человѣка вообще рѣдко исполняются, а какія-то обстоятельства непредвидѣнныя, какъ бы случайныя, ворочаютъ жизнью. До сихъ поръ (1870) у меня нѣтъ ни времени достаточно свободнаго, ни уголка спокойнаго и уединеннаго, гдѣ бы могъ я предаться давно интересующему меня труду. Занятія мои и отдыхи всѣ безпрестанно прерываемы,-- они производятся урывками. Иногда, однако же, выпадаютъ болѣе покойные дни, въ которые, вспоминая прошедшую жизнь мою, я невольно удивляюсь, какъ все измѣнилось и приняло совсѣмъ иной видъ по отношенію къ прошедшему, какъ могла произойти столь большая перемѣна, послѣ пережитаго уже мною! Это прожитое мною не представляетъ чего-либо особеннаго, но на долю мою выпали тяжелые, очень тяжелые годы.

Воспоминанія былого лежатъ у меня на сердцѣ.

I.

Жизнь моя текла мирно и покойно до двадцатипятилѣтняго возраста, когда я былъ, въ одинъ день, по обстоятельствамъ, почти отъ меня независѣвшимъ, лишенъ свободы и заключенъ безвыходно въ одинокое жилище, отдѣленное снутри толстою, окованною желѣзомъ, дверью и снаружи желѣзною рѣшеткою у окна. Это было въ Петербургѣ, въ 1849 году, въ концѣ апрѣля, когда начинали зеленѣть деревья. Я помню этотъ день: поздно вечеромъ стемнѣло, я ѣхалъ отъ Цѣпного моста въ каретѣ, не зная куда меня везутъ. Мосты на Невѣ были разведены и объѣздъ былъ долгій. Я былъ въ легкой одеждѣ теплаго весенняго дня, и мнѣ было свѣжо,-- жутко и тяжело на душѣ. Послѣ продолжительной ѣзды, черезъ Васильевскій островъ, Тучковъ мостъ и Петербургскую сторону, карета въѣхала крѣпость и остановилась. Было совершенно темно. Въ сопровожденіи двухъ человѣкъ я переходилъ какой-то мостикъ и за нимъ темные своды; потомъ введенъ былъ въ корридоръ полуосвѣщенный; въ корридорѣ передо мною отворилась толстая дверь въ боковую темную комнату, -- мнѣ предложили въ нее войти: темнота, спертый воздухъ, неизвѣстность, куда я вошелъ, произвели на меня потрясающее впечатлѣніе; я потребовалъ свѣчу. Желаніе мое было исполнено сейчасъ же, и я увидѣлъ себя въ маленькой, узкой комнатѣ, безъ мебели, -- у стѣны стояла кровать, накрытая одѣяломъ сѣраго солдатскаго сукна, табуретка и ящикъ. Затѣмъ мнѣ предложено было раздѣться совершенно и надѣть длинную рубашку изъ грубаго подкладочнаго холста и изъ такого же холста сшитые, высокіе, выше колѣнъ, чулки. Мнѣ указали на туфли и на халатъ изъ сѣраго сукна. Платье мое и всѣ вещи, бывшіе на мнѣ, были у меня взяты. По просьбѣ моей оставлена была у меня только моя холодная шинель. Затѣмъ, зажжена была на окнѣ какая-то свѣтильня, висящая съ края глинянаго блюдечка; свѣча унесена, дверь захлопнулась на ключъ и я остался одинъ въ полумракѣ, въ изумленіи и въ страхѣ отъ того, что со мною случилось. Я сидѣлъ на кровати, смотря на тяжелую дверь, въ которой нѣсколько секундъ еще ворочался ключъ, запиравшій меня, потомъ слышны были шаги уходившихъ людей и гремѣвшая связка большихъ ключей.

Смутное чувство убійственной* тоски, мрачныя зловѣщія предчувствія овладѣли мною, -- мнѣ казалось я стою на порогѣ конца моей жизни; нѣсколько минутъ я былъ безъ мысли, какъ бы ошеломленный ударомъ въ голову. Опомнившись нѣсколько, я сталъ осматриваться, но обстановка вся была столь мала и отвратительна, что я вновь погрузился въ свои мысли: "неужели это и конецъ моей жизни", думалъ я. Причина, подвергшая меня заключенію, была мнѣ извѣстна; я былъ, въ то время, совершенный юноша, несмотря на мой 2 J-лѣтній возрастъ, мечтающій, увлекающійся, исполненный горячихъ и несбыточныхъ желаній, то болѣзненно оживленный, то такъ же быстро упадающій духомъ. На душѣ не было ни угрызенія совѣсти, ни преступленія. Мысли убійства, насилія были мнѣ вовсе незнакомы; я смотрѣлъ на жизнь съ своей идеальной точки зрѣнія и вовсе не зналъ, не умѣлъ различать людей, а въ размышленіяхъ моихъ стремился найти истинный путь ко всеобщему благу человѣчества,-- и вотъ, какъ государственный преступникъ, за эти помышленія мои былъ я обвиненъ и заключенъ въ казематъ. Въ головѣ моей толпились различныя мысли и чувства: невозможность оправдаться, строгость закона, страхъ заключенія и слухи, распространенные въ народѣ объ ужасахъ жизни въ сырыхъ, холодныхъ казематахъ, -- все это вмѣстѣ слилось въ смутное ощущеніе, объявшее меня внезапно. Я осматривалъ въ потемкахъ жилище мое и видѣнное мною поражало меня своей мрачной пустотой, и халатъ, на мнѣ надѣтый, былъ заношенный, мѣстами изорванный, изъ солдатскаго сѣраго сукна. Въ комнатѣ было одно окно, большое. Вдвинувъ ноги въ широкія старыя туфли, я всталъ съ кровати, на которой неловко было сидѣть -- я скатывался съ нея. Мысли перебивались въ головѣ, то осматривалъ я жилище, то стоялъ вновь въ раздумьи. Боковую часть стѣны, справа отъ двери, составляла печь, затапливающаяся снаружи -- изъ корридора; видъ печи былъ мнѣ утѣшителенъ. Моя шинель была единственнымъ остаткомъ отъ жизни моей, кромѣ моего собственнаго тѣла. Я сбросилъ съ себя на полъ грязный халатъ и надѣлъ мою шинель. Подойдя къ окну, я былъ пораженъ видомъ мрачнаго свѣтильника моей комнаты: это былъ какой-то черепокъ въ видѣ плошки, съ края которой висѣлъ кончикъ свѣтильни; застывшая сальная масса наполняла его. Не зная куда пріютиться, -- и въ мысляхъ моихъ и въ жилищѣ моемъ,-- я заплакалъ и сталъ молиться; нѣсколько минутъ стоялъ я на колѣняхъ и горько плакалъ, опустившись на полъ. Мнѣ вспоминались потерянные дни свободы и домъ родной, -- братья, сестра, старушка тетушка и всѣ близкіе нашему семейству.-- Казалось мнѣ, всѣ они стояли, обступивъ меня, и, смотря на меня съ жалостью, плакали надо мною, какъ надъ погибшимъ.

-----

Прошло 14 лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ написалъ я эти строки, въ Курской губерніи, въ селѣ Ивнѣ, въ 1870 году, въ апрѣлѣ мѣсяцѣ, а теперь 1884 годъ, 20 сентября и поздній часъ ночи. Я принялся за этотъ трудъ по просьбѣ и настоянію покойной жены моей, имѣя въ виду продолжать его настойчиво, но злоба жизни слишкомъ велика; бѣгомъ бѣжишь все озабоченный куда-то безъ возможности остановиться. Хочу писать по какому-то чувству долга, такъ какъ судьба моя была общая со многими людьми, и пережитое нами, почти никому не извѣстное, слишкомъ тяжело отозвалось въ сердцѣ моемъ. Товарищи мои, кто умеръ на дальнихъ окраинахъ Россіи въ борьбѣ съ жестокою судьбою, кто убитъ на войнѣ, кто слабъ и хилъ или, уцѣлѣвъ отъ преждевременной смерти; Богъ знаетъ, можетъ ли предаться воспоминаніямъ отдаленнаго прошедшаго. Хочу писать, но мысли въ разбродѣ, надо сосредоточиться въ самомъ себѣ, забыть настоящее и утонуть въ этой безднѣ давно прожитаго прошедшаго! Нелегко проникнуть въ тѣ глубокіе слои огромнаго склада жизненныхъ впечатлѣній, на которыя уже легли новыя залежи 34-лѣтней давности. Съ трепетомъ сердца нисходишь какъ бы въ глубокое подземелье, куда потокомъ времени погружалось само собою все былое. Хочешь проникнуть въ даль, но живыя тѣни недавно еще минувшаго стоятъ по сторонамъ и приковываютъ все вниманіе! Вотъ онѣ выступаютъ изъ своихъ нишей и заслоняютъ путь;-- густою завѣсою покрывается вся даль, куда я стремился, и нѣтъ болѣе охоты идти кудалибо, недавно минувшее владѣетъ нами всесильно! Слезами застилается взоръ и я стою въ раздумьи и нерѣшимости... Но иное теченіе мыслей вдругъ возникаетъ въ глубинѣ души и, поклонившись до земли всему меня окружающему, я отрѣшаюсь это всего близкаго къ настоящему, дневной свѣтъ и шумъ земной исчезаютъ для меня и я погружаюсь въ подземныя катакомбы.

Среди тьмы и тишины нисхожу я одинъ, руководимый думою о быломъ: какъ обнаженныя временемъ, занесенныя пустынными песками, когда-то цвѣтшія страны, или засыпанныя пепломъ жизни развалины старинныхъ городовъ, дворцовъ и храмовъ, встаютъ, давно поблекшія въ памяти моей, дѣянья давнихъ лѣтъ; мелькаютъ образы и слышатся звуки иного времени: вотъ виднѣются снѣговыя горы и слышенъ шумъ потоковъ и выдвигаются башни съ бойницами, раздаются вдали замирающіе гулы орудій, звуки военной тревоги, бой барабановъ, топотъ коней, ружейные выстрѣлы, крики людей, мелькаютъ штыки... И все стихаетъ и погружается во тьму, и одинъ стою я въ раздумьи, и затѣмъ, переступая медленно, нисхожу все глубже. И вотъ встаетъ иное видѣнье: мрачное жилище и въ немъ медленно движущіяся тѣни, бряцающія цѣпями на скованныхъ ногахъ, и я смотрю на нихъ и думаю: "Это все мои люди, товарищи, съ которыми я вмѣстѣ жилъ!" И вновь все темно, и я одинъ стою въ размышленьи, стараясь проникнуть въ даль и чувствую себя на порогѣ самаго глубокаго подземелья, до меня долетаютъ какъ-бы знакомые мнѣ переливы отдаленнаго колокольнаго звона, спертый воздухъ пахнулъ мнѣ въ лицо и, всматриваясь въ даль, я вижу мерцающій огонекъ, и, какъ живое видѣнье, предстали глазамъ моимъ мрачные своды тюрьмы и кельи, и я лежу въ одной изъ нихъ на кровати.

Воздухъ душенъ и холоденъ, на мнѣ шинель и сѣрый, дырявый халатъ, подо мной что-то жесткое, неровное и подушка нечистая, туго набитая соломой. Ночь, полумракъ, тишина, но они не располагаютъ къ отдыху: измученный тяжелыми впечатлѣніями того дня, я лежу, не двигаясь, -- меня страшно клонитъ ко сну и я засыпаю, но вскорѣ просыпаюсь отъ большой чувствительности въ щекѣ и въ вискѣ, прижатыхъ жесткою, бугристою подушкою; переворачиваюсь на другой бокъ и та же самая боль на другой сторонѣ головы, по истеченіи короткаго времени, пробуждаетъ меня снова; я ложусь на спину и опять скоро просыпаюсь отъ боли въ затылкѣ: -- такъ мучаясь, по временамъ сползая на край кровати, я безпрестанно засыпалъ крѣпкимъ сномъ и опять просыпался, чтобы перемѣнить положеніе; не разъ подкладывалъ я руки, то подъ голову, то подъ щеку,-- такъ провелъ я ночь безъ отдыха, въ тревожномъ снѣ, съ болью головы и лица. Кромѣ того, я зябнулъ: погода, бывшая теплою, 23 апрѣля вдругъ перемѣнилась въ суровую стужу. Но вотъ разсвѣтаетъ, по временамъ слышатся какія-то громкія хожденія въ корридорѣ за дверью.

Когда я увидѣлъ при дневномъ свѣтѣ мое новое жилище, глазамъ моимъ предстала маленькая грязная комната: она была узкая, длиною сажени въ 2 х /, или менѣе, шириною сажени іу2, съ высокимъ потолкомъ; стѣны, оштукатуренныя известью, давно потерявшей свой бѣлый цвѣтъ. Они были повсюду испачканы пальцемъ человѣка, не имѣвшаго бумаги для обыкновеннаго употребленія. Съ одной стороны было окно, очень большое (сравнительно съ величиною комнаты), съ мелкими клѣтками стеколъ, закрашенное, все до верхняго ряда, бѣлою пожелтѣвшею масляною краскою. Верхній рядъ стеколъ, одинъ только, былъ не закрашенъ и оканчивался съ правой стороны форткою, величиною съ 3/4 листа писчей бумаги. За окномъ была желѣзная рѣшетка. Съ противоположной окну стороны дверь, массивная, окованная желѣзомъ, и большое грязное зеркало изразцовой печи, затапливающейся снаружи. Въ комнатѣ, кромѣ кровати, были столикъ, табуретка и ящикъ съ крышкой; на площадкѣ окна стояла кружка и догорѣвшая уже плошка.

Таково было новое мое жилище, въ которомъ я былъ запертъ безвыходно.

Осмотрѣвшись немного, я сталъ на большую площадку окна, но, при маломъ моемъ ростѣ, не могъ достать глазомъ незакрашеннаго верхняго ряда стеколъ, который оканчивался съ правой стороны форткою; я отворилъ фортку; свѣжій воздухъ пахнулъ на меня и мнѣ принесъ какъ-бы что-то родное,-- я вдохнулъ его, упился имъ полною грудью и еще болѣе почувствовалъ желаніе взглянуть въ окно, но и поднявшись на цыпочки, сколько было силъ, я не могъ увидѣть ничего: я подскочилъ,-- передъ глазами моими мелькнуло что-то въ родѣ двора. Нельзя ли подставить что-либо подъ ноги? На площадкѣ окна, гдѣ я стоялъ, была упомянутая деревянная кружка съ крышкою въ родѣ кадочки; на донышкѣ ея было немного воды, мнѣ показалась она чистою и я выпилъ ее, потомъ снова влѣзъ на окно, сталъ на крышку запертой кружки и увидѣлъ дворикъ небольшой, треугольной формы: противъ меня, шагахъ въ 40, стоялъ фасъ крѣпостной стѣны, замыкавшій дворикъ, -- у самаго окна ходилъ часовой съ ружьемъ. (Впослѣдствіи я узналъ, что отдѣленіе это, въ которомъ была заключена группа арестованныхъ, было однимъ изъ равелиновъ крѣпости). Мнѣ было холодно и такъ уже; всю ночь укрывался я чѣмъ могъ; погода была свѣжая, изъ окна дулъ вѣтеръ и я скоро промерзъ, что заставило меня сойти съ окна.

II.

Новые предметы,-- обстановка, окружавшая меня и поразившая меня своею неприглядностью, были только отвлеченіемъ отъ смутныхъ предчувствій и мрачныхъ мыслей, которыя преслѣдовали меня и ночью, въ безпрестанно смѣнявшихся, короткихъ сновидѣніяхъ. Со мною вмѣстѣ одновременно взято было много другихъ,-- я видѣлъ мелькомъ ихъ почти всѣхъ; мнѣ живо представлялась картина вчерашняго ареста: 23 апрѣля, часовъ около іо утра, въ каретѣ я былъ привезенъ въ 3-е отдѣленіе, что было у Цѣпного моста; меня вели по многимъ комнатамъ, въ которыхъ я видѣлъ другихъ арестованныхъ знакомыхъ мнѣ лицъ и между ними стояли часовые съ ружьями. Въ особенности поразила меня большая зала своимъ многолюдствомъ: арестованные стояли кругомъ, а между ними часовые; слышенъ былъ говоръ и по временамъ стучанье прикладомъ объ полъ, при разговорѣ (такъ приказано было). Меня привели наконецъ въ маленькую комнату, гдѣ я нашелъ двухъ мнѣ знакомыхъ товарищей. Затѣмъ графъ Орловъ, мужчина высокаго роста, съ маленькой головой, блѣднымъ лицомъ, сопутствуемый немногими, обходилъ всѣ комнаты. Одинъ изъ чиновниковъ несъ за нимъ списокъ, по которому поименно представляемъ былъ ему каждый изъ насъ. При представленіи ему одного изъ насъ -- г-на Бѣлецкаго, онъ спросилъ: "Вы учитель кадетскаго корпуса?" -- и, получивъ утвердительный отвѣтъ, онъ сказалъ: "Прекрасный учитель!-- отведите его въ особую комнату". Меня это поразило, тѣмъ болѣе, что Бѣлецкій ни разу, сколько мнѣ извѣстно, не былъ на собраніяхъ Петрашевскаго и я считалъ его вовсе непричастнымъ возникшему дѣлу. (Онъ и былъ впослѣдствіи по суду оправданъ). Въ третьемъ отдѣленіи насъ угощали обѣдомъ, чаемъ и сигарами, но никому охоты не было вкушать чего-либо. Между прочимъ, подходили къ намъ служащіе въ отдѣленіи чиновники и, какъ бы съ участіемъ относясь къ намъ, заявляли, что они состоятъ на службѣ въ другомъ отдѣленіи, но за недостаткомъ мѣста комнаты ихъ отдѣленія были заняты для помѣщенія арестованныхъ. Еще одно обстоятельство заслуживаетъ упоминанія: въ этотъ же день сдѣлалось намъ всѣмъ извѣстнымъ, что списокъ, который носимъ былъ при обходѣ Орловымъ, начинался словами: "А...-- агентъ наряженнаго дѣла". Впослѣдствіи, въ бытность мою на Кавказѣ, узналъ я, что П. И. Бѣлецкій, о которомъ только-что было упомянуто, по выходѣ своемъ изъ Петропавловской крѣпости, встрѣтилъ А... на Адмиралтейскомъ бульварѣ и, будучи имъ привѣтствованъ, какъ знакомый, по своему горячему характеру, вскипѣвъ гнѣвомъ, ударилъ его въ лицо и указалъ на него прохожимъ, какъ на доносчика, за что и былъ вновь арестованъ и сосланъ на жительство въ Вологду.

Арестованы мы были, почти всѣ, въ пятницу, въ ночь съ 22 на 23 апрѣля сейчасъ по расхожденіи съ собранія Петрашевскаго, часу въ 4-мъ ночи, когда всѣ уже были по домамъ и спали; я же не всегда бывалъ у Петрашевскаго и въ эту пятницу не былъ, а по весеннему времени ночевалъ за городомъ и потому арестованъ былъ утромъ 23 апрѣля. Въ этотъ самый день погода измѣнилась и сдѣлалась холодною. 23 апрѣля, поздно ночью, насъ отвезли всѣхъ въ крѣпость. Событія этого дня мелькали въ головѣ моей и я погруженъ былъ въ мрачную думу. Многіе изъ взятыхъ, говорилъ я самъ себѣ, будутъ оправданы и освобождены, но мнѣ не оправдаться,-- уже слишкомъ много найlется уликъ -- въ сущности ничтожныхъ, ничѣмъ меня не порочащихъ, но, по тогдашнимъ взглядамъ, считавшихся тяжеловѣсными и вполнѣ достаточными для обвиненія меня въ государственномъ преступленіи.-- Это было время сороковыхъ годовъ, когда вполнѣ законными признавалось крѣпостное право, закрытый судъ безъ присяжныхъ, тѣлесное наказаніе, и всякій разговоръ объ уничтоженіи рабства и введеніи лучшихъ порядковъ считался нарушеніемъ основныхъ законовъ государства. Такъ думая, я то стоялъ, то садился на табуретку за столъ, или на кровать, то подходилъ къ окну или двери, не зная, куда пріютиться въ моемъ новомъ жилищѣ, а мрачныя мысли толпились въ головѣ: "нѣтъ мнѣ спасенья",-- думалъ я,-- "какъ и многимъ моимъ товарищамъ"! Въ особенности горько мнѣ было за судьбу двухъ мнѣ близкихъ друзей, которыхъ я любилъ и уважалъ -- это двухъ братьевъ Дебу, и въ особенности Ипполита Дебу, съ которымъ былъ очень друженъ, затѣмъ вспоминались мнѣ и прочіе пострадавшіе со мною вмѣстѣ товарищи, и я не могъ заглушить въ себѣ досады на Петрашевскаго и не упрекнуть его въ случившемся съ нами несчастій. Послѣднее время уже возникали во мнѣ все болѣе опасенья ввѣрять себя столькимъ незнакомымъ лицамъ, бывавшимъ у него, но мы всѣ имѣли же полное право расчитывать, что Петрашевскій, какъ человѣкъ весьма умный, очень осмотрителенъ въ выборѣ своихъ посѣтителей, а между тѣмъ, вотъ что случилось! Но, погубивъ всѣхъ насъ, вѣдь онъ и самъ погибъ, а потому и ставить ему это въ вину было съ моей стороны недостойно и малодушно. Мнѣ вспомнилось тоже, что Петрашевскій имѣлъ уже нѣкоторыя сомнѣнія въ личности А... На предпослѣднемъ собраніи, 15-го апрѣля, онъ отозвалъ меня въ сторону и спросилъ: "скажите, васъ звалъ къ себѣ А...?" Я отвѣтилъ, что звалъ, но я не пойду, такъ какъ его вовсе не знаю. "Я и хотѣлъ предупредить васъ", сказалъ онъ мнѣ, "чтобы вы къ нему не ходили: Этотъ человѣкъ, не обнаружившій себя никакимъ направленіемъ, совершенно неизвѣстный по своимъ мыслямъ, перезнакомился со всѣми и всѣхъ зоветъ къ себѣ. Не странно ли это, я не имѣю къ нему довѣрія".

Отъ воспоминаній этихъ переходилъ я къ мысли о моемъ настоящемъ положеніи: какъ быть, что дѣлать? Какъ теперь жить, -- въ сей день -- въ моемъ новомъ жилищѣ?-- Ужели мнѣ долго придется оставаться въ немъ? Какъ скверно, какъ холодно, какъ грязно!

Я забылъ упомянуть, при описаніи комнаты, что въ серединѣ двери было маленькое, величиною въ 8-ю долю листа бумаги отверстіе, въ которое вставлено было стекло. Снаружи, со стороны корридора, оно было завѣшано темной тряпкой, которую сторожу можно было поднимать и видѣть, что дѣлаетъ арестованный. Мнѣ было очень холодно и я попробовалъ постучать: послышались шаги и тряпка сейчасъ же поднялась и показалось смотрящее на меня чье-то лицо: "Чего стучишь?" спрашивало оно меня. "Надо затопить печь, очень холодно, затопите печь", отвѣта не послѣдовало, тряпка опустилась и все оставалось попрежнему.

Прошло нѣкоторое время, когда послышались въ корридорѣ шаги, бѣготня и звонъ связки ключей. Я слышалъ какъ втыкались въ двери другихъ келій ключи и они отворялись, и шествіе это производилось подрядъ во всѣ отдѣльныя помѣщенія. Вотъ и до меня очень скоро дошла очередь. Ключъ всунутъ былъ не вдругъ, казалось, ошибкой не тотъ, потомъ щелкнула крѣпкая пружина замка, дверь отворилась настежь: въ нее вошелъ толстый, старый генералъ, въ сопровожденіи двухъ офицеровъ и служителей: "Что вы?-- Какъ живете, все-ли благополучно?-- Все ли имѣете? Я комендантъ крѣпости". (Это былъ генералъ Набоковъ).-- "Мнѣ очень холодно, прикажите затопить печь" -- отвѣтилъ я. Тогда отдано было, съ гнѣвомъ, приказаніе, затопить немедленно печи вездѣ, "чтобы не жаловались болѣе на холодъ". Съ этими словами онъ вышелъ со своей свитою и я остался вновь одинъ, запертый на ключъ. Таково было быстрое посѣщеніе генерала!-- А другія всѣ нужды? "Все ли я имѣю"?-- у меня ничего нѣтъ! Ни воды, ни пищи, я не умывшись съ утра... Но кружка стоитъ для воды, стало быть, полагается вода и, вѣроятно, подадутъ какую-нибудь и пищу. Черезъ нѣсколько времени все вновь утихло и затѣмъ вскорѣ вновь раздались хожденія съ отмыканіемъ дверей: и вотъ растворилась и моя дверь и въ комнату мою быстрыми шагами вошелъ солдатъ съ посудой и, поставивъ ее на столъ, ни слова не сказавъ, поспѣшно вышелъ, и дверь захлопнулась на ключъ. Наверху посуды лежалъ большой кусокъ чернаго хлѣба, а подъ нимъ была миска съ супомъ и въ немъ лежали куски говядины. Не помню хорошенько, было ли еще отдѣльно какое мясо -- прошло 35 лѣтъ съ тѣхъ поръ и я совершенно забылъ. Помню только хорошо, что, несмотря на голодъ, я съѣлъ нѣсколько супа и хлѣба, до мяса же не прикоснулся. Причина тому отчасти лежала въ предыдущей моей жизни: уже болѣе трехъ лѣтъ какъ я оставилъ привычку ѣсть мясо, желая, по убѣжденію моему, сдѣлаться вегетаріанцемъ. "Человѣкъ, думалъ я, по природѣ своей, какъ физической, такъ и духовной, не можетъ быть поставленъ въ отдѣлѣ хищныхъ млекопитающихъ, а потому и употребленіе мясной пищи можетъ быть оправдано только недостаткомъ растительной пищи или извращеніемъ его природныхъ условій жизни. Физіологи, думалъ я, во многомъ ошибаются, а Cuvier, въ своемъ сочиненіи "Le règne anima", описывая, между прочимъ, зубы обезьянъ, говоритъ, что они. по виду своему, хищнѣе, чѣмъ зубы человѣка, а потомъ, говоря о ихъ пищи, замѣчаетъ, что онѣ питаются исключительно плодами, животную же пищу ѣдятъ только въ крайности, когда нечего ѣсть". Какъ бы то ни было, справедливо ли мое заключеніе или нѣтъ,-- этого я и теперь себѣ достаточно уяснить не могу, но это было мое личное убѣжденіе, и я въ такой степени былъ уже отвыкшимъ отъ мясной пищи, что она мнѣ была противна и безъ нея я былъ здоровъ и крѣпокъ силами. При такомъ особенномъ моемъ отношеніи къ выбору пищи, тюремный обѣдъ, поставленный передо мною на столъ, пришелся мнѣ очень не по вкусу, но я былъ голоденъ и черный хлѣбъ мнѣ былъ очень пріятенъ. Черезъ полчаса вновь вошелъ солдатъ и за нимъ дежурный офицеръ, котораго я настойчиво просилъ приказать мнѣ сейчасъ подать воды въ количествѣ достаточномъ для питья и для умыванія, а также я заявилъ и о необходимой надобности въ полотенцѣ. Кружка, стоявшая у меня на окнѣ пустою, была схвачена служителемъ и, наполненная водою, принесена обратно. Затѣмъ безъ лишнихъ словъ всѣ исчезли, принявъ остатки обѣда, кромѣ чернаго хлѣба, который былъ въ достаточномъ количествѣ, и оставленъ былъ мною у себя, затѣмъ я снова былъ накрѣпко захлопнутъ въ моемъ жилищѣ. Полотенце было обѣщано въ будущемъ. Оставшись одинъ, я сталъ умываться, съ помощью рта, и вытерся рукавомъ рубашки. Вскорѣ затѣмъ замѣтилъ я, что въ комнатѣ стало теплѣе и, приложивъ руку къ печной стѣнѣ, я убѣдился, что она нагрѣвается. Итакъ, я имѣю все, что нужно, хозяева тюрьмы дали мнѣ все, что они могли -- я сытъ, умытъ, одѣтъ и согрѣтъ.

-----

Такъ началась и потекла моя жизнь въ тюрьмѣ; дни смѣнялись днями; каждый день, по однообразію и бездѣлью, казался чрезвычайно долгимъ, недоживаемымъ до вечера; недѣли текли за недѣлями, и мѣсяцы, къ ужасу моему, стали смѣняться мѣсяцами. Ежедневно, первое время, два, а потомъ три раза отворялась дверь, ставилась и принималась пища; черный хлѣбъ сталъ моею любимою пищею и его было у меня всегда достаточно. Въ первое время я настойчиво требовалъ большаго противу обыкновенно приносимаго количества воды для мытья и питья, но послѣ это дѣлалось уже и 0езъ моего докучливаго напоминанія; полотенце было мнѣ дано тоже. Бѣлье изъ грубаго подкладочнаго холста, старое, состоявшее изъ длинной рубахи и чулокъ выше колѣнъ, въ видѣ мѣшковъ, подвязывающихся тесемками, смѣняемо было каждую недѣлю.

Однообразно текла моя жизнь, при монотонномъ переливѣ колокольнаго звона, каждыя четверть часа, на колокольнѣ Петропавловскаго собора. По временамъ однако же это однообразіе тюремной жизни и жестокая темничная тоска были нарушаемы чѣмъ-нибудь выходящимъ изъ ряда обыкновеннаго теченія, и всякое подобное, хотя бы и незначительное обстоятельство, освѣжало и развлекало меня. Объ этихъ особенныхъ пертурбаціяхъ, иногда сильно волновавшихъ меня, упомяну я въ хронологическомъ порядкѣ, насколько воспоминанія объ этихъ давно минувшихъ тяжкихъ дняхъ сохранились въ моей памяти. Но главное,-- что желалъ бы я описать и разъяснить, -- это мучительное, душевное, болѣзненное состояніе безвыходно и долго одиночно-заключеннаго, чувство жестокой темничной тоски, мрачныя мысли, преслѣдовавшія меня безотвязно, и по временамъ упадокъ силъ до потери голоса и изнеможенія. Я дни и ночи говорилъ самъ съ собою, и, не получая ни откуда впечатлѣній извнѣ, вращался въ самомъ себѣ, въ кругу своихъ болѣзненныхъ представленій.

III.

Я тогда только-что окончилъ курсъ въ петербургскомъ университетѣ кандидатомъ восточныхъ языковъ. Несмотря на окончаніе курса въ высшемъ учебномъ заведеніи и уже вполнѣ зрѣлый возрастъ, я былъ очень мало развитъ въ пониманіи самыхъ простыхъ и обыкновенныхъ для жизни вещей. По природѣ своей, я ненавидѣлъ зло, къ людямъ былъ очень довѣрчивъ и очень скоро сближался съ ними. Любилъ трудиться и составлять выписки изъ серьезныхъ общеобразовательныхъ сочиненій, но, не имѣя средствъ, большую часть ихъ покупалъ на толкучемъ рынкѣ и много времени проводилъ въ его книжныхъ рядахъ. Апраксинъ дворъ, въ былое время, вмѣщалъ въ себѣ особый отдѣлъ-ряды огромнаго склада книгъ самаго разнообразнаго содержанія. Гоненія на букинистовъ затрудняли это дѣло, а пожаръ, бывшій позже, окончательно разрушилъ этотъ драгоцѣнный книжный складъ. Тамъ находилъ я разнообразнѣйшія книги и, заплативъ за нихъ бездѣлицу, какъ сокровище, несъ къ себѣ домой. Произведенія знаменитыхъ поэтовъ, какъ русскихъ, такъ и иностранныхъ, были для меня самымъ лучшимъ чтеніемъ,-- я восхищался ими, бредилъ ими и, находясь внѣ занятій, дома и по улицамъ города твердилъ ихъ. Англійскій и итальянскій языки мнѣ были почти незнакомы и я старался изучать ихъ, и съ помощью лексикона и грамматики перекладывалъ на русскій языкъ пѣсни Петрарка на смерть Лауры. Лѣтомъ со страстью занимался я ботаникою и зоологіей, Atlas botanique Maout, Flora Deutschlands Kittel'я и régn-animal de Cuvier были моими настольными книгами. Медицинскія книги привлекали меня тоже и я съ увлеченіемъ читалъ Enoheiridium medicum Huffelland'а, Medecin populaire Raspail'я и описаніе анатоміи человѣческаго тѣла, составленное Загорскимъ. Астрономія Гершеля была прочтена мною съ большимъ любопытствомъ. Языкознаніе и сравнительное изученіе языковъ казалось мнѣ весьма интереснымъ; кромѣ европейскихъ языковъ, я былъ знакомъ съ языками латинскимъ, греческимъ, арабскимъ, персидскимъ и турецкимъ. По временамъ предавался я чтенію историческихъ монографій какого-либо періода времени, и исторія востока занимала меня не менѣе исторій европейскихъ народовъ. Съ жадностью стремился я пріобрѣтать себѣ познанія по всѣмъ отраслямъ наукъ (кромѣ философіи, политической экономіи и математики, которыя, въ то время, казались мнѣ слишкомъ утомительными). Событія 48-го года, происходившія въ Италіи, Франціи и Германіи, сильно интересовали меня. Соціальное ученіе Fourier, сочиненія его Le nouveau monde industriel, также различныя брошюры послѣдователей его Considérant, Toussenel'n и другихъ и популярнѣйшіе журналы того времени Almanach plialanstérien и болѣе ученый Phalange, увлекали меня нерѣдко до того, что я забывалъ все прочее. Большія сочиненія Fourier Theorie des quatre mouvements и Theorie de l'unité universelle были по временамъ просматриваеімы мною, но по дороговизнѣ я не могъ ихъ пріобрѣсть. Въ это время жизнь моя носилась въ какихъ-то идеальныхъ мечтаніяхъ, отчего и избранъ былъ мною факультетъ восточныхъ языковъ, чтобы уѣхать куда-то на дальній юго-востокъ. Петербургъ же со всѣмъ его разнообразіемъ жизни и множествомъ общественныхъ развлеченій, которыми я не имѣлъ ни малѣйшаго желанія пользоваться, казался мнѣ ничтожествомъ, въ сравненій съ привольною жизнью среди южной природы.

Таковъ я былъ, когда отъ меня потребовалось въ жизни первое серьезное испытаніе, совершенно иного рода, чѣмъ тѣ, которыя выдержалъ я въ университетѣ. Дѣло жизни, въ ея разнообразныхъ проявленіяхъ, есть высшая школа человѣка. Высокая доблесть терпѣть и безропотно, молчаливо и стойко переносить лишенія всякаго рода, никому не дается сразу, но пріобрѣтается, вырабатывается, болѣе или менѣе продолжительнымъ опытомъ, какъ въ общественной средѣ, такъ и въ отдѣльныхъ личностяхъ. Никто не свѣдущъ достаточно въ великой наукѣ жизни и только трудомъ, терпѣніемъ и опытностью не многими пріобрѣтается мудрость -- потому столько ошибокъ жизни, сожалѣній и упрековъ, которые людьми понимаются очень различно. И мои воспоминанія этого времени не безупречны, -- я разскажу все въ послѣдовательности.

Теперь прошло уже 35 лѣтъ, и я спрашиваю себя, въ чемъ же тогда состояла моя вина и за что былъ я такъ внезапно схваченъ, какъ преступникъ, и посаженъ въ крѣпость. Всякое дѣяніе человѣка можетъ быть оцѣнено различно, смотря по періоду времени, строю жизни, общественной средѣ и мѣсту, гдѣ оно совершается. То, что въ 49-мъ году вмѣнялось намъ въ вину и за что, послѣ восьми-мѣсячнаго одиночнаго заключенія, полевымъ уголовнымъ судомъ мы были приговорены къ смертной казни разстрѣляніемъ,-- въ настоящее время показалось бы маловажнымъ и незаслуживающимъ никакого преслѣдованія: у насъ не было никакого организованнаго общества, никакихъ общихъ плановъ дѣйствія, но разъ въ недѣлю у Петрашевскаго бывали собранія, на которыхъ вовсе не бывали постоянно все одни и тѣ-же люди; иные бывали часто на этихъ вечерахъ, другіе приходили рѣдко и всегда можно было видѣть новыхъ людей. Это былъ интересный калейдоскопъ разнообразнѣйшихъ мнѣній о современныхъ событіяхъ, распоряженіяхъ правительства, о произведеніяхъ новѣйшей литературы по различнымъ отраслямъ знанія; приносились городскія новости, говорилось громко обо всемъ, безъ всякаго стѣсненія. Иногда, кѣмъ-либо изъ спеціалистовъ, дѣлалось сообщеніе въ родѣ лекціи: Ястржембскій читалъ о политической экономіи, Данилевскій -- о системѣ Fourier. Въ одномъ изъ собраній читалось Достоевскимъ письмо Бѣлинскаго къ Гоголю, по случаю выхода его "Писемъ къ друзьямъ". Бѣлинскаго избавила только болѣзнь и преждевременная смерть отъ общей съ нами участи. Для порядка и предупрежденія шума отъ одновременныхъ разговоровъ и споровъ многихъ лицъ, Петрашевскій поручалъ кому-либо изъ гостей наблюдать за порядкомъ въ качествѣ предсѣдателя. На собраніяхъ этихъ не вырабатывались никогда никакіе опредѣленные проекты или заговоры, но были высказываемы осужденія существующаго порядка, насмѣшки, сожалѣнія о настоящемъ нашемъ положеніи. Что было бы впослѣдствіи -- конечно, неизвѣстно. Если и предположить, что, по истеченіи многихъ годовъ, могло бы образоваться общество, имѣющее цѣлью ниспроверженіе существующаго государственнаго строя, къ которому примкнули бы, можетъ быть, весьма многіе, то, во всякомъ случаѣ, можно почти навѣрно сказать, что, по новости и совершенной неопытности веденія такого дѣла, дѣйствія его были бы, въ раннемъ періодѣ обнаружены и дальнѣйшее его развитіе остановлено правительствомъ. Нашъ кружокъ, выражавшій собою современныя общечеловѣческія стремленія, былъ однимъ изъ естественныхъ передовыхъ явленій въ жизни народа и несомнѣнно оставилъ по себѣ нѣкоторые слѣды.

Число арестованныхъ, явно прикосновенныхъ къ этому дѣлу, хотя и казалось незначительнымъ, -- оно доходило до 100, можетъ быть и превышало это число, но мы не были какими-либо выродками, происшедшими самопроизвольно и внезапно, мы были произведенія образованнаго класса земли русской -- эндатическія растенія страны, въ которой мы рождены, а потому и оставшихся на свободѣ людей одинаковаго съ нами образа мыслей, намъ сочувствовавшихъ, безъ сомнѣнія, надо было считать не сотнями, а тысячами. Нашъ маленькій кружокъ, сосредоточивавшійся вокругъ Петрашевскаго въ концѣ 40-хъ годовъ, носилъ въ себѣ зерно всѣхъ реформъ 60-хъ годовъ.

Вечера Петрашевскаго, по содержанію разговоровъ, касавшихся преимущественно соціально-политическихъ вопросовъ, представляли большой интересъ для насъ и потому, что они были единственными въ своемъ родѣ въ Петербургѣ. Собранія эти продолжались обыкновенно до поздней ночи, часовъ до двухъ или трехъ, и кончались скромнымъ ужиномъ. Знакомство собственно мое съ Петрашевскимъ началось съ весны 1848 года. Онъ былъ человѣкъ лѣтъ 34, средняго роста, полный собою, весьма крѣпкаго сложенія, брюнетъ, на одежду свою онъ обращалъ мало вниманія, волосы его были часто въ безпорядкѣ, небольшая бородка, соединявшаяся съ бакенбардами, придавала круглоту его лицу. Черные глаза его, нѣсколько прищуренные, какъ бы проникали въ даль. Лобъ у него былъ большого размѣра, нахмуренный; онъ говорилъ голосомъ низкимъ и негромкимъ, разговоръ его былъ всегда серьезный, часто съ насмѣшливымъ тономъ; во взорѣ болѣе всего выражались глубокая вдумчивость, презрѣніе и ѣдкая насмѣшка. Это былъ человѣкъ сильной души, крѣпкой воли, много трудившійся надъ самообразованіемъ, всегда углубленный въ чтеніе новыхъ сочиненій, и неустанно дѣятельный. Онъ воспитывался первоначально въ лицеѣ, но, по своему рѣзкому поведенію, былъ оттуда исключенъ, послѣ чего поступилъ вольнослушателемъ въ петербургскій университетъ по юридическому факультету и, окончивъ курсъ, состоялъ на службѣ при министерствѣ иностранныхъ дѣлъ. Онъ имѣлъ большую библіотеку новѣйшихъ сочиненій, преимущественно по части исторіи, политической экономіи и соціальныхъ наукъ, и охотно дѣлился ею, не только со всѣми старыми своими пріятелями, но и съ людьми ему мало знакомыми, но которые казались ему порядочными, и дѣлалъ это по убѣжденію для общественной пользы. Онъ говорилъ мнѣ, что въ теченіе около 8 лѣтъ много людей перебывало у него и разъѣхались въ разные города Россіи и преимущественно въ университетскіе. Онъ давалъ читать всѣмъ просившимъ его и снабжалъ уѣзжающихъ книгами, которыя, по его усмотрѣнію, были полезны для умственнаго развитія общества. Вовсе не интересуясь общественными увеселеніями, онъ бывалъ повсюду: въ клубахъ, дворянскихъ собраніяхъ, маскарадахъ, съ единственною цѣлью заводить знакомства для узнанія и выбора людей. Утро проводилъ онъ большею частью въ чтеніи книгъ и въ составленіи какого-либо имъ намѣченнаго труда. Плодомъ такихъ занятій былъ извѣстный въ свое время напечатанный имъ словарь употребительныхъ въ русской рѣчи иностранныхъ словъ, въ которомъ разъяснялись въ особенности подробно слова, обозначающія извѣстныя формы государственнаго управленія. Таковъ былъ Михаилъ Васильевичъ Петрашевскій, окончившій жизнь свою 8 декабря 1867 г. въ Минусинскѣ Енисейской губерніи.

О прочихъ участникахъ нашего дѣла я не могу сказать ничего, по малому моему знакомству съ ними. Мы всѣ, кажется, жили, не помышляя о нашемъ единеніи, которое только и произошло послѣ претерпѣннаго нами бщаго несчастія.

Иногда онѣ которые изъ участвовавшихъ въ собраніяхъ Петрашевскаго собирались у H. С. Кашкина. Такихъ было немного и опредѣленныхъ дней для того не было. Собирались также у K. М. Дебу люди близко другъ другу знакомые. Свой особенный кружокъ, сколько мнѣ извѣстно, съ особымъ направленіемъ, составлялъ Спѣшневъ. какъ-бы соперничая съ Петрашевскимъ, и нѣкоторое время готовый устраниться отъ него, но Петрашевскій, видя въ этомъ ослабленіе общаго дѣла, сумѣлъ предупредить такое разъединеніе.-- Кромѣ этихъ, извѣстныхъ мнѣ кружковъ, вѣроятно, были и другіе, и образованіемъ такихъ кружковъ имѣлась въ виду пропаганда и распространеніе въ обществѣ правильныхъ понятій о настоящемъ нашемъ положеніи. Нѣкоторые изъ насъ вносили деньги, кто сколько могъ, на общую библіотеку, для выписки новѣйшихъ сочиненій по различнымъ отраслямъ знаній, при-чемъ вовсе не имѣлись въ виду однѣ запрещенныя какія-либо цензурою книги, но вообще въ этомъ отношеніи разницы не дѣлалось никакой. Всѣ мы вообще были то, что теперь называютъ либералами, но общественнаго союза въ какомъ-либо опредѣленномъ направленіи между нами не было и мысли наши, хотя выражались словами въ разговорахъ, и ими иногда пачкались, наединѣ, клочки бумаги, но въ дѣйствіе онѣ никогда не приходили. Между нами было нѣсколько человѣкъ, называвшихся фурьеристами, такъ назывались мы потому, что восхищались сочиненіями Fourier и въ его системѣ, въ осуществленіи его проекта организованнаго труда, видѣли спасеніе человѣчества отъ всякихъ золъ, бѣдствій и напрасныхъ революцій. 7-го апрѣля этого года (1849), въ день рожденія Fourier, былъ у насъ устроенъ въ память его banquet social. Обѣдъ былъ на квартирѣ А. И. Европеуса; портретъ Fourier въ настоящую величину, по поясъ, выписанный изъ Парижа къ этому дню, висѣлъ на стѣнѣ; насъ было и человѣкъ -- Петрашевскій, Спѣшневъ, Европеусъ, Кашкинъ, Конст. Дебу, И. Дебу, Ханьковъ, Ващенко, меньшой братъ Европеуса, Есаковъ и я. Обѣдъ былъ очень оживленъ и пріятенъ для всѣхъ; сказано было з рѣчи: Петрашевскимъ, Ханьковымъ и мною. H. С. Кашкинымъ прочтено было въ русскомъ переводѣ стихотвореніе Beranger "Les fous"; И. М. Дебу предложено было перевесть на русскій языкъ болѣе доступное для всѣхъ сочиненіе Fourier -- "Le nouveau monde inhustriel", которое, принесенное имъ, было тутъ же раздѣлено на части, и каждый взялъ себѣ часть для перевода. На обѣдѣ этомъ не было, однако же, самаго главнаго ревностнаго послѣдователя и талантливаго проповѣдника ученія Фурье -- Н. Я. Данилевскаго, впослѣдствіи извѣстнаго славянофила. Незадолго до моего знакомства съ Петрашевскимъ, читалъ онъ лекціи о системѣ Фурье, которыя сохранились въ памяти у всѣхъ присутствовавшихъ, и были, по словамъ слушателей, очень увлекательны. Ему извѣстно было о нашемъ обѣдѣ, и онъ обѣщалъ Петрашевскому быть, но обѣщанія своего не исполнилъ. Причины тому остались для насъ совершенно неизвѣстными и мы всѣ очень сожалѣли о его неприходѣ. Мы разошлись поздно вечеромъ. При выходѣ Петрашевскій задержалъ меня и двухъ Дебу и уговорилъ насъ сопровождать его къ Данилевскому, чтобы пристыдить его въ его ренегатствѣ. Былъ поздній часъ ночи и мы ѣхали на двухъ петербургскихъ гитарахъ -- дрожки того времени, на которыхъ садились верхомъ или бокомъ.

Я ѣхалъ съ К. Дебу и мы оба были того мнѣнія, что Данилевскаго слѣдовало оставить въ покоѣ. Желаніе Петрашевскаго было исполнено; мы прибыли на квартиру Данилевскаго,-- онъ жилъ, кажется, на Офицерской улицѣ. Петрашевскій разбудилъ его, вызвалъ его изъ спальни и въ нашемъ присутствіи упрекалъ -его въ неприбытіи. Не помню, что Данилевскій отвѣчалъ и какъ оправдывался, но при видѣ человѣка разбуженнаго и сконфуженнаго, я пожалѣлъ еще болѣе о моемъ участіи въ этомъ дѣлѣ, да и, кромѣ того, мы не имѣли никакого права упрекать его. Если онъ живъ, то я отъ всей моей души прошу у него прощенія въ этомъ неразумномъ моемъ поступкѣ.

Вотъ въ чемъ состояла вина такъ называемыхъ нынѣ петрашевцевъ или апрѣлистовъ, какъ я слышалъ это названіе отъ нѣкоторыхъ случайно встрѣчныхъ людей на Кавказѣ и въ Россіи, и впервые отъ графа Лорисъ-Меликова, во время проѣзда его чрезъ Сунженскую станицу съ плѣнникомъ Хаджи-Муратомъ, тогда бывшимъ въ чинѣ полковника при корпусномъ штабѣ. Въ дѣйствительности однако же ни то, ни другое изъ выше приведенныхъ названій не соотвѣтствовало разнообразію кружковъ сходившихся людей въ домѣ Петрашевскаго. Болѣе подходящимъ для насъ было бы названіе "русскихъ соціалистовъ" 1849 года, въ смыслѣ тогдашняго идеальнаго направленія различныхъ соціальныхъ ученій во Франціи. Наше возбужденное, какъ бы протестующее, состояніе и было настоящимъ отголоскомъ событій, совершившихся въ Европѣ въ 1848 году. Между прочимъ, находясь въ ссылкѣ, и даже позже, я неоднократно слышалъ престранныя о насъ мнѣнія, высказываемыя мнѣ, при встрѣчѣ, разными лицами, что заставляетъ меня полагать, что какіе-то злонамѣренные люди съ умысломъ распускали о насъ самые нелѣпые и позорящіе насъ въ народѣ слухи,-- быть можетъ, съ той цѣлью, чтобы уничтожить всякое къ намъ сожалѣніе и возстановить противъ насъ общественное мнѣніе,-- такъ, напр., говорили, что кружокъ Петрашевскаго состоялъ изъ "безбожниковъ", не признававшихъ ничего святого, что, будто бы, въ пятницу на Страстной недѣлѣ мы кощунствовали надъ плащаницею въ домѣ Петрашевскаго и тому подобныя нелѣпости! Люди, насъ судившіе или близко насъ знавшіе, были бы не менѣе, чѣмъ мы, удивлены этими слухами. Источникомъ ихъ, безъ сомнѣнія, могли быть только полное незнаніе или черная клевета.

IV.

Воспоминанія мои увлекли меня далеко за предѣлы тюрьмы, но мысли мои тогда безпрестанно возвращались къ этимъ, предшествовавшимъ заключенію, днямъ;-- то думалъ я о виновности нашей, въ отдѣльности для каждаго, то вспоминалась мнѣ мнѣ моя родная семья -- братья, сестра, старушка-тетушка, которые были напуганы ночью и глубоко огорчены моимъ, внезапно совершившимся, арестомъ. Мнѣ вспоминались они вмѣстѣ собравшимися, горюющими е случившемся, оплакивающими меня, какъ погибшаго, навсегда исчезнувшаго изъ нашего родного кружка. Слезы текли невольно изъ глазъ и, обращаясь къ каждому изъ нихъ, я жаловался на судьбу, мысленно обнималъ и прощался съ каждымъ: "Кончилась жизнь моя съ вами, миновали счастливые дни и долгіе годы моего съ вами житья, мои милые, мои дорогіе друзья! Останусь ли я живъ и, если уцѣлѣю отъ этого погрома, гдѣ я буду жить, и увижусь ли съ вами, и когда, и гдѣ?" Такъ говоря самъ съ собою, я плакалъ тихо, но горько; разлука съ ними, независимо это всего остального, казалась мнѣ великимъ горемъ, и прежняя свободная жизнь моя казалась мнѣ идеаломъ счастія, потеряннымъ раемъ. Не одинъ я, однако же, подавленъ былъ до слезъ приступами жестокой тоски,-- по временамъ, то съ одной, то съ другой отъ меня стороны слышенъ былъ плачъ въ кельяхъ заключенныхъ.

Промучившись еще день, не зная куда пріютиться, то становился я на окно, то ходилъ взадъ и впередъ въ моей клѣткѣ, безо всякихъ занятій; вращаясь все въ одномъ и томъ же кругу моихъ безотвязныхъ мыслей, ничѣмъ не перебиваемыхъ, дожилъ я до вечера: одиночество, бездѣлье, томленіе мучило меня. Нерѣдко садился я и на полъ и, сидя на колѣняхъ, закрывая лицо обѣими руками, я громко сѣтовалъ и плакалъ, затѣмъ, поспѣшно вставая, вскакивалъ на окно; минутно упиваясь воздухомъ у фортки, сходилъ съ окна, шелъ къ двери, садился на кровать, на табуретку и опять, лѣзъ на окно,-- такъ метался я, запертый въ тесномъ жилищѣ. Снова были слышны хожденія, звонъ ключей, отворялась дверь, приносима и принимаема была безмолвнымъ солдатомъ пища.

Наступила вторая ночь и на окнѣ моемъ зажглась снова сальная плошка. Она издавала особый запахъ съ копотью и видъ ея былъ мнѣ противенъ, я подошелъ къ окну и задулъ ее. Замученный, я легъ на кровать; спать хотѣлось, и я заснулъ, но отъ жесткой подушки и на покатомъ тюфякѣ я безпрестанно просыпался и перемѣнялъ положеніе. Такъ прошло не знаю сколько времени, какъ въ корридорѣ послышалось движеніе и разговоръ у моей двери. Потомъ я услышалъ стукъ въ окно двери и слова, обращенныя ко мнѣ: "Зачѣмъ потушили огонь?" -- я ничего не отвѣчалъ и старался забыться и заснуть, но въ скоромъ времени, однако же, я услышалъ звонъ ключей у моей двери; дверь отворилась и вошелъ дежурный крѣпостной офицеръ и сторожъ,-- мнѣ выговаривали за потушеніе свѣтильни и нарушеніе заведеннаго порядка. Плошка была снова зажжена и я остался одинъ. Въ эту ночь мнѣ не было холодно, но въ остальномъ она была такая же, какъ и предыдущая.

Въ эту ночь, кажется, мнѣ снился сонъ, котораго отдѣльныя картины сохранились у меня по сіе время въ памяти.

Мнѣ снилось мое жилище, въ Большой Морской, въ институтѣ восточныхъ языковъ (гдѣ я чиcлился студентомъ). Оно состояло изъ комнаты, выходившей въ общій съ другими жилищами корридоръ, во второмъ этажѣ большого дома (министерства иностранныхъ дѣлъ).

Въ комнатѣ было одно окно и въ немъ большая фортка. Въ этомъ жилищѣ моемъ было нѣсколько запрещенныхъ цензурою книгъ и моихъ письменныхъ набросковъ, за которые я могъ быть обвиненъ, и о которыхъ я много думалъ въ эти два дня; мнѣ снилось, что я ночью вошелъ тихонько въ корридоръ, думая пробраться въ комнату, и вижу: всѣ спятъ, и часовой стоитъ у дверей комнаты, а на двери лежитъ большая печать. Сердце у меня сжалось и я тихонько ушелъ, вышелъ на улицу и обошелъ кругомъ весь кварталъ и вошелъ вновь на дворъ этого дома, черезъ ворота (со стороны Мойки) и, найдя тамъ знакомаго дворника, подговорилъ его подставить къ окну моему, выходившему на дворъ, высокую лѣстницу, чтобы можно было черезъ фортку пробраться въ комнату. И вотъ я уже отворилъ фортку и влѣзъ въ комнату; у меня въ рукахъ уже схвачены злополучныя письмена, какъ вдругъ слышу я голосъ дворника: "Баринъ!-- спасайтесь, идутъ!" Я хотѣлъ бѣжать, но въ форткѣ смотрѣло уже на меня знакомое мнѣ при арестѣ моемъ лицо...

Я проснулся, сердце стучало въ грудь... все было тихо, плошка горѣла.

Утромъ всталъ я, замученный еще болѣе прежняго. Ночь была столь же тяжела, какъ и предыдущая. Голова у меня болѣла, и мѣстами больно было дотрогиваться до нея, и пальцы мои, которые я подкладывалъ подъ голову, были чувствительны.

Уже разсвѣло; замазанное окно закрывало меня отъ всего живущаго. Вотъ третій день, какъ я одинъ, и все грознѣе встаютъ однѣ и тѣ же мысли! На душѣ было такъ же душно, какъ и въ комнатѣ. Я отворилъ фортку, -- повѣяло чистымъ воздухомъ, всталъ на кружку и уткнулся носомъ въ открытое окно: передо мною былъ крѣпостной валъ и пустой дворикъ, гдѣ не было никого. Чистый весенній воздухъ пахнулъ мнѣ въ лицо. Я стоялъ такъ нѣсколько минутъ, какъ вдругъ услышалъ стукъ сзади меня; я обернулся и увидѣлъ, что въ окошкѣ двери тряпка поднята и сторожъ стучитъ пальцемъ въ стекло и, смотря на меня, кричитъ: "Сойдите съ окна!" Въ сердцѣ какъ бы кольнуло что-то; медленно сошелъ я съ окна. Надо же мнѣ умыться, хоть насколько возможно, отъ грязи, меня окружающей,-- и вотъ я моюсь, набирая въ ротъ воды, наклонившись надъ упомянутымъ ящикомъ, мою лицо и руки, боюсь проронить напрасно каждую каплю воды, которой у меня было мало. Но вотъ умылся, что же я буду дѣлать въ настоящій день. Какъ доживу я до вечера? И сколько дней еще придется сидѣть взаперти?!.. Вопросъ этотъ съ перваго же дня безпрестанно возникалъ во мнѣ, и я, по простотѣ души, въ соображеніи моемъ разрѣшалъ его очень наивно: -- чрезъ двѣ недѣли, конечно, разъяснится уже все дѣло, но какъ прожить эти двѣ недѣли?! А затѣмъ, начинался другой, еще болѣе трудно разрѣшимый вопросъ: -- "А послѣ этого заключенія, что будетъ съ нами?!.." Вопросъ этотъ былъ безотвѣтенъ, но предчувствія были зловѣщи и давали поводъ къ различнымъ мрачнымъ мыслямъ... Что же далѣе?-- Стоитъ ли еще описывать это однообразное, мучительное верченіе въ себѣ самомъ и въ тѣсной клѣткѣ моего темничнаго заключенія? Изученіе послѣдовательныхъ измѣненій въ состояніи души и тѣла, наступающихъ у одиночно заключенныхъ на продолжительные сроки, составляетъ высокій интересъ для ученаго психолога и психіатра, но наблюдать ихъ не удалось еще никому, -- ихъ только знаютъ и чувствуютъ на себѣ сами заключенные; а затѣмъ, если они и возвращаются въ свободную жизнь, то нуждаются въ продолжительномъ отдыхѣ и забвеніи всего перенесеннаго, а разрушенная прежняя обстановка жизни требуетъ новаго и большого труда отъ человѣка уже съ надломленными силами, и только, если кому-либо изъ таковыхъ, по истеченіи долгихъ лѣтъ,* посчастливится оправиться, насколько возможно, и обезпечить вновь свою жизнь,-- тотъ можетъ предаться воспоминаніямъ давно прошедшаго, сквозь туманную завѣсу десятковъ лѣтъ едва различая образы минувшаго.

V.

Въ дальнѣйшемъ теченіи моей тюремной жизни, какъ бы она, повидимому, въ сущности однообразна и монотонна ни была, вспоминаются, однако же, въ теченіе столь продолжительнаго времени, случавшіяся иногда и различныя отступленія отъ обыкновеннаго порядка, -- случайныя происшествія дня, развлекавшія или отягчавшія меня еще большими мученіями. Объ нихъ хотѣлось бы упомянуть въ хронологическомъ порядкѣ и на нѣкоторыхъ остановиться большее время. Хронологическій порядокъ, однако же, хотя и желателенъ, но онъ едва ли исполнимъ,-- потому я желаю, насколько не измѣнитъ память, придерживаться его.

По прошествіи нѣсколькихъ дней у меня сильно болѣла голова, отъ маленькихъ на ней опухолей, переходившихъ въ нагноенія, и вмѣстѣ съ тѣмъ стали дѣлаться нарывы на концахъ пальцевъ -- вродѣ ногтоѣдъ, которые меня немало мучили. Нагноеніе было на всѣхъ пальцахъ рукъ, кромѣ большихъ пальцевъ. На головѣ оно произошло отъ давленія жесткою подушкой и, можетъ быть, отъ грязной наволочки, на рукахъ же потому, что ладонная часть и пальцы руки были постоянно подкладываемы подъ щеку и голову. Въ сравненіи съ тюремнымъ заключеніемъ эта маленькая бѣда была, конечно, ничтожна, но, однако же, она мнѣ причиняла ежеминутныя страданія и озабочивала меня желаніемъ избавиться отъ нея. Я тогда же понялъ настоящую причину этой несносной комиликаціи общей большой нашей бѣды, и вотъ, въ утренній приходъ ко мнѣ дежурнаго офицера, я просилъ его дать мнѣ мыла и воды, какъ можно болѣе, а также и перемѣнить подушку, -- по крайней мѣрѣ приказать дать мнѣ чистое постельное бѣлье. Просьба моя относительно воды и мыла была исполнена въ тотъ же день, но подушка осталась до субботы, -- дня, въ который перемѣнялось бѣлье всѣмъ. Чувствительность кожи головы у меня стала мало-по-малу уменьшаться и нарывы всѣ стали проходить. Вся эта болѣзнь, однакоже, продолжалась около двухъ недѣль.

Безпрестанно предавался я соображеніямъ о томъ, какъ долго будемъ мы заключены въ крѣпости, и всегда утѣшалъ себя тою мыслью, что недѣли двѣ необходимо нашимъ судьямъ для разсмотрѣнія нашего дѣла, но болѣе этого срока, я никакъ не давалъ имъ. Съ одной стороны, дѣло казалось мнѣ весьма несложнымъ и незначительнымъ, а съ другой -- я просто съ отвращеніемъ и боязнью убѣгалъ отъ всякой мысли о возможности продолжительнаго сидѣнія нашего въ крѣпости, и каждый прошедшій день считалъ уже пережитымъ жестокимъ страданіемъ. Невозможно же человѣка запереть безвыходно, безъ воздуха, въ полутемную комнату, одного, безъ всякихъ занятій и не торопиться освободить его. Вѣдь теперь весна, а мы всѣ задыхаемся въ гниломъ воздухѣ грязныхъ тѣсныхъ келій.

Такъ думалъ я и, влѣзая на окно къ форткѣ, впивалъ въ себя струю свѣжаго воздуха. Каждый день прошедшій приближаетъ меня къ выходу. "Алчущіе и жаждущіе правды" судьи наши, безъ сомнѣнія, торопятся привести въ извѣстность и кончить дѣло, и для нихъ тоже неимѣющее ничего привлекательнаго. Часто также думалъ я о времени: я спрашивалъ себя: "да какой-же у насъ теперь день и число?" На этотъ вопросъ я никакъ не могъ дать себѣ вѣрнаго отвѣта,-- до того при этомъ внезапномъ погромѣ перепуталось въ головѣ исчисленіе. Каждый день спрашивалъ я себя: "Конецъ-ли апрѣля у насъ или уже май мѣсяцъ?" Прошло уже много дней -- 10 или болѣе, много думъ перебывало въ головѣ, какъ вдругъ услышалъ я голоса людей, и звонъ въ этотъ день на Петропавловскомъ соборѣ, казалось, былъ болѣе, чѣмъ въ обыкновенные дни, я вскочилъ съ особеннымъ любопытствомъ на окно и на кружку и увидѣлъ проходящихъ и останавливающихся на валу крѣпости передъ нашими окнами: люди, повидимому, различныхъ сословій, по праздничному одѣтые мужчины, женщины и дѣти проходили и, пріостанавливаясь, вглядывались въ наши окна и за рѣшетками спрятанныя въ нихъ лица, и бросали мѣдныя деньги на маленькій дворъ нашъ. Я, устремивъ на нихъ глаза, всматривался въ каждаго изъ любопытства, а также и изъ возможности увидѣть кого-либо изъ знакомыхъ. Пятаки шлепали о землю, въ разговорахъ упоминалось о святомъ Николаѣ, иные шептались, смотря на насъ. Грустное чувство произвело на меня это шествіе людей, подающихъ намъ милостыню. Насъ жалѣютъ, помочь не могутъ и бросаютъ деньги, какъ несчастнымъ замученнымъ. Шествіе это продолжалось недолго -- съ 1/4 часа, потомъ все утихло, исчезло, какъ видѣнье, и мы остались по-прежнему одинокими. Неожиданное явленіе это имѣло вліяніе на разъясненіе путаницы счета дней. Я уразумѣлъ вдругъ, что этотъ день есть 9-е мая, Николинъ день, и былъ даже обрадованъ моимъ неожиданнымъ открытіемъ истиннаго времени. Съ этого дня я твердо установился въ исчисленіи времени и неупустительно велъ его въ продолженіе всѣхъ 8 мѣсяцевъ моего заключенія въ крѣпости.

Въ одинъ изъ дней первой половины мая тюремная жизнь моя была вдругъ нарушена слѣдующимъ обстоятельствомъ: въ утренній часъ я услышалъ хожденіе и бѣготню въ корридорѣ и вскорѣ затѣмъ звонъ ключей, остановившійся у моей двери: вошелъ знакомый уже мнѣ дежурный офицеръ по крѣпости. (Ихъ было всего два и третій плацъ-майоръ,-- и они смѣнялись поочередно). Вмѣстѣ съ этимъ, служитель принесъ мое платье, въ которомъ я былъ арестованъ и которое у меня было отобрано. Мнѣ сказано было одѣваться. Сердце мое забилось; неужели меня освободятъ?-- Нѣтъ, что-то другое ожидаетъ меня! Да, конечно,-- меня требуютъ въ судъ, къ допросу. А потомъ?-- Потомъ приведутъ опять сюда! Я одѣлся поспѣшно; офицеръ не расположенъ былъ разговаривать и мы вышли.

И я увидѣлъ днемъ тѣ мѣста, по которымъ меня вели ночью при арестѣ 23 апрѣля. Я проходилъ дворикъ поперекъ и затѣмъ продѣланный ходъ черезъ толстую крѣпостную стѣну, потомъ мостикъ, и затѣмъ я увидѣлъ себя на большомъ дворѣ крѣпости у задняго фаса со стороны Невы. Несмотря на мое безпокойство и мысли, сосредоточенныя на предстоящемъ допросѣ, я ощущалъ какое-то особое чувство радости, благосостоянія, отъ воздуха, меня объявшаго внѣ стѣнъ и потолка душной тюрьмы;-- я смотрѣлъ на небо и по сторонамъ съ какимъ-то наслажденіемъ, взоръ отдыхалъ на представшихъ вдругъ глазамъ моимъ новыхъ предметахъ. Весенній день казался мнѣ ослѣпительнымъ, чуднымъ, живительнымъ. Вотъ я прохожу бульваромъ, -- на немъ распускающіяся деревья и зеленая трава. Не видѣвъ ихъ въ этомъ году, я былъ удивленъ, какъ вдругъ все выросло, послѣ апрѣльскихъ холодныхъ дней, и готово уже перейти въ лѣто. "Охъ! засидѣлся я въ тюрьмѣ!-- думалъ я. Какъ хороша жизнь на свободѣ!" Рядомъ со мною шелъ офицеръ, а сзади слѣдовалъ солдатъ. Мы подошли къ бѣлому двухъэтажному дому и вошли въ него. Тамъ введенъ я былъ по лѣстницѣ во второй этажъ, и затѣмъ предо мною отворилась дверь и я вошелъ въ небольшую свѣтлую комнату: въ ней увидѣлъ я сидящихъ за столомъ нѣсколькихъ человѣкъ.-- Они имѣли видъ старыхъ, заслуженныхъ генераловъ и между ними одинъ былъ въ статскомъ платьѣ, со звѣздою. Ихъ было пятеро; какъ я узналъ впослѣдствіи, это были: князь Гагаринъ,-- въ статскомъ платьѣ,-- полный, блѣдный, сѣдой, казался старѣйшимъ изъ нихъ; князь Долгоруковъ; генералы: Ростовцевъ, Набоковъ,-- комендантъ крѣпости, и Дуббельтъ. Сначала удостовѣрены были мое имя и фамилія, а потомъ князь Гагаринъ объявилъ мнѣ, что я состою участникомъ преступнаго дѣла, за которое и арестованъ, и единственная возможность смягченія моей участи -- это полное признаніе во всемъ и открытіе всего мнѣ извѣстнаго въ дѣлѣ злоумышленія. Я долженъ былъ отвѣчать немедленно: какое у насъ было общество, кто члены его, поименовать всѣхъ и объяснить какая цѣль была тайнаго общества, какія средства употреблялись для достиженія цѣли.

Закиданный такими вопросами я былъ удивленъ и отвѣчалъ, что у насъ не было никакого общества, а потому и отвѣтить на всѣ остальные вопросы я не знаю что. Я же не могу нарочно вымышлять... Тогда я былъ спрошенъ о собраніяхъ въ домѣ Петрашевскаго, на которыхъ и я бывалъ. Мнѣ прибавлено было, что имъ все извѣстно и всякимъ скрытіемъ я только запутаю себя еще болѣе. "Что происходило на такомъ-то собраніи, такого-то числа и на томъ -- тогда-то?" -- Я отвѣчалъ, что я бывалъ иногда на вечерахъ Петрашевскаго, тамъ говорилось о различныхъ предметахъ -- ученыхъ, литературныхъ, политическихъ. Что именно говорилось въ какой-либо день, я не помню, тѣмъ болѣе, что я не всегда же и бывалъ на этихъ вечерахъ.

"Нѣтъ, вотъ такого-то числа -- 5 декабря вы были и вы не можете не знать, что тамъ дѣлалось и кто о чемъ говорилъ".

-- Я рѣшительно не помню и не могу сказать. Мнѣ казались эти разговоры не столь важными, чтобы ихъ помнить, и я никакъ не думалъ, чтобы когда-либо я долженъ былъ отвѣчать объ этомъ.

"Кто бывалъ на этихъ вашихъ сходкахъ? Назовите всѣхъ, кого вы видѣли",-- Я назвалъ нѣсколькихъ лицъ изъ тѣхъ, кого видѣлъ арестованными въ 3-мъ отдѣленіи 23 апрѣля.-- "Я былъ знакомъ съ немногими, отвѣтилъ я, -- большинство людей, встрѣчаемыхъ тамъ мною, было мнѣ неизвѣстно, и Петрашевскій не имѣлъ обыкновенія знакомить насъ".

Такимъ образомъ, я былъ допрашиваемъ въ этотъ разъ съ полчаса времени. Вопросы предлагаемы мнѣ были то тѣмъ, то другимъ изъ присутствующихъ, съ увѣщаніями и угрозами, но, видя, что отвѣты мои ничего не разъясняютъ, они не знали что уже спрашивать, и я былъ отпущенъ.

Допросомъ этимъ я былъ сильно взволнованъ и спускался съ лѣстницы, сопровождаемый тѣми же провожатыми.

Мы вышли снова на крѣпостной дворъ, меня снова обнялъ нѣжнымъ своимъ дыханіемъ весенній, чистый, незамкнутый воздухъ; я упивался имъ съ наслажденіемъ и замедлялъ ходъ.

"Опять туда же вы меня ведете?".

-- Опять туда же,-- отвѣтилъ сопровождавшій меня офицеръ

"Надолго-ли,-- какъ думаете?".

-- Не могу вамъ сказать, -- мнѣ вѣдь ничего неизвѣстно.

Мы придвигались все ближе къ прежнему подсводному ходу и мостику, и вотъ я вновь перехожу маленькій дворикъ, и двери тюремнаго корридора уже отворились, и я вошелъ въ него и сразу почувствовалъ разительную перемѣну воздушной среды.-- Темно и душно; въ амбразурахъ видна Нева; вотъ и дверь моей кельи открыта, и я вновь введенъ въ нее и запертъ на ключъ. Вотъ и судъ начался, думалъ я, а уже болѣе двухъ недѣль сижу я въ тюрьмѣ и сколько еще времени просижу. Неужели еще двѣ недѣли? И отчего такъ медленно ведутъ они дѣло? Развѣ оно такое большое?!... Тяжело было на душѣ и мысли съ каждымъ днемъ все болѣе мрачныя отягчали меня! Тюремная моя келья была, кажется, четвертая отъ входной двери мрачнаго корридора. Стѣны отдѣляли меня отъ моихъ сосѣдей справа и слѣва. Мнѣ слышны были ихъ шаги, повременамъ слышались глубокіе громкіе вздохи. Иногда, то тамъ, то здѣсь, слышенъ былъ по корридору, черезъ нѣсколько стѣнъ, плачъ кого-либо,-- то рыданіе, то всхлипываніе.

Тишина, спертый воздухъ, полнѣйшее бездѣлье, доходившіе до меня то возгласы, то вздохи заключенныхъ товарищей, неизвѣстныхъ мнѣ,-- все это вмѣстѣ производило удручающее вліяніе, отнимавшее окончательно бодрость духа. Нервное утомленіе, или, лучше сказать, переутомленіе начало выражаться безпрестанной зѣвотой; часто слезы текли изъ глазъ, иногда пробѣгала какая-то дрожь по спинѣ. Повременамъ появлялись приступы болѣе сильной тоски и выражались какимъ-то, прежде сего никогда не знакомымъ мнѣ, неостановимымъ плачемъ, послѣ чего впадалъ я въ совершенную апатію и оставался безъ движенія, безъ мысли. Запасъ жизни, однако, меня пробуждалъ снова къ дѣятельности въ замкнутомъ кругу. Мысли роились снова, то блуждая въ воспоминаніяхъ прошедшаго, то останавливаясь на безвыходномъ положеніи настоящаго. По истеченіи нѣкотораго времени, стали слышаться не одни печальные стоны, но и пѣсни кое-гдѣ между заключенными. Пѣсни становились болѣе частыми и болѣе громкими; по содержанію онѣ были весьма разнообразны: то слышалась знакомая пѣсня, протяжная, заунывная, то незнакомые мнѣ напѣвы,-- словъ нельзя было разобрать; однажды услышалъ я "А'ions enfants de la patrie, le jour de la g'oire est arrivé..." что было какъ бы ободряющимъ и призывающимъ къ терпѣнію. Дѣлать нечего, надо было утѣшать и ободрять себя чѣмъ возможно, хотя бы минутнымъ обманомъ, лишь бы какъ-нибудь пережить это трудное, мучительное заключеніе. Вскорѣ и сосѣдъ мои съ правой стороны сталъ пѣть, и голосъ его и пѣніе, слышанные мною часто, привлекали мой слухъ и развлекали меня немало. Онъ пѣлъ какъ соловей поетъ въ клѣткѣ. Имя его я узналъ прежде выхода моего изъ тюрьмы, какъ о томъ я объясню ниже.

Однажды, осматривая кровать мою, старую, расшатанную временемъ уже, я замѣтилъ въ одномъ углу ея торчащій гвоздь; взявшись за него, я увидѣлъ, что онъ сидитъ не очень крѣпко, его можно съ усиліемъ расшатать и вытащить. Гвоздь этотъ казался мнѣ вещью полезною въ моемъ положеніи: какъ орудіе самозащиты и самоубійства въ случаѣ уже невозможности перенести неизвѣстное, ожидаемое мною. Я ухватилъ его крѣпко и шаталъ и тянулъ съ роздыхами, до тѣхъ поръ, пока не вытянулъ. Гвоздь оказался длиннымъ, съ палецъ и толстымъ -- съ писчее перо. У меня ничего не было, потому и гвоздь этотъ составлялъ для меня цѣнную вещь, и онъ мнѣ, въ безпомощномъ моемъ положеніи, оказался не безполезнымъ, какъ я объясню послѣ. Первое употребленіе, которое я извлекъ изъ него,-- это чистка ногтей нѣсколько разъ въ продолженіе дня. По извлеченіи его, онъ почти не выходилъ у меня изъ рукъ. Я его тщательно пряталъ отъ взоровъ сторожей и входившихъ ко мнѣ ежедневно, для подачи пищи, офицеровъ и служителей. Стоя на окнѣ у фортки, я точилъ его о желѣзную рѣшетку, или слегка затуплялъ его, смотря по расположенію духа. Гвоздь этотъ я берегъ, какъ вещь мнѣ весьма нужную и тщательно сохранялъ его до конца моего пребыванія въ крѣпости. Объ употребленіи его я скажу послѣ.

Первый мѣсяцъ тюремной жизни въ Петропавловской крѣпости казался мнѣ жестокимъ, невыносимымъ, но, по истеченіи его, образовалась уже нѣкоторая выносливость. Не то чтобы пребываніе это въ заключеніи сдѣлалось болѣе сноснымъ,-- нѣтъ, я жилъ одною мыслью, что дѣло наше должно окончиться, если не сегодня, то завтра, но вмѣстѣ съ тѣмъ меня не удивляла уже и не возбуждала во мнѣ омерзенія моя душная, съ загрязненными стѣнами, тюремная келья. Я примѣнился къ минимальной простѣйшей жизни и размышлялъ о томъ, какъ сдѣлать ее менѣе тягостною, менѣе вредною для здоровья, убѣждая себя, что вѣдь пройдетъ же это время не завтра, такъ послѣзавтра, черезъ недѣлю. Фортка держалась открытою день и ночь, во всякую погоду; воды я не переставалъ требовать два раза въ день, большую кружку; сталъ ходить по комнатѣ для движенія, а иногда прыгалъ и дѣлалъ гимнастику; ѣлъ чрезвычайно мало. Большую часть дня сталъ проводить я, стоя на окнѣ, носомъ въ форткѣ.-- Сторожъ, присматривавшій въ наши кельи, рѣдко исполнялъ свои обязанности. Иногда, увидѣвъ меня стоящимъ на окнѣ, онъ стучалъ и говорилъ: "сойдите съ окна", я сейчасъ же сходилъ, но потомъ вскорѣ опять вспрыгивалъ на площадку окна и стоялъ, пока не уставалъ. Наконецъ, и сторожа, все одни и тѣ же, уже привыкли къ нашимъ безвреднымъ привычкамъ и, внося пищу столько разъ, и не получая ни отъ насъ, ни черезъ насъ никакихъ непріятностей по службѣ, считали насъ уже какъ бы своими людьми, которыхъ обижать, безъ надобности, не слѣдуетъ, и эти напоминанія о схожденіи съ окна совершенно прекратились. Офицеры, посѣщавшіе насъ, которыхъ было всего три (одинъ рыжій, всегда кашлявшій, больной, худой, для меня весьма непріятный, другой -- брюнетъ, очень высокій, худой тоже, который мнѣ нравился, и третій -- миловидный плацъ-майоръ -- нѣмецъ -- для меня безразличный), вначалѣ бывшіе съ нами почти совершенно безсловесными, стали болѣе внимательны къ намъ и не такъ молчаливы и безучастны. Одинъ изъ нихъ, не помню который, на просьбу мою, нельзя ли получить какую-нибудь книгу для чтенія, предложилъ мнѣ сначала имѣющуюся у него въ распоряженіи библію, которую я и просилъ его принесть мнѣ, а потомъ онъ досталъ мнѣ вскорѣ и другую книгу,-- одинъ изъ старыхъ журналовъ, -- кажется "Отечественныя Записки". На книги эти я набросился съ жадностью и читалъ.

VI.

Чтеніе доставленныхъ мнѣ, кажется, плацъ-майоромъ, книгъ было для меня большимъ развлеченіемъ. Библію на славянскомъ языкѣ я нерѣдко перелистывалъ и прежде, когда былъ на волѣ, и многое было прочитано мною уже прежде, но, имѣя эту книгу въ такое бѣдственное время, я накинулся на нее съ особеннымъ увлеченіемъ, ища въ ней пищи для размышленія и утѣшенія. Я развертывалъ ее въ разныхъ мѣстахъ и прочитывалъ цѣлыя главы. Пятикнижіе прочитано было уже мною прежде, все подрядъ, потому я читалъ далѣе -- изъ книгъ: Іисуса Навина, Судей, Царей и Пророковъ, Псалмы Давида, страданія Іова и книга Эсфирь прочитаны были съ большимъ вниманіемъ. Но все тяжелая, убійственная тоска не оставляла меня, и повременамъ я впадалъ въ какое-то малодушное отчаяніе. Чѣмъ долѣе длилось заключеніе, тѣмъ ненавистнѣе и ужаснѣе казалось оно мнѣ. Въ груди начинало появляться какое-то судорожное дрожаніе -- не то плачъ, не то смѣхъ. Какъ ни старался я утѣшать себя размышленіемъ, что не я одинъ, но всѣ же мы страдаемъ, и что и прежде было такъ, и люди -- и лучше и выше меня во всѣхъ отношеніяхъ бывали заключаемы въ темницахъ и нерѣдко кончали и жизнь свою въ мукахъ, такъ отчего же мнѣ должна быть лучшая судьба? И чья въ дѣйствительности лучшая судьба, живущаго ли въ довольствѣ на свободѣ, угодника людскихъ страстей, или гонимаго людьми, заключеннаго въ темницу? Такого рода разныя размышленія, наводившія меня на истинный правдивый путь, посѣщали меня повременамъ, возвышали духъ мой надъ обыкновеннымъ уровнемъ житейскаго моря, въ которомъ такъ легко захлебнуться и пойти ко дну, но это было кратковременно, минутно, а все остальное время я готовъ былъ горько расплакаться о потерянной мною жизни, которую я страстно любилъ! Но вотъ настало второе испытаніе -- я вновь приведенъ былъ предъ лицо судей:

"Вы говорили намъ, что вы ничего не знаете и мы повѣрили тому, но теперь изъ дѣла обнаружилось, что вы одинъ изъ болѣе виновныхъ, замышлявшихъ произвесть государственный переворотъ. Вы стремились перевернуть вверхъ дномъ весь настоящій порядокъ -- разрушить всѣ города!"

Я стоялъ и слушалъ. "Они, безъ сомнѣнія, прочли набросанную мною рѣчь за обѣдомъ Фурье", думалъ я.

"Какія собранія были у васъ? Какой обѣдъ у васъ былъ, и у кого, и что тамъ было"?

-- У Петрашевскаго -- отвѣчалъ я.

"Это же неправда,-- вы лжете. Назовите вашего товарища, у котораго былъ обѣдъ!"-Обѣдъ былъ у меня,-- отвѣчалъ я,-- смущенный.

"Вы насъ не можете обмануть или скрыть чего-либо: все дѣло ваше намъ извѣстно... у кого былъ обѣдъ, -- кто былъ тамъ и о чемъ было тамъ говорено?"

-- "Вамъ же извѣстно все наше дѣло, зачѣмъ же вы меня спрашиваете? О себѣ хочу я объяснить, что я не имѣлъ въ виду никакого насильственнаго переворота...

"Да, только хотѣли разрушить столицы и города!.. Знаете ли вы, что васъ ожидаетъ по закону?"

При этихъ словахъ, князь Гагаринъ развернулъ томъ закона и прочиталъ соотвѣтственное, мѣсто о смертной казни. Я стоялъ, не зная, что говорить.

"Ахшарумовъ!" -- сказалъ мнѣ справа сидѣвшій за столомъ генералъ,-- это былъ Ростовцевъ, какъ я узналъ впослѣдствіи,-- "мнѣ жаль васъ! Я зналъ вашего отца,-- онъ былъ заслуженный генералъ, преданный Государю, а вы, сынъ его, сдѣлались участникомъ такого дѣла!" Обращаясь ко мнѣ съ этими словами, онъ смотрѣлъ на меня пристально, какъ бы съ участіемъ, и въ глазахъ его показались слезы. Меня удивило это участіе незнакомаго мнѣ лица и оно казалось мнѣ искреннимъ.

"Вы поймите то, говорилъ князь Гагаринъ, что ваша жалкая участь можетъ быть только облегчена вашимъ признаніемъ и раскрытіемъ всего,-- какъ это означено въ этомъ пунктѣ закона".

Я стоялъ молча и меня, сколько мнѣ помнится больше ни о чемъ не спрашивали.

"Намъ съ нимъ больше говорить нечего",-- продолжалъ князь Гагаринъ,-- "ему надо дать время одуматься; дѣло это касается его жизни. Вотъ, мы вамъ предлагаемъ писать все, что у васъ было.-- Ступайте!"

Мы вышли.-- Нечего не говоря, шелъ я, куда меня вели; представшая минутно моимъ удивленнымъ глазамъ картина уже вполнѣ наставшаго лѣта, перехода котораго съ весны я совсѣмъ не видѣлъ, и живительный воздухъ свѣтлаго майскаго дня исчезли для меня, и я захлопнутъ былъ снова тюремною дверью.

Замученный мѣсячнымъ тюремнымъ заключеніемъ, передъ судомъ, однако же, предсталъ я въ возбужденномъ состояніи и былъ сдержанъ въ моихъ отвѣтахъ, но когда остался я одинъ, самъ съ собою, слезы полились, и я заплакалъ, какъ никогда въ жизни со мною не случалось.

Отдавшись весь тоскѣ, я плакалъ горько, какъ вдругъ услышалъ, что ключъ воткнутъ былъ снова въ замокъ моей двери.-- Это остановило меня сейчасъ же. Дверь отворилась; вошелъ какой-то чиновникъ и, положивъ ко мнѣ на столъ бумагу, чернила и перо, обратился съ вопросомъ: "здѣсь 6 листовъ, довольно ли будетъ?-- Возьмите вашу бумагу и оставьте меня,-- сказалъ я ему. Онъ посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ и, не отвѣтивъ мнѣ ничего, ушелъ.

Не могу вспомнить я болѣе, что было со мною въ этотъ день, какъ прожилъ я его, но день этотъ былъ для меня одинъ изъ самыхъ мучительныхъ. На другой день я проснулся очень утомленный. Во снѣ преслѣдовали меня все тѣ же дневныя картины предшествовавшаго дня, смертная казнь, въ различныхъ ея видахъ, начала представляться мнѣ. Вспомнились мнѣ и разсказы, слышанные мною прежде о заключенныхъ въ казематахъ крѣпости.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Бумага лежала на столѣ,-- писать или не писать? Вопросы эти начинали все болѣе и чаще неотвязно преслѣдовать меня. "Они увеличиваютъ нашу вину; имъ представляется Богъ знаетъ что:-- тайное общество, заговоры!.. Если бы они знали въ дѣйствительности всю правду, то, можетъ быть, и успокоились бы!" Такія мысли начинали все чаще появляться и все болѣе упрочиваться въ моемъ мышленіи, и привели меня мало-по-малу къ тому заключенію, что лучше изложить имъ дѣло, какъ оно было въ дѣйствительности, упомянувъ объ обстоятельствахъ, которыя несомнѣнно должны быть имъ извѣстны, или не могутъ не быть узнаны изъ найденныхъ у насъ бумагъ. Нѣкоторые изъ насъ незадолго до ареста говорили, что хорошо бы все происходящее записывать, и одинъ изъ нихъ -- Ханыковъ -- человѣкъ самаго живого характера, котораго любимымъ дѣломъ было поддерживать связь между всѣми нами, имѣвшій огромный кругъ знакомства, уже принялся, какъ это было мнѣ извѣстно, за описаніе дѣятельности отдѣльныхъ кружковъ. Кромѣ того, А... агентъ 3-го отдѣленія, болѣе полугода посѣщать собранія Петрашевскаго. Онъ же былъ родственникъ Толя, который гораздо раньше былъ знакомъ съ Петрашевскимъ, чѣмъ я. Отъ него разузналъ онъ, безъ сомнѣнія, обо всемъ и предалъ его и насъ всѣхъ.-- "Мнѣ надо писать,-- говорилъ я,-- писаніемъ моимъ я не сдѣлаю ни малѣйшаго вреда никому изъ арестованныхъ, а, можетъ быть, даже кого-либо удастся оправдать или уменьшить вмѣняемую ему вину; Петрашевскаго, конечно, оправдать я не могу -- на немъ лежитъ вина всѣхъ насъ вмѣстѣ".

Что касается меня самого, то вопросъ этотъ казался мнѣ всего менѣе труднымъ: нечего болѣе и думать скрыть что-либо, а надо прямо, откровенно, разсказать все, признать себя виновнымъ и просить прощенія, -- такъ какъ смерть моя не принесетъ пользы никому, а жизнь я любилъ слишкомъ горячо, чтобы разстаться съ нею.

Такъ размышлялъ я, съ различными варіаціями, еще цѣлый слѣдующій день, а на третій утромъ сталъ писать.

И вотъ, написалъ, что Петрашевскій одинъ только и виновенъ, онъ одинъ только и дѣйствовалъ, желая измѣнить общественное мнѣніе, но дѣйствіе какимъ-либо насиліемъ никогда не было у него въ виду. Я поименовалъ тѣхъ лицъ, которыхъ видѣлъ арестованными, и выражалъ мнѣніе, что неправильно думать, что всѣ, посѣщавшіе собранія Петрашевскаго, были съ нимъ одинаковыхъ мыслей относительно политическихъ и соціальныхъ вопросовъ; что у Петрашевскаго собирались весьма различные люди и были не одни только осужденія настоящаго государственнаго порядка, но и горячіе споры въ защиту его. Одно посѣщеніе собраній Петрашевскаго никакъ не можетъ быть кому-либо поставлено въ вину. Наконецъ, окончивъ описаніе фактовъ, вмѣняемыхъ намъ въ общую вину, я перешелъ къ подробному изложенію объ участіи моемъ въ этомъ дѣлѣ и, признавая себя виновнымъ письменно и мысленно, я написалъ, по правдѣ сказать, о себѣ много лишняго, чего бы вовсе не слѣдовало писать, но я былъ очень упавши духомъ и испуганъ смертною казнью. Окончилъ я мое писаніе нѣсколькими строками, обращенными къ государю, въ которыхъ я изъявлялъ искреннее мое во всемъ раскаяніе и просилъ о прощеніи моей вины, но я не могу не прибавить теперь, что я постыдно лгалъ на себя, такъ какъ по совѣсти не чувствовалъ за собой никакой вины.

Рукопись эта была у меня взята, а нѣкоторые листы бумаги, написанные мною, разорваны въ мельчайшіе клочки и выброшены. На другой день я былъ позванъ въ судъ. Меня пригласили прочесть написанное, останавливая меня на нѣкоторыхъ мѣстахъ разспросами. Ростовцевъ интересовался однимъ вмѣстѣ съ нами арестованнымъ офицеромъ Московскаго полка (фамилію его я не помню), о которомъ я упоминалъ, какъ о заслуживъ ющемъ отъ правительства награды, а не наказанія.-- Онъ и не былъ впослѣдствіи въ числѣ обвиненныхъ.

Меня спросили еще о Данилевскомъ, но я отвѣчалъ, что онъ прежде посѣщалъ собранія Петрашевскаго, но потомъ удалили ото всѣхъ. Меня заставили написать сказанное о немъ, что и было мною сдѣлано между строками.

Такова была моя письменная апологія, составленная подъ страхомъ насильственной смерти. Послѣ этого прошло уже слишкомъ 35 лѣтъ, и вотъ я стою передъ концомъ моей жизни и пишу рукопись о быломъ -- какъ мою исповѣдь!

VII.

Прошелъ мѣсяцъ моего пребыванія въ крѣпости. Приблизительно около этого времени, въ концѣ 4-й недѣли или началѣ 5-й, произошли нѣкоторыя перемѣны вообще въ ежедневномъ, однообразномъ ходѣ нашей жизни, кромѣ того, и нѣкоторыя случайныя новости, собственно мои, на которыя я натолкнулся въ моемъ одиночествѣ, составившія для меня, въ свое время, событія дня весьма важныя. Въ точности не могу вспомнить, но приблизительно въ это время двери наши отворялись не два, -- а три раза; -- намъ подавался чай утромъ, затѣмъ обѣдъ, и съ вечерней пищей приносился и чай. Для этого были у меня стаканъ, блюдечко и чайникъ. Въ іюнѣ мѣсяцѣ были у меня: свѣча и спички, гребенка и зеркальце, и я ежедневно дѣлалъ кое-какъ свой туалетъ.

Однажды съ вѣтромъ залетѣлъ ко мнѣ въ фортку табачный дымъ, и запахъ этотъ, котораго я давно не слышалъ, былъ мною воспринятъ съ особеннымъ удовольствіемъ. Я курилъ въ то время, и хотя лишеніе этого, въ виду лишенія вообще свободы, я почти не чувствовалъ, но при ощущеніи пріятнаго запаха, прежде любимаго мною куренія, я пожалѣлъ, что у меня нѣтъ нужныхъ для того припасовъ, и, при первомъ же отвореніи двери, я спросилъ объ этомъ дежурнаго офицера. Онъ очень любезно отвѣтилъ, что куреніе дозволяется, но только на свой счетъ. Я сказалъ, что въ день ареста у меня былъ въ карманѣ кошелекъ съ нѣсколькими рублями и просилъ его купить мнѣ какую-нибудь простую, небольшую трубку -- тогда папиросъ еще не было -- и Жукова табаку. Желаніе это было исполнено въ тотъ же день; не помню я, какая трубка у меня была, но 1/4 фунтовую, въ синей бумагѣ, пачку знаменитаго желтаго "Жукова кнастеру" едва ли кто изъ курившихъ его въ прежнія времена можетъ забыть. Ароматъ его, кажется мнѣ, и теперь я узналъ бы изъ множества въ природѣ существующихъ запаховъ, такъ же, какъ и впослѣдствіи Mariland-doux и соломенныхъ пахитосъ. Какъ мнѣ ни было тоскливо и отвратительно на душѣ, но, набивъ трубку милѣйшимъ табакомъ и потянувъ его, я почувствовалъ какъ бы разлившееся по жиламъ моимъ пріятнѣйшее ощущеніе. Удовольствіе, какъ бы опьяненіе какое, продолжалось, конечно, минутно и было только въ первый разъ для меня столь пріятно. Потомъ скоро оно сдѣлалось обыкновеннымъ и даже, полагаю, оказывало свое угнетающее вліяніе на выносливость заключенія.

Въ одно время произошло еще одно обстоятельство, имѣвшее самое большое вліяніе на все это мучительное и долгое время заключенія. Оно внесло отвлекающій элементъ отъ мыслей о себѣ самомъ:-- роднымъ заключенныхъ, вѣроятно, своими просьбами, удалось получить разрѣшеніе имѣть непосредственныя свѣдѣнія отъ насъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, улучшить, насколько возможно, наше довольно суровое содержаніе. Мнѣ было предложено написать письмо роднымъ и просить ихъ прислать книгъ и всего, что нужно для развлеченія. По написаніи же, бумага и чернила были отобраны, корреспонденція отдавалась открытою. Я, конечно, съ радостью воспользовался этимъ, и вотъ мнѣ въ скоромъ времени присланы были книги, которыя я желалъ. Я получилъ нѣсколько частей сочиненій Гете, нѣкоторые романы Вальтеръ-Скотта, Comdiès de Molière и другіе, которые я теперь не помню. Вмѣстѣ съ этимъ мнѣ было сообщено, что получены деньги для моихъ издержекъ, присланы фрукты и конфекты. Когда я взглянулъ на все мнѣ доставленное, то меня это прежде всего ужасно огорчило: такъ много прислано мнѣ, стало быть, нѣтъ надежды на скорое окончаніе нашего дѣла и, мнѣ казалось, что прежде, чѣмъ я не съѣмъ всю корзину, наше дѣло не можетъ кончиться. Величина запаса, присланнаго для моего утѣшенія моими братьями и тетушкой моей, произвела на меня угнетающее впечатлѣніе. Они же, вѣроятно, освѣдомились, что дѣло еще не скоро кончится, и вотъ потому и прислали такъ много, чтобы хотя чѣмъ-нибудь облегчить мое тяжелое заключеніе. Несмотря на это, однако же, я въ мысляхъ моихъ никакъ не могъ допускать,-- единственно потому, что это казалось мнѣ ужаснымъ,-- чтобы дѣло наше могло продолжаться еще болѣе двухъ недѣль. Это самый долгій срокъ, думалъ я, но какъ же дождаться окончанія его. Сладости, присланныя мнѣ, меня нисколько не радовали, -- горе и лишеніе существенныхъ, жизненныхъ потребностей были слишкомъ велики, и всѣ мысли и желанія мои были фиксированы на одномъ вопросѣ: когда-же, наконецъ, окончится судъ надъ нами.

Въ одно утро, стоя у форточки, я услышалъ тихій разговоръ справа отъ меня сидящаго съ заключеннымъ, своимъ тоже правымъ сосѣдомъ. Я вслушивался, но словъ разобрать не могъ,-- амбразура, оконное углубленіе каменной стѣны было глубиною болѣе полуаршина; непосредственно за рамой окна -- на разстояніи вершковъ двухъ -- была вбитая въ камень желѣзная рѣшетка, да и высунуться головой изъ маленькой фортки было невозможно. Какъ я ни вслушивался, но словъ разслышать не могъ. Слыша, однако же, какъ сосѣди мои безпрепятственно, мило бесѣдуютъ, и я, наконецъ, тихимъ голосомъ обратился къ моему сосѣду,-- и отъ него сейчасъ получилъ отвѣтъ: фамилія его была Щелковъ, моя сдѣлалась извѣстна ему также. Я узналъ отъ него, что подлѣ него сидитъ такой-то -- не помню кто, а за нимъ Дебу старшій. Далѣе сего свѣдѣнія его не простирались. Щелкова видѣлъ я иногда у Петрашевскаго, но знакомъ съ нимъ не былъ. Мы начали разговаривать тихо, и такъ бы, можетъ быть и продолжалось все время, пока мы сидѣли рядомъ, но вдругъ, слѣва отъ меня кто-то громко назвалъ меня по фамиліи и часовой, ходившій около оконъ, закричалъ: "послать ефрейтора", и затѣмъ произошли на дворѣ переговоры стражи. Этимъ прекратились всѣ наши дальнѣйшія попытки къ тихой бесѣдѣ -- столь благодѣтельному и отрадному развлеченію для одиночно-заключенныхъ. Наши невинныя обращенія одного къ другому, могшія доставить намъ истинное утѣшеніе въ одиночествѣ, не остались безъ послѣдствій. О Щелковѣ суду, кажется, осталось совершенно неизвѣстнымъ, но полагалось, что я съ какимъ-то арестованнымъ вступилъ въ недозволенное сношеніе, вслѣдствіе чего на другой же день я потребованъ былъ въ судъ. Арестованный этотъ былъ Европеусъ, но это осталось суду неизвѣстнымъ.-- Въ судѣ въ этотъ разъ на меня напустился со всею военною строгостью -- комендантъ Набоковъ. Затѣмъ, послѣ допроса о томъ, съ кѣмъ я говорилъ и о чемъ и послѣ полученныхъ отъ меня во всемъ отрицательныхъ отвѣтовъ, -- "что разговора еще не было, но была только попытка разговора, и что я даже не знаю съ кѣмъ", -- мнѣ сказалъ князь Гагаринъ, что фортка моя будетъ запечатана. Мнѣ было ужасно услышать это и я съ горячностью возразилъ:

-- Да развѣ возможно запечатать фортку?-- вѣдь я же задохнусь!

"Невозможно? А развѣ фортка у васъ для разговора?"

-- Я обѣщаю, что болѣе не буду говорить, а фортку прошу мнѣ оставить, я безъ воздуха жить не могу.

"Вы довольны своимъ помѣщеніемъ?" -спросилъ у меня гнѣвнымъ тономъ Набоковъ.

Я не зналъ, что отвѣчать на такой неожиданно поставленный мнѣ вопросъ, но чувствовалъ, что надо отвѣтить утвердительно:

-- Надо быть довольнымъ -- сказалъ я тихимъ голосомъ.

"Въ крѣпости у меня есть куда васъ посадить -- такія мѣста..." -- тутъ онъ не договорилъ, -- "тамъ не будете разговаривать!"

Существовали ли въ дѣйствительности въ 1849 такія мѣста въ Петропавловской крѣпости, или слова эти сказаны были только для устрашенія меня, но они на меня произвели сильное впечатлѣніе, и когда меня отпустили, то я шелъ съ большимъ опасеніемъ, чтобы меня не перевели куда-либо въ подвальную яму; занимаемое мною помѣщеніе казалось мнѣ пріютомъ, убѣжищемъ еще отъ большихъ страданій. "Еще новая бѣда!-- подумалъ я,-- и въ худшемъ есть еще гораздо худшее!" Вся моя забота, все мое желаніе сосредоточилось въ этотъ день на томъ, какъ бы мнѣ сохранить мою драгоцѣнную келью.

Прошло еще недѣли двѣ или болѣе, какъ я вновь потребованъ былъ въ судъ. Во всѣ эти единственные выходы мои изъ полутемной и душной кельи, въ которой меня держали взаперти, безвыходно, въ самое прекрасное лѣтнее время года, когда я только ступалъ на дворъ крѣпости и кругомъ меня не было ни стѣнъ, ни потолка, а надъ головою открывалось ничѣмъ не заслоненное небо, меня обнимало какое-то упоительное чувство. Глаза, привыкшіе къ полутьмѣ, немного прищуривались отъ ослѣпительнаго блеска лѣтняго дня и воздухъ, обдававшій меня со всѣхъ сторонъ, казался мнѣ живительнымъ, чуднымъ, но что болѣе всего поражало меня -- это скачки временъ года, прежде въ жизни никогда невиданные, внезапные переходы въ природѣ: я взятъ былъ 23 апрѣля, когда деревья еще не распускались; выведенный черезъ 2 недѣли, я увидѣлъ весну въ полномъ ея развитіи, а затѣмъ вдругъ передъ глазами моими вполнѣ облиственныя деревья и, наконецъ, внезапно, какъ бы съ поднятіемъ занавѣса, полная картина цвѣтущаго лѣта. Едва успѣвалъ я предаваться этимъ оживляющимъ ощущеніямъ, какъ уже вводимъ былъ въ бѣлый двухэтажный домъ, стоявшій среди крѣпости. Тамъ засѣдала слѣдственная комиссія,-- казавшаяся мнѣ, по невѣдѣнію моему, окончательнымъ уже судомъ надъ нами.-- И въ этотъ разъ, воспріявъ наслажденіе выхода изъ тюрьмы, я черезъ пять минутъ, стоялъ уже вновь передъ лицомъ моихъ судей.

"Въ послѣднемъ вашемъ съ нами разговорѣ, и письменномъ вашемъ показаніи, вы утверждали, что у васъ не было никакого тайнаго общества и никакихъ опредѣленныхъ цѣлей, а между тѣмъ это оказалось ложью".

-- Я все сказалъ, что я знаю, и теперь утверждаю то же,-- что у насъ не было никакого общества.

"Ну, такъ, чтобы доказать вамъ, уличить васъ во лжи, вотъ" -- при этихъ словахъ князь Гагаринъ показалъ мнѣ какой-то листъ и, обернувъ его ко мнѣ и закрывъ рукою подпись, сказалъ -- читайте!

-- Я прочелъ слѣдующія строки, меня не мало удивившія:

"Вступая въ общество, я обязуюсь, когда комитетъ объявитъ, что общество уже въ силѣ, быть въ назначенный день и часъ въ назначенномъ мѣстѣ, имѣя при себѣ холодное или огнестрѣльное оружіе..."

Далѣе я былъ остановленъ въ чтеніи.

"Теперь вы видите! Чья это рука, -- развѣ вы не знаете, кто были участники этого общества?"

-- Я не знаю объ этомъ ничего,-- отвѣчалъ я.

"А если будетъ доказано, что вы это знали, то вамъ не будетъ сдѣлано никакого снисхожденія".

-- Если будетъ доказано это, тогда только я и могу быть обвиненъ.

"Вы надѣетесь на то, что это не будетъ доказано,-- сказалъ Ростовцевъ,-- и потому считаете себя вправѣ умолчать объ этомъ".

-- Я васъ увѣряю, что объ этомъ я ничего не знаю, и не знаю, кто писалъ эти строки. Между нами, арестованными по одному дѣлу, вовсе не было такихъ близкихъ отношеній, чтобы мы могли знать почеркъ каждаго, и кто что дѣлалъ.

-- "Знакомы вы съ Черносвитовымъ?" -- спросилъ меня князь Гагаринъ.

-- Я первый разъ слышу такую фамилію и не знаю, о комъ вы меня спрашиваете.

Я вышелъ подъ особымъ впечатлѣніемъ узнанной мною новости. Воздушное путешествіе мое было кратковременно, и я вновь былъ запертъ въ ненавистную мнѣ тюрьму. Мысль о прочтенныхъ мною, для меня весьма интересныхъ, строкахъ и какой-то загадочной для меня личности Черносвитова не выходила у меня изъ головы. Я зналъ, что между лицами, посѣщавшими собранія Петрашевскаго, были и самыя отчаянныя личности, которымъ собранія Петрашевскаго, по мирному ходу бесѣдъ, казались бездѣятельными и ни къ чему не ведущими, и что они готовы были отдѣлиться и составить свой рѣшительно дѣйствующій кружокъ, но съ ними я почти не былъ знакомъ и вовсе не желалъ сближаться.

Существованіе тайнаго общества, которое было бы достаточно сильно, чтобы избавить отъ заключенія всѣхъ приговариваемыхъ къ смертной казни, безъ сомнѣнія, было бы великою новостью для всѣхъ арестованныхъ, но надежды на это у меня вовсе не было никакой,-- потому и это, казалось бы, очень важное, новое для меня свѣдѣніе, было только новостью дня, нарушившею нѣсколько однообразіе тюремнаго заключенія, и вмѣстѣ съ тѣмъ показало мнѣ еще болѣе, какъ легкомысленны и безумны были люди, замышлявшіе насильственный государственный переворотъ. Новость эта отягчала мои мысли еще тѣмъ, что обнаружились новыя обстоятельства, которыя усложняли и потому затягивали разсмотрѣніе нашего дѣла, уже и такъ продолжавшагося около двухъ мѣсяцевъ Надежда на скорое окончаніе рушилась и отложена была вновь на двухнедѣльный срокъ, казавшійся мнѣ наиболѣе длиннымъ и совершенно, по моему крайнему легкомыслію, достаточнымъ для выясненія всякаго сложнаго дѣла.

Послѣ столькаго сидѣнья, думалъ я, еще двѣ недѣли!-- Это невыносимо!

Двухнедѣльнымъ срокомъ обманывалъ я себя все время заключенія и, если бы не этотъ утѣшавшій меня самообманъ, я впалъ бы въ совершенное уныніе, съ полнымъ убѣжденіемъ не выжить этой долгой пытки.

И вотъ прошло еще двѣ недѣли, какъ не въ обыкновенное время отворилась дверь моей кельи и принесена была мнѣ большая, сшитая in folio, тетрадь. Принесшій, вручая мнѣ ее, сказалъ: "это вопросы, поставленные вамъ судомъ, на которые требуется вашъ письменный отвѣтъ". Сказавъ это, онъ ушелъ, оставивъ меня въ непріятномъ удивленіи и новомъ тягостномъ вопросѣ, что это еще такое?!...

- Опять задержка! Когда же будетъ конецъ всему этому?!

Принесенная тетрадь, прежде всего, поразила меня своею тяжеловѣсностью; положивъ ее на столъ, я раскрылъ и увидѣлъ на каждой страницѣ особый вопросъ. Нѣкоторыя оставлены были пустыми, для полноты отвѣта. Первый вопросъ казался мнѣ лишнимъ: спрашивалось, какъ меня зовутъ, мое имя, отчество, фамилія, лѣта, гдѣ воспитывался; а второй затѣмъ вопросъ былъ для меня удивителенъ и страшенъ: спрашивалось, когда я исповѣдывался и пріобщался Святыхъ Тайнъ!-- Для чего это, какъ не для предстоящей мнѣ смертной казни. Такъ думалъ я тогда, да и теперь не знаю, предлагается ли такой вопросъ вообще всѣмъ подсудимымъ или только тѣмъ, которые осуждаются на смертную казнь. Сердце у меня сжалось какъ-то по прочтеніи этого вопроса, и всѣ остальные вопросы казались мнѣ уже ничтожными. И въ дѣйствительности они оказались такими, -- тѣ же самые вопросы, что и были предложены мнѣ на судѣ и на которые я отвѣчалъ уже словесно и письменно. Но вопросовъ этихъ было очень много -- ихъ было всѣхъ 43. Начиналось вопросомъ о моихъ отношеніяхъ къ Петрашевскому, давно ли я съ нимъ знакомъ и что побудило меня познакомиться съ нимъ, затѣмъ слѣдовали вопросы о томъ, что за общество было у насъ и т. д.-- Между прочимъ, спрашивалось еще -- знакомъ ли я былъ съ Черносвитовымъ и что мнѣ о немъ извѣстно. Вопросъ этотъ заставилъ меня вновь задуматься объ этой загадочной, неизвѣстной мнѣ личности и наводилъ меня на мысль, что Черносвитовъ этотъ долженъ быть главою какого-либо мнѣ вовсе неизвѣстнаго заговора.

Перелистывая дальше, я увидѣлъ вопросы, касающіеся собственно меня, моего соучастія и, главнымъ образомъ, о рѣчи моей, произнесенной на обѣдѣ въ память Фурье, сохранившіеся наброски которой оканчивались приблизительно словами:

"Намъ предстоитъ великая задача: разрушить всѣ столицы и города, и нынѣ существующую безобразную, глупую, жалкую, мученическую жизнь людей замѣнить жизнью разумною, счастливою, въ довольствѣ и трудѣ". Я уже объяснялъ на судѣ, и письменно и словесно,-- какъ понимать это аллегорическое выраженіе о "разрушеніи столицъ и городовъ", что не огнемъ и мечемъ имѣлось въ виду произвести громадное дѣло, а понималось подъ этимъ тихое, мирное измѣненіе жизни, безо всякихъ политическихъ потрясеній, вслѣдствіе устройства особаго рода поселеній, приспособленныхъ къ разнообразному труду и общему хозяйству и благосостоянію живущихъ вмѣстѣ поселенцевъ. Такого рода были приблизительно мои толкованія и разъясненія этихъ поразившихъ судей моихъ ужасныхъ словъ о предвѣщаемомъ мною разрушеніи столицъ и городовъ. Но и эти разъясненія мои не сняли съ меня жестокаго обвиненія.

Между обыкновенными вопросами обратилъ мое вниманіе, при дальнѣйшемъ перелистываніи, одинъ,-- написано было: "Какое вліяніе имѣлъ на васъ Ипполитъ Дебу?"

Ипполитъ Дебу былъ мнѣ самый близкій человѣкъ -- товарищъ мой по гимназіи, одного выпуска по университету. Съ малыхъ лѣтъ я подружился съ нимъ, дѣлился съ нимъ всѣми моими мыслями и впечатлѣніями. Наша жизнь была какъ бы общая и мы шли вмѣстѣ съ нимъ рука объ руку,-- пока судьба насъ не разлучила. Вспоминается мнѣ, когда уже мы были разлучены,-- мнѣ пришлось жить арестантомъ въ Херсонской арестантской ротѣ, а ему въ Килійской крѣпости на Дунаѣ,-- какъ часто мысленно соединялся я съ нимъ, съ чувствомъ самой нѣжной и крѣпкой дружбы, которую и выражалъ словами самъ съ собою, а иногда и стихами. Вспоминаются мнѣ и теперь,-- по прошествіи 35 лѣтъ,-- отрывки стиховъ, мною не записанныхъ, но часто произносимыхъ въ это памятное время моей жизни,-- не записанныхъ потому, что я жилъ въ тюремномъ редутѣ, подъ строгимъ надзоромъ, и читать и писать мнѣ строго запрещалось. Одно изъ стихотвореній, обращенныхъ къ Ипполиту Дебу, кончалось слѣдующимъ четверостишіемъ:

Судьба съ тобой насъ разлучила:

Тебя загнала на Дунай,

Меня въ Херсонъ похоронила,--

Прощай, мой милый другъ, прощай!

Благодаря Бога, по прошествіи 12 лѣтъ мы увидѣлись снова и крѣпко обнялись послѣ столь долгой разлуки, и старая дружба сдѣлалась еще крѣпче, еще нѣжнѣе.

Все это предисловіе написалъ я, отчасти, увлекаясь воспоминаніями этого незабвеннаго времени, но, главнымъ образомъ, для того, чтобы объяснить мои отношенія къ Ипполиту Дебу и вытекающія изъ него значеніе и происхожденіе такого мнѣ поставленнаго вопроса.

Ипполитъ Дебу въ общественномъ и политическомъ отношеніяхъ всегда упреждалъ меня; отъ него узнавалъ я о новыхъ ходившихъ сочиненіяхъ, преимущественно тогда во Франціи, по части новѣйшей исторіи, политико-экономическихъ вопросовъ и соціальныхъ системъ. Онъ же раньше меня познакомился съ Петрашевскимъ и меня познакомилъ съ нимъ. Желая меня выгородить, онъ передъ судомъ объяснялъ свое вліяніе на меня, чтобы оправдать меня и принималъ, такимъ образомъ, еще большую вину на себя. Этотъ благороднѣйшій поступокъ его мною былъ оцѣненъ и вызвалъ сейчасъ же во мнѣ отвѣтъ, не менѣе соотвѣтствовавшій нашей безукоризненной дружбѣ и взаимной поддержкѣ: я отрицалъ его вліяніе на меня и признавалъ себя самостоятельно дѣйствовавшимъ.

VIII.

Мое сидѣніе въ крѣпости продолжалось неизмѣнно и надежда на скорое окончаніе нашего дѣла исчезала, а мысли становились все болѣе болѣзненно-мрачными; зловѣщія предчувствія тяготѣли надо мною и по временамъ мелькали передъ глазами туманныя картины: затягиванія шеи веревкой и другихъ родовъ насильственной смерти. Болѣзненный бредъ преслѣдовалъ меня и въ сновидѣніяхъ, -- я помню хорошо сонъ: ночь, внезапный шумъ и бѣготня въ корридорѣ, затѣмъ переговоры шепотомъ и шаги многихъ людей, остановившихся у моей двери; потомъ воткнутіе ключа и движеніе щелкнувшей замочной пружины; сердце мое билось, я вскочилъ съ постели и стоялъ въ ожиданіи и недоумѣніи; зачѣмъ пришли ко мнѣ неизвѣстные люди?.. Чего они хотятъ отъ меня?

Отворилась дверь и въ ней показалась фигура высокаго роста, блѣдная, худая, съ прилизанными волосами и маленькой головой; за нею стояли нѣсколько человѣкъ и держали какія-то машины и дымящуюся посуду. Вся эта компанія двинулась на меня.

-- Что вамъ надо?!-- закричалъ я въ испугѣ, отскочивъ и прижавшись къ окну. Молча подошли и набросились на меня палачи и, растянувъ меня, положили на бокъ. Я силился кричать, но былъ безгласенъ, и одинъ изъ нихъ сталъ вливать мнѣ въ ухо расплавленный металлъ... Я почувствовалъ, какъ что-то горячее полилось въ лѣвое ухо и, закричавъ, проснулся и увидѣлъ себя лежащимъ на кровати и плошка горѣла на моемъ окнѣ. Сердце билось сильно, повсюду была тишина и ужасный сонъ стоялъ передъ моими глазами. Нервы мои были сильно разстроены отъ болѣе двухмѣсячнаго уже сидѣнія въ тюрьмѣ, въ ожиданіи Богъ знаетъ чего, и мнѣ представлялась разная чепуха. Плакать я уже пересталъ, но взамѣнъ плача и слезъ появлялся неудержимый, подобно дрожанію, хохотъ и затѣмъ громкая, съ продолжительнымъ донельзя разѣваньемъ рта, зѣвота. Часто хохоталъ я, сидя на полу, и затѣмъ зѣвалъ страшно. Гвоздь былъ при мнѣ и, приберегая его, я его оттачивалъ на желѣзной рѣшеткѣ у фортки: "Это мой другъ, мой вѣрный другъ,-- я имъ буду защищаться и безнаказанно не позволю себя взять!"

На дворикѣ передъ моими глазами не было ни одного деревца, кое-гдѣ виднѣлась трава. Иногда показывался кто-либо изъ сторожей съ метлою. Часовой ходилъ вдоль нашихъ оконъ и смѣняемъ былъ другимъ каждые два часа. Однажды увидѣлъ я какого-то служителя на этомъ дворѣ,-- за работою: онъ сидѣлъ, прислонившись къ противуположному валу, и шилъ мѣшки изъ грубаго холста;-- "Что это за новость?-- думалъ я.-- для чего эти мѣшки?" Онъ былъ усердно занятъ работою, вѣроятно, спѣшною, и не воображалъ, что сталъ предметомъ, меня заинтересовавшимъ, а я на него смотрѣлъ съ болѣзненнымъ любопытствомъ, и безотвязно звучалъ во мнѣ вопросъ: "зачѣмъ шьются эти мѣшки,-- какъ разъ величины человѣка, и всякаго туда можно запихнуть?.." Такъ думалъ я и повременамъ теръ моего друга о желѣзную рѣшетку.

Наступилъ уже іюль, не помню въ точности, какой былъ это день, кажется, въ первыхъ числахъ, когда однажды, подъ вечеръ, въ сумеркахъ, я выглядывалъ моей замученной рожею изъ фортки, а часовой, прохаживаясь взадъ и впередъ, всякій разъ смотрѣлъ мнѣ въ лицо, какъ бы вызывая на разговоръ. Я былъ желтъ и худъ, и волосы длинные висѣли ниже головы. Я смотрѣлъ на часового тоже и, видя его, казавшееся мнѣ несомнѣннымъ, сочувственное участіе, не могъ не заговорить: "Теперь не жарко, какъ днемъ?" -- спросилъ я его тихимъ голосомъ.-- Тутъ ничего, а вотъ придется надѣть ранецъ и идти въ походъ...

"Куда же въ походъ?" спросилъ я, удивленный.

-- На венгра, въ Австрію; туда уже много нашихъ пошло!

"А что же тамъ, воюютъ нѣмцы?"

-- Нѣмцы и венгры бунтуются, -- такъ ихъ усмирять пошли!

"А царь въ городѣ?"

-- Нѣтъ, и онъ тоже при войскахъ... А можетъ быть и въ Варшавѣ... А вы давно посажены сюда?

"Я,-- съ апрѣля мѣсяца".

-- Ого, давненько!-- сказалъ онъ, всматриваясь въ меня.-- Между тѣмъ темнѣло все болѣе и разговоръ этотъ, составлявшій для меня драгоцѣнную находку, вдругъ прекратился вечернею визитаціею дежурнаго офицера, для подачи намъ вечерней пищи, а потомъ все было уже темно и нельзя было уже различить человѣка, тотъ ли самый, съ которымъ я говорилъ. Такъ быстро промелькнулъ для меня этотъ призракъ, утѣшенья, принесшій мнѣ, однако же, очень важную новость, сдѣлавшуюся для меня живымъ предметомъ освѣжающаго размышленія въ этой однообразной тюремной жизни.

IX.

Прошло около двухъ съ половиною мѣсяцевъ нашего сидѣнія въ крѣпости. То бодрясь, то упадая духомъ, проводилъ я кое-какъ дни и ночи. Я дѣлалъ надъ собою большія усилія, старался развлекать себя чтеніемъ книгъ, которыя тогда уже были мнѣ доставляемы родными; я вытирался по утрамъ весь холодною водою; фортка у меня не затворялась вовсе,-- ни днемъ ни ночью; иногда, стараясь дѣлать гимнастику, я махалъ руками, скакалъ до усталости, но все это было недостаточно, чтобы поднять мой павшій духъ, и зѣвота, страшная зѣвота одолѣвала меня -- я зѣвалъ во всеуслышаніе на весь корридоръ. Сосѣдъ мой лѣвый почти не былъ слышенъ; я удивлялся, что онъ почти не ходилъ,-- а правый сосѣдъ мой, Щелковъ, постоянно пѣлъ, и пѣсни его доставляли и мнѣ развлеченіе и удовольствіе.

По выходѣ моемъ изъ крѣпости, когда былъ разговоръ объ этомъ времени моего заключенія, всѣ, говорившіе со мною объ этомъ, съ первыхъ же словъ спрашивали о пищѣ -- какова была пища въ крѣпости, но вопросъ этотъ, повидимому, совершенно естественный, всегда меня или сердилъ, или вызывалъ улыбку,-- онъ казался мнѣ страннымъ, забавнымъ, нестоющимъ отвѣта: сидящій въ заключеніи до того истомленъ, что пища для него, какъ для индійскаго брамина или фарсистанскаго дервиша,-- лишь бы существовать. Аппетита у меня совсѣмъ не было и я почти ничего не ѣлъ,-- питался нѣсколькими ложками супа, кусочкомъ чернаго хлѣба и чаемъ; воды пилъ довольно много. И что бы было, если-бъ при заключеніи, безвыходно подъ гнетомъ суда, какъ подъ мечемъ надъ головой, я сталъ бы ѣсть, какъ на свободѣ, -- я совсѣмъ сошелъ бы съ ума. Къ пищѣ я былъ совершенно равнодушенъ.

Я цѣлый день почти говорилъ самъ съ собою вполголоса. Иногда посѣщалъ меня стихотворный бредъ, и я потѣшался имъ и выскабливалъ его гвоздемъ по стѣнамъ. Книги развертывались часто, но немного читались еще въ это время. Душа была слишкомъ безпокойна, и я не могъ отрѣшаться на цѣлые часы отъ своего положенія. Ужели еще двѣ недѣли придется сидѣть въ одиночномъ заключеніи и въ неизвѣстности, что будетъ потомъ?!...

Въ эту пору уже и входившіе къ намъ офицеры и служители не оберегались насъ и не убѣгали такъ быстро изъ нашихъ келій, какъ это было первое время. Присмотрѣвшись къ намъ, они уже были не безучастны къ нашему положенію, и иногда случалось слышать отъ нихъ и доброе слово участія. Я нерѣдко спрашивалъ офицеровъ: "не знаете-ли, скоро-ли кончится наше дѣло?" -- и получалъ отвѣты разные, съ выраженіемъ сожалѣнія, что они въ это дѣло вовсе не посвящены. Въ эту же пору, кажется, одинъ изъ нихъ сказалъ мнѣ. что государя въ городѣ нѣтъ, а при немъ было бы скорѣе; офицеры, съ теченіемъ времени, болѣе ознакомившись съ нами, имѣли къ намъ довѣріе и потому иногда удавалось отъ нихъ услышать кое-что. Они, казалось, были отягчены трудными и многочисленными обязанностями нашего содержанія, и въ словахъ ихъ проглядывала нерѣдко и злость на продолжительность дѣла.

Комендантъ Набоковъ посѣщалъ иногда наши кельи, желая удостовѣриться лично въ нашемъ благополучномъ проживаніи въ командуемой имъ крѣпости и показать тѣмъ свою заботливость о насъ. При посѣщеніи своемъ онъ, однако же, ни разу не удостоилъ меня никакимъ добрымъ словомъ участія, а только исполнялась имъ формальная обязанность коменданта: войдя въ келью онъ спрашивалъ о здоровьѣ, а я при видѣ его спрашивалъ: "скажите, пожалуйста, скоро ли кончится наше дѣло?" -- на что онъ обыкновенно отвѣчалъ:-- я почемъ знаю?-- вы лучше знаете, что вы надѣлали!-- и, какъ бы избѣгая дальнѣйшаго вопроса, онъ сейчасъ же уходилъ. Онъ посѣщалъ насъ черезъ нѣсколько недѣль, а въ послѣдніе мѣсяцы нашего пребыванія въ крѣпости визитъ его былъ рѣдкостью. Такъ время шло и дожили мы до 20 іюля, въ который день услышалъ я не въ обыкновенный часъ хожденіе и шумъ въ корридорѣ, затѣмъ отвореніе дверей. Комендантъ визитировалъ насъ недавно, что же бы это могло быть?-- думалъ я. Вскорѣ затѣмъ я замѣтилъ, что двери отворялись не всѣ, а только немногія, и моя дверь была мимо пройдена, но сосѣдъ мой правый, Щелковъ, получилъ визитъ и затѣмъ уведенъ былъ изъ кельи,-- вѣроятно, къ допросу, въ судъ, но, однако же, прошло нѣсколько часовъ, а возвращенія его не послѣдовало. Меня это очень заинтересовало, куда онъ пропалъ: перевели ли его въ другую келью, и гдѣ онъ теперь, и каково ему? Всѣ эти вопросы вдругъ возникли во мнѣ. При вечерней визитаціи обратился я съ вопросомъ къ дежурному офицеру,-- о сосѣдѣ моемъ. Онъ отвѣтилъ мнѣ, что сегодня освобождены многіе, и въ томъ числѣ и сосѣдъ вашъ, и что государь возвратился вчера. Можетъ быть, его присутствіе ускоритъ окончаніе нашего затянувшагося дѣла?

Итакъ, Щелковъ на волѣ! Какъ птица вылетѣлъ онъ изъ своей желѣзной клѣтки и исчезъ въ воздушномъ пространствѣ! Я радъ за него, но при этомъ мысли мои невольно обращались къ себѣ. "А я все сижу и что будетъ, не знаю",-- говорилъ я.-- Ужели еще двѣ недѣли придется мнѣ ждать чего-то неизвѣстнаго и очень дурного?!... Чтобы ни послѣдовало, оно будетъ лучше этого сидѣнія взаперти и ожиданіи. Пускай уже сошлютъ куда; уже и жизни, кажется, готовъ бы я лишиться, лишь бы быстро, не страдая; но одного я страшно боюсь и не вытерплю-вновь назначенное наказаніемъ заключеніе -- одиночное, безвыходное въ какой-либо тюрьмѣ!-- Этого я перенести не могу! Какъ проживу я еще двѣ недѣли?! И странно, что, не смотря на то, что срокъ этотъ уже столько разъ обманывалъ меня, и что я соображалъ по количеству вопросовъ, поставленныхъ намъ всѣмъ для письменныхъ отвѣтовъ, приблизительно въ какое время могутъ быть они написаны, а затѣмъ прочтены, и все-таки не вѣрилъ продолжительности заключенія, а. между тѣмъ, я помню, я самъ же дѣлалъ расчетъ такой: мнѣ было дано 43 вопроса, я отвѣтилъ на нихъ въ два дня; положимъ, каждому изъ насъ дано столько-же, и всѣхъ насъ приблизительно 100 человѣкъ, слѣдовательно, сколько же страницъ должно быть, во-первыхъ, написано подсудимыми, а во-вторыхъ, прочтено со вниманіемъ сулившими насъ? Если въ день они прочтутъ отвѣты двухъ, то и тогда составитъ 50 дней! Мои предположенія о двухнедѣльномъ срокѣ, очевидно, были невѣрны, но я прогонялъ отъ себя всякую мысль о большей продолжительности, такъ она казалась мнѣ страшною, и, утопая въ этой мутной и грязной пучинѣ, хватался за мою двухнедѣльную соломинку!

Въ эти дни произошла внезапно большая перемѣна въ содержаніи арестованныхъ: постель измѣнилась совершенно: тюфяки и подушки ветхіе, жесткіе были приняты и замѣнены новыми -- чистыми, мягкими. Поданы были новыя одѣяла и халаты байковые, темносѣрые, мягкіе; грубое бѣлье все замѣнено было болѣе тонкимъ, мягкимъ. Все это казалось мнѣ ничтожнымъ и вовсе не утѣшительнымъ, но когда я легъ на мягкую и чистую постель, мнѣ показалась она чудесною, и я всѣми членами отдыхалъ отъ прежняго жесткаго ложа. Въ это же время послѣдовало и измѣненіе въ пищѣ: вмѣсто солдатской порціи, намъ подавалась офицерская,-- но къ пищѣ я былъ гораздо болѣе равнодушенъ.

Такъ прожилъ я еще нѣсколько дней, часто думая о вышедшемъ на волю Щелковѣ. Никто уже болѣе не утѣшалъ меня пѣснями. Сожалѣя о себѣ, я вмѣстѣ съ тѣмъ отъ души радовался его счастью: для него уже миновало это мучительное время, и онъ теперь среди своей семьи и друзей, цѣнитъ еще болѣе свободу и жизнь. Хотѣлось бы очень встрѣтиться съ нимъ въ жизни, но жизнь моя... продолжится ли она еще?!...

Вдругъ, не въ обычный часъ, вновь хожденіе въ корридорѣ, звонъ связки ключей и остановка у моей двери. Вошелъ офицеръ -- плацъ-майоръ и сказалъ мнѣ, что онъ пришелъ перевесть меня въ другое отдѣленіе. Меня это очень озадачило,-- я не приготовился къ тому и это было для меня совершенною неожиданностью: "куда, зачѣмъ, я лучше останусь здѣсь... Вѣдь уже недолго осталось, такъ зачѣмъ же это!?" Къ тому же возникли вдругъ и смутныя догадки и опасенія, чего-то для меня неизвѣстнаго!...

"О чемъ вы безпокоитесь?" -- отвѣчалъ мнѣ офицеръ. "Тамъ будетъ вамъ удобнѣе, и комната больше этой".-- Да развѣ нужно? Если вы это для меня хотите, то оставьте меня здѣсь до конца дѣла... Вѣдь уже осталось недолго!...

Офицеръ, однако же, вѣжливо убѣждая меня, говорилъ настойчиво, что ему поручено меня перевести отсюда въ другое мѣсто и онъ не можетъ не исполнить этого. Видя, что дѣлать нечего, я сталъ собирать мои книги и боялся, чтобы не былъ какъ-нибудь обнаруженъ мой другъ, который былъ у меня бережно запрятываемъ подъ подушкой. Я уловилъ удобный моментъ и захватилъ тихонько мой драгоцѣнный гвоздь, а остальныя всѣ вещи были взяты служителями, и мы вышли изъ комнаты и изъ корридора на дворъ.-- Конецъ іюля,-- лѣто, цвѣтущее лѣто въ полномъ разгарѣ явилось вновь мгновенно передъ моими глазами. Мы вышли на крѣпостной бульваръ, гдѣ росли деревья, повернули направо, прошли весь длинный фасъ, параллельный Невѣ, выходящій окнами на большой дворъ, и въ концѣ его, дойдя до поворота налѣво, круто повернули направо-прямо въ темный корридоръ. И я введенъ былъ въ новую комнату,-- болѣе просторную, чѣмъ прежняя моя келья, съ двумя окнами и потолкомъ со сводами. Вещи всѣ были положены, какъ попало, постлана постель, и я былъ оставленъ и запертъ въ этой новой комнатѣ.

Переселеніе это произвело на меня большое впечатлѣніе, и новое мое жилище сдѣлалось сейчасъ же предметомъ моего любопытства. Я сталъ осматриваться, гдѣ я и что меня окружаетъ:-- два окна, болѣе низкихъ, но довольно широкихъ, съ большою площадкою, гдѣ можно сидѣть подъ самой форткой; фортка на правомъ окнѣ, довольно низкая, легко достижимая при стояніи на колѣняхъ, и немного большей величины противъ прежней,-- все это было для меня пріятною новостью. Межоконный промежутокъ выполненъ былъ круглою печью, затапливающеюся изъ комнаты. И это хорошо, думалъ я. Затѣмъ открылъ я фортку и увидѣлъ впереди себя длинную, довольно широкую улицу, ведущую отъ моихъ оконъ къ переднему фасу собора, къ его подъѣзду. Кромѣ того, подъ окномъ проходила и другая улица, поперечная, доступная для прохожихъ, по которой можно было видѣть проходящихъ, не у самой стѣны, но нѣсколько поодаль отъ нея. Это пріобрѣтеніе было для меня тоже весьма дорогимъ. Комната сама, съ чистыми стѣнами и вдвое больше тоже радовала меня. Все это было маленькимъ отдыхомъ среди большого томленія,-- пока было ново,-- дня два, три, а затѣмъ возвратилась вся прежняя тоска, но все-таки преимущества новаго жилища были мною ощущаемы постоянно.

Передъ окномъ моимъ, на другой сторонѣ улицы, стояло дерево я уже забылъ какое, но, кажется, береза или ольха; оно было все густо обросшее зеленою листвою и видъ его мнѣ былъ пріятенъ. Вѣтви его качались иногда по вѣтру и листья дрожали, и были обливаемы обильнымъ дождемъ, и я смотрѣлъ на него съ особеннымъ чувствомъ изъ фортки, вдыхая влажный воздухъ и свѣжесть промчавшейся грозы. Передъ моими глазами это одно дерево было представителемъ всего лѣта. Въ продолженіе цѣлаго дня видѣлъ я нѣсколькихъ проходящихъ -- военныхъ, гражданскихъ, иногда женщинъ. Еще помню я, что на противоположной сторонѣ улицы была какая-то покинутая постройка и большая куча песку, къ которой часто прибѣгали мальчишки и заводили между собою разныя драки и игры, въ которыхъ, глядя, и я участвовалъ, и зналъ ихъ всѣхъ поименно. Однажды, вспоминается мнѣ, послалъ я изъ окна обиженному и плачущему мальчику, оставшемуся одному, какое-то ободрительное слово и самъ, испугавшись, спрятался потомъ за окно. Когда я посмотрѣлъ, его уже не было, и я опасался, чтобы не возникло отъ этого какихъ-либо для меня тягостныхъ послѣдствій, и упрекалъ себя въ столь непростительномъ легкомысліи...

Такъ началась моя жизнь въ новомъ жилищѣ. Воздухъ въ немъ былъ чище, солнечный свѣтъ болѣе проникалъ въ мрачную келью, чѣмъ прежде, и созерцательное мое положеніе у фортки было не столь однообразно. Часовой не ходилъ у оконъ, а иногда лѣниво прохаживался сторожъ, казалось, совершенно беззаботно относившійся къ своей обязанности. Колокольный звонъ Петропавловскаго собора каждыя четверть часа, однообразно переливаясь квинтами и терціями, звучалъ надоѣвшей мнѣ пѣснью. Я сидѣлъ въ новомъ жилищѣ моемъ и думалъ: какъ-нибудь проживу еще двѣ недѣли! Я спалъ лучше, да и мягкая постель была для меня еще новостью. Въ этомъ жилищѣ пришлось мнѣ прожить остатокъ лѣта и наблюдать, какъ все болѣе желтѣли и опадали листья на стоявшемъ передъ моими глазами деревѣ, какъ, наконецъ, не осталось болѣе ни одного, и вѣтви стояли голыя.

Въ этотъ періодъ времени я былъ нѣсколько бодрѣе, болѣе имѣлъ развлеченій извнѣ, черезъ окно, что отвлекало меня отъ постоянныхъ мыслей и соображеній о своемъ положеніи. Вмѣстѣ съ этимъ наступили темные вечера августа и я болѣе покойно предавался чтенію. Въ это время я читалъ съ особеннымъ увлеченіемъ Космосъ Гумбольдта, романы Вальтеръ Скотта на французскомъ, Гете у меня было нѣсколько частей и, кромѣ того, я занимался англійскимъ и итальянскимъ языками. На англійскомъ былъ у меня романъ Купера -- "The Spy" и я понемногу читалъ его; на итальянскомъ -- пѣсни Петрарки на смерть Лауры, которыя я силился перекладывать на русскія пѣсни.

Почти цѣлый день говорилъ я самъ съ собою вполголоса, а иногда и очень громко, и потолокъ сводами давалъ особый резонансъ всякому звуку. Иногда я былъ въ возбужденномъ состояніи и говорилъ нараспѣвъ стихами, декламируя ихъ; иногда же пѣлъ какія-либо старыя, памятныя мнѣ, пѣсни, или же и новосочиненныя мною -- на извѣстный какой-либо мотивъ. Звуковыя условія моей концертной залы я скоро изучилъ, становясь въ различныхъ пунктахъ и, разыскавъ мѣсто наибольшаго отраженнаго звука, становился обыкновенно въ немъ, когда чувствовалъ призваніе дать себѣ, а также и мышамъ, по комнатѣ ходившимъ безбоязненно, вокальный концертъ. Нерѣдко вмѣсто концерта выходила репетиція съ вытягиваніемъ высокихъ нотъ, все болѣе усовершенствованнымъ. Сосѣдей моихъ я вовсе не слышалъ, казалось, они отсутствовали, да иногда я полагалъ, что мое пѣніе можетъ и развлечь кого-нибудь.-- "Всякая птица услаждается своимъ пѣніемъ", -- говоритъ арабская пословица, -- (Куллу, Тайринъ ясгаллизу саутага), а потому и мое пѣніе доставляло мнѣ удовольствіе въ моей клѣткѣ.

Въ этомъ жилищѣ жизнь моя имѣла свои особенности, и этотъ періодъ моего заключенія продолжавшійся съ двадцатыхъ чиселъ іюля по первыя сентября, былъ для меня не столь тягостенъ, какъ предыдущій и какъ самые послѣдніе мѣсяцы. На душѣ было также скверно, но я сдѣлался уже болѣе выносливъ и имѣлъ болѣе силы бодрить себя и забываться въ различныхъ развлеченіяхъ, къ которымъ благопріятствовали условія моей новой комнаты; они же освѣжали мои мысли. Я не былъ здѣсь совершенно удаленъ отъ людей, иногда даже долетали до меня нѣкоторыя слова изъ разговоровъ проходящихъ мимо окна. По большему простору кельи моей я болѣе ходилъ, да и, кромѣ того, случайныя обстоятельства были для меня развлеченіемъ: днемъ смотрѣлъ я въ фортку почти постоянно, тѣмъ болѣе, что можно было примоститься у нея. Когда на дворѣ крѣпости ничего не было занимательнаго, а погода была облачная, я разсматривалъ облака, въ ихъ безпрестанно измѣняющихся формахъ. Облака составляли для меня предметъ наблюденій и въ предыдущемъ моемъ жилищѣ. Множество разъ въ теченіе дня влѣзалъ я на окно и сходилъ съ него.

Внутри самой комнаты предметомъ моихъ наблюденій сдѣлались мыши: онѣ выползали безпрестанно и бѣгали по комнатѣ, подбирая крошки пищи. Онѣ были маленькія, и мордочки ихъ нравились мнѣ. Лѣвое окно, съ просторною площадкою, было у меня буфетомъ и тамъ лежалъ хлѣбъ и онѣ иногда пытались вскакивать на окно, но это имъ не удавалось. Все лишнее,-- а его было у меня много,-- отдавалось мышамъ и онѣ мало-по-малу, все болѣе смѣло придвигались ко мнѣ, не видя съ моей стороны никакой непріязни и не имѣя вовсе причины бояться меня и не довѣрять мнѣ. Въ извѣстные часы дня, соотвѣтствующіе подачѣ пищи, онѣ выходили въ большомъ числѣ изъ своихъ норокъ и, для полученія пищи, должны были подходить ко мнѣ близко. Большого движенія, съ моей стороны, онѣ опасались, но небольшія шевеленія не тревожили ихъ вовсе, также какъ и громкое пѣніе, которое, казалось мнѣ, даже интересовало ихъ. Въ это время занимался я много чтеніемъ. Съ Гумбольдтомъ восходилъ я на Кордильеры и на берегу Тихаго океана наблюдалъ Зоднакальный свѣтъ, съ нимъ носился я по небеснымъ пространствамъ и созерцалъ міры нашей солнечной системы и отдаленныя, неподвижныя звѣзды. По вечерамъ читалъ я большею частью Вальтеръ-Скотта, и романы его доставляли мнѣ большое развлеченіе. Читая книги, я всегда имѣлъ въ рукѣ мой желѣзный карандашъ, который былъ слегка затупленъ и сглаженъ -- для отмѣтокъ на поляхъ книги. На мягкой книжной подстилкѣ писаніе гвоздемъ очень разборчиво, и часто я писалъ имъ мои мысли. Въ этотъ періодъ времени предавался я часто стихотворству и оно меня по временамъ увлекало сильно. Я ходилъ по комнатѣ взадъ и впередъ то скоро, то тихо и бормоталъ самъ съ собою, а иногда громко декламировалъ и потомъ гвоздемъ писалъ на стѣнахъ или на поляхъ книгъ сочиненное. Изъ таковыхъ иныя у меня сохранились отрывочно въ памяти и были мною позднѣе въ 1856 году -- воспроизведены. Къ таковымъ принадлежатъ слѣдующія стихотворенія этого періода времени, которыя отчасти остались нацарапанными мною гвоздемъ на стѣнахъ моей кельи.

I.

Едва я на ногахъ -- шатаюся, какъ пьяный;

Мысль отуманена и голова горитъ.

Охъ! тяжело сидѣть въ тюрьмѣ поганой --

Въ ея стѣнахъ одинъ я, какъ живой, зарытъ:

Томлюсь, переношу тяжелыя лишенья

Свободы, воздуха и голоса людей,

-- Все въ одиночествѣ, въ тюремномъ заключеньи,

При кликахъ часовыхъ, шептаньяхъ сторожей,

Иль шумной бѣготни со связками ключей.

И колокольный звонъ, всегда однообразный,

Переливаяся, и день и ночь звучитъ;

Куда ни поглядишь -- тюрьмы видъ безобразный,

Передъ глазами все шпицъ крѣпостной торчитъ.

Охъ, тяжко, тяжко мнѣ,-- мои воспоминанья

Влекутъ меня въ былые счастья дни,

И плакать хочется: безъ слезъ мои рыданья --

Ихъ замѣняетъ смѣхъ, трепещущій въ груди,

И злобой, и тоской исполненный глубокой,

Я хохочу одинъ здѣсь одинокій.

О, Боже, праведный! Спаси и сохрани

Мой павшій духъ въ тюрьмѣ отъ истомленья.

Сибирь и каторга -- мечты мои одни,--

Въ нихъ счастье все мое и радость избавленья.

II.

Позоромъ вѣка

Для человѣка

Стоитъ тюрьма.

Туда сажаютъ

И запираютъ --

Тамъ полутьма.

И, задыхаясь,

Въ грязи валяясь.

Тамъ люди ждутъ,

Пока все длится,

Пока свершится

Надъ ними судъ.

Обитель страха

Куда съ размаха,

Вдругъ я попалъ;

Гдѣ одинокій

Въ тоскѣ жестокой

Я духомъ палъ!

И все зѣваю,

Безъ слезъ рыдаю --

Нѣтъ больше силъ!

О, Боже, Боже!

Чтожъ это, что же

Ты мнѣ судилъ!

Стихотвореніе это было длинное съ варіантами, но вспомнить всего я не могъ.

III.

Какъ длинны эти дни, какъ долго это время,

Не понимаю я, какъ я переношу

Темницы тягостной мучительное бремя,

Какъ не задохнусь я и все еще живу,

Какъ въ жиламъ моихъ кровь еще бѣжитъ и льется.

Испорченная кровь, гонимаго судьбой?

Какъ сердце у меня въ груди не разобьется,