Исповедь энкаведиста

Повесть.

Издательство благодарит за помощь в подготовке издания повести «Школа опричников» журнал «Посев» (г. Москва), особая благодарность Б. С. Пушкареву, А. Н. Моренко и М. В. Славинскому.

От редакции

Повесть «Школа опричников» впервые печатается отдельным изданием, хотя прошло более пятидесяти лет со времени ее первой публикации в российском эмигрантском журнале «Посев» (г. Франкфурт-на-Майне). Полный вариант повести не сохранился – утеряны первые главы о юности автора до его поступления в школу НКВД. Также не известно настоящее имя Александра Глебовича Бражнева, поскольку он был вынужден изменить его, скрывая свое «кулацкое» происхождение. Коротко сообщаем сохранившиеся биографические данные автора, которые, по сути, являются началом его автобиографической повести «Школа опричников».

Автор родился 10 июня 1914 года в Екатеринославской губернии (сейчас – Днепропетровская область Украины). В 1924-1925 годах его семья из восьми человек переезжает на хутор около города Чугуева Харьковской области, который купил отец. Но в 1931 году семья Бражнева была подвергнута печально известному «раскулачиванию» – отец был расстрелян, мать арестована. Мальчик успел бежать в Екатеринослав, где его приютила крестная мать, передав ему метрическую выписку своего покойного сына Александра. Так появился Александр Глебович Бражнев. Для безопасности он уезжает из Екатеринослава в Харьков, там устраивается на работу на завод "Южномонтажстрой". Становится комсомольцем, его призывают в армию, где он женится на дочери комиссара части. Благодаря этому Александр продвигается по службе. Но вскоре тесть узнает о «кулацком» происхождении зятя, и Бражнева демобилизуют. Он снова отправляется работать на тот же завод в Харьков, становится активистом, кандидатом в члены партии. Вся последующая жизнь этого многострадального, но типичного для той эпохи человека, изложена им самим на страницах повести «Школа опричников».

Исповедь раскаявшегося энкаведиста или крик покалеченной тоталитарной системой души – судить вам…

МАРШРУТ ВЕДЕТ В ЧЕКА

В конце лета, вызванный в партбюро, я застал там человека в форме НКВД. Поздоровался.

– Коммунист? – срыву спросил меня новый знакомый.

– Кандидат, – ответил я и испугался: «Что ему от меня надо?»

– Служили в армии?

– Да, младший командир.

– С какого года в комсомоле?

– С 1932. Теперь, как видите, в партии.

– Хотели бы учиться?

– Конечно, но где?…

Чекист начал стальным голосом, с лицом почему-то недовольным, как мне показалось:

– По решению партии и правительства идет набор в школу госбезопасности. Принимаются партийцы, с производства. По характеристике вот вашего секретаря, вы – подходите вполне. Срок обучения – два года, 425 рублей стипендии. Обмундирование, питание и, понятно, жилищные условия – бесплатны.

Не взглянув на меня, чекист, после минутной паузы, продолжал:

– Я думаю, вас это устроит. Вас выделяет партия и, значит, разговаривать особенно не о чем. Сегодня отдадут приказ по заводу. Занятия начинаются через две недели. К десятому числу сдайте документы мандатной комиссии школы. Вы попадаете в почетное положение. Всего хорошего.

И чекист протянул мне руку. Вечером я встретился с секретарем парткома:

– Ах, вот хорошо! – воскликнул он. – Я заготовил вам характеристику, позвонил и в райком.

– Вам? – удивился я. – Что это ты величать меня на «вы» вздумал?

Слегка смутившись, секретарь парткома сказал:

– Да, видишь ли… ты теперь высоко залетел. Помни, что от нас ты видел только хорошее. Разное, брат, случается. Друзья все-таки мы, а?…

Я пожал ему руку и подтвердил, что друзьями были, друзьями и останемся. Мне было неловко – еще примут ли в школу, а я уж важничаю. Мне хотелось, чтобы не приняли – страшно! В этом «почетном органе», пожалуй, не сдобровать. Но нужно идти на все, ва-банк. Все равно, иного выхода нет. И уже взлетели мечты: может быть, найду следы своих? Может быть, еще жив кто-нибудь?

Сообщил жене. Назавтра, как положено, устроены были проводы. Куда меня провожали? Совсем недалеко, в Межкраевую школу НКВД в Харькове. Мне казалось, – еду, а не иду, и не поблизости, а в жуткую неизвестность.

Когда (дня через два-три) я шел по харьковским улицам к знакомому зданию, проходя мимо которого люди невольно дышат иначе, чем всегда, и смотрят – тоже иначе, – на этом несложном пути мне все представлялось как бы угрожающим: улицы и перекрестки, дома и заборы… Еще бы! – я шел в НКВД…

Вот передо мною шестиэтажное серое здание. На главном входе вывеска: «НКВД СССР. Харьковская межкраевая школа». Справа и слева от дверей дощечки с надписью: «Вход строго воспрещается» – одна по-русски, другая по-украински.

Конечно, это – только школа, но… И я испугался двух маленьких табличек, перешел на противоположную сторону улицы. А что, если меня заманили сюда, не хотели арестовывать на заводе или на квартире?

Мне понадобилось, по крайней мере, полчаса, пока я преодолел страх и заставил себя подойти к главному входу здания.

– Что вам угодно? – спросил меня чекист в форме без каких-либо знаков различия званий.

Сбивчиво и буквально трепеща, я сказал ему, в чем дело. Он ввел меня в коридор и передал сидевшему там чекисту. Тот потребовал мои документы, после чего повел меня на четвертый этаж, оставил у входа в одну из комнат и велел ждать. Ко мне подошел дневальный по коридору (они были во всех этажах) и стал возле. Мысли мои переплетались – то я думал о себе, о том, что меня сейчас ожидает, то вдруг пытался постигнуть: «Зачем у всех дневальных по коридорам за спиной болтаются противогазы? Если это – форма обмундирования для несения нарядов, то почему именно противогаз? А, может быть, здесь применяются газы?»

Мысли мои прервал мой провожатый, который, вернувшись, повел меня дальше. Мы остановились у двери с таблицей: «Начальник учебной части». Провожатый постучал, и, услышав «да», мы вошли. За громадным письменным столом в красном бархатном кресле сидел чекист. Он указал мне на стул около стола и отпустил провожатого. Перебирая мои бумажки, он то и дело искоса поглядывал на меня, и я всякий раз пугался: «Спросит о чем-нибудь, а я сразу не отвечу… Покажется ему подозрительным…»

Но он ни о чем не спрашивал. Собрав бумажки одну на другую, он сказал: «Хорошо» – и взял телефонную трубку. По его вызову тотчас вошел человек в штатском.

– Пойдите с товарищем, – сказал мне начальник учебной части.

Штатский провел меня в большую, похожую на аудиторию, комнату этажом ниже. Тут стояли ряды столов и около каждого по два стула.

– Вот здесь вы можете сесть. Ждите дальнейших распоряжений.

Чекист в штатском ушел, я остался один. Через несколько минут он вернулся – принес мне бумаги, чернил и ручку.

– Пишите заявление на имя начальника школы.

Я принялся писать, отгоняя докучные мысли: «Пишу заявление – значит, сам прошусь…» Дорого дал бы я за отказ – вот если бы мне сказали теперь: «Мест нет. Принять не можем».

– Ну, готово?

– Да, – отвечаю я, поднимаюсь и вижу, что в комнате еще двое, и спрашивает меня один из этих двоих.

– А почерк у вас хороший! – улыбнулся спрашивавший.

– Работал писарем штаба дивизии.

– Так. Ну, посидите минут пятнадцать, мы скоро вернемся.

Снова я один. Хочется курить – боюсь. Выйти бы? – нет, я не смею тронуться с места. Я чувствовал себя заключенным.

Вернувшиеся «хозяева» сказали мне, чтобы я зашел через два дня. Выйдя – как бы вырвавшись – из школы, я видел улицы, перекрестки, дома и заборы в их обычном, мирном освещении. Пока – я свободен! Пока…

Выслушав мой рассказ, Григорий Федорович Корнеев^[1] сказал:

– Всеми силами старайся удержаться в школе.

ЭКЗАМЕН. МАНДАТНАЯ КОМИССИЯ

Через два дня я пришел в школу, и снова меня ввели в аудиторию, где сидело еще 14 поступающих. Одни прибыли, как я, по командировкам от производства, другие – из младших командиров Красной Армии, еще носившие форму с треугольничками в петлицах. Я вздохнул о своих капитанских «шпалах». Оказалось, что мы должны держать экзамен для проверки общеобразовательных познаний. Нас экзаменовали, примерно, в пределах программы шестого класса неполной средней школы: математика, русский и украинский языки – все в один день. Потом нам дали пропуска на завтра, к 9 часам утра.

На следующий день был экзамен по политической подготовленности. Вызывали по очереди. Мне было задано несколько вопросов по учебнику Ярославского^[2]. Отвечал я, как мне казалось, удовлетворительно, рискнул даже сослаться на «труды тов. Сталина» и вызвал одобрительную улыбку экзаменатора, что-то в тетради отметившего. Экзамен закончился около 12 часов. Нас построили в коридоре и повели в огромную, человек на двести, столовую. Столы на четверых. Белоснежные скатерти. Вазы с цветами. Официанты расставили перед нами приборы в определенном размещении ножей и вилок. В корзинах принесли белый, нарезанный тонкими ломтиками хлеб – в изобилии. Борщ был подан в суповых мисках, наливал себе каждый, сколько хотел. Свиная отбивная, с гречневой кашей, была подана тоже в особых тарелках для жаркого. На третье – фруктовый кисель и мороженое.

Надо полагать, что у всех у нас были одни мысли, – и у тех, что из армии, и у тех, что с производства: таких обедов мы не видывали, про такие обеды рассказывали нам старики, и мы к таким рассказам относились недоверчиво.

Был в столовой и буфет. Кое-кто, в том числе и я, двинулись к буфету.

– Дайте, пожалуйста, папирос «Новый Харьков», – попросил я возможно независимей.

Буфетчица подала мне пачку, я вручил ей три рубля. Так как эти папиросы стоили тогда 2 р. 75 коп., я был удивлен, получив сдачу в 1 р. 65 копеек.

– Вы ошиблись, – сказал я.

– Нет, – улыбнулась буфетчица, – у нас такая цена: 1 р. 35 копеек.

Все цены в буфете были значительно ниже цен советского рынка, и каждый из нас что-нибудь купил.

Затем мы получили пропуска на завтра и разошлись по домам.

Дома меня ждало письмо. Жена писала, как обычно: приветствия, разные несложные факты из быта, но чувствовалась встревоженность – моя школа пугала ее, представлялась ей преддверием ада. Открыто писать о своих опасениях она, конечно, не могла. Тесть приписал к ее письму, что сожалеет о сделанной им глупости, хвалил меня за выбор нового жизненного пути, обещал помощь и покровительство.

Это письмо и завтрашняя мандатная комиссия взволновали меня настолько, что я почти и не спал в ту ночь. Теперь я уже боялся провала на мандатной комиссии – провал означал бы конец моему как-никак свободному существованию.

В указанный на пропуске срок – 13 часов 45 минут – я прибыл в школу. Меня направили опять в ту же аудиторию, но вскоре я был вызван. Вызывавший отвел меня в другую комнату, по тому же коридору. Там сидел чекист в чине младшего лейтенанта, предложивший мне расположиться на стуле напротив. Он спросил фамилию, имя и начал задавать вопросы, касающиеся моего происхождения. Потом вынул из папки мою анкету и расспрашивал уже по ней. Предупредил:

– За дачу ложных ответов подлежите уголовной ответственности по статье…

Я уже забыл, по какой статье. Я знал одно: отступать поздно.

– Кроме того, – продолжал мой истязатель, – вы можете не торопиться с ответами, старайтесь хорошенько припомнить.

Вероятно, это была ловушка. Я не попал в нее потому, что сто – сто двадцать вопросов анкеты были мною зазубрены давно. Опрос длился два часа, и чекист нашел нужным объяснить мне, почему только два часа, а не дольше: я был пролетарского происхождения, мои родители под судом и следствием не были, – одним словом, мое дело было «чистым». Однако я должен был приписать к анкете, что все записанное в ней – сущая правда. Подписали анкету оба – я и он.

Младший лейтенант дал мне 10 минут на передышку, после чего дежурный по школе повел меня на пятый этаж, приоткрыл дверь одной из комнат и пропустил меня вперед. Комната оказалась такой, каких я и никто вообще видеть раньше не могли бы. Стены целиком обтянуты красной материей, по стенам – портреты вождей, самый крупный, занявший простенок между двумя окнами, – портрет «железного наркома» Н. И. Ежова. Посреди комнаты – массивный круглый стол, за столом три откормленных чекиста: старший лейтенант государственной безопасности, лейтенант и младший лейтенант. У обоих окон сидели чекисты без командирский отличий, секретари-стенографисты. Меня усадили за стол – лицом к лицу с тройкой бугаев.

– Курите? – любезно обращается ко мне старший лейтенант, протягивая коробку.

Благодарю и закуриваю.

– Ваша фамилия?

Отвечаю.

– Анкету заполняли?

– Да, товарищ начальник.

– Правдиво?

– А как же иначе? – разыгрываю я наивность.

– Можете отвечать по вопросам?

Говорю, что готов, и старший лейтенант что-то сказал шепотом своему соседу справа, лейтенанту. Тот зачем-то поднялся и зачем-то объяснил мне, что комиссия намеревается меня опрашивать, а я должен отвечать – четко и без запинки.

– Вполне готов! – снова выражаю я свою готовность врать.

– Сколько вам лет?

Отвечаю, как сорвавшись с цепи.

– В каком году работали там-то?… Где работал ваш отец в 1918 году?…

Вопросы догоняют один другой, падают, как камни. Отвечаю быстро.

– За что ваш отец подвергался аресту в 1931 году?

От неожиданности я чуть не обезъязычел, но справился и с этим, хорошо рассчитанным, ударом.

– Отец не был арестован ни разу, – с деланным удивлением отвечаю я и чувствую, что вот-вот мог бы и ляпнуть правду – правду о родном отце, не о легендарном. Скосил глаза на стенографистов: строчат.

После получасового состязания мне предложили выйти в коридор.

– Выйдите минут на пять – на десять. Мы вас позовем.

И ровно через 10 минут меня вызвали, чтобы объявить, что я зачислен в школу и обязан явиться 17 сентября. Старший лейтенант коротко осведомил меня об условиях обучения.

– Курсанты состоят на полном иждивении – питание, обмундирование, даже проезд. Курсанты находятся на казарменном положении, выходят в город по отпускам, с субботы на воскресенье дается отпуск с ночевкой. Но, – добавил он строго, – если будете хорошо заниматься, а плохие отметки влекут за собой лишение отпуска. Успешно работая, можете рассчитывать на поощрение в виде – внеочередного отпуска в город, денежной премии, посещения театров и т. п. Само собой разумеется, что и дисциплина должна быть на высоте. Можете идти.

Испытание нервов выдержано, и я бегу домой в безотчетно радостном состоянии духа.

ПЕРВЫЕ ДНИ

17 сентября 1937 года я перешагнул порог Харьковской межрайонной школы НКВД, чтобы готовиться к карьере чекиста. Сомнения, опасения, вечная настороженность – позади. Все интересы – здесь, в этом здании, вывеска которого отпугивает харьковчан, как всякая с этими вот четырьмя буквами…

Явился к дежурному по школе. Он, справившись у командования о том, принят ли я действительно, сдал меня дневальному, а дневальный отвел в клуб, где и собралось 50 человек новых курсантов.

– Встать! – раздается команда, и в зал входит лейтенант государственной безопасности. Вскоре я знал, что это – товарищ Максименко, начальник-комиссар школы.

Максименко, разрешивший нам снова сесть, ведет беседу на тему – как мы будем жить и учиться. Срок обучения – два года, дисциплина – воинская, положение – казарменное. Обмундирование то же, что у комсостава внутренних войск НКВД, на петлицах трафарет: «X. Ш.» (Харьковская школа). При школе кружки: музыкальный, хоровой, спортивный, есть и кружок танцев, с платным преподаванием. Раз или два в неделю организуются культпоходы в театры, за счет школы. Два-три раза в неделю демонстрируются фильмы – общие и специальные, согласно учебной программе. Раз в неделю – доклад или лекция на темы политического характера. Курсанты составляют две группы, два курса по сто человек. Ежегодно один курс оканчивает школу, а на его место производится прием. До прошлого года набирали только из работников НКВД, а теперь, по решению партии и правительства и согласно указаниям товарища Сталина, набор произведен из числа партийцев и комсомольцев с производства и демобилизованных младших командиров Красной Армии. Имеется библиотека – большой выбор художественной литературы и учебников. Питание не ограничено никакими нормами, оклад 425 рублей.

Начальник-комиссар не забыл ни одной подробности, упомянул даже о том, что курсантам полагается пятидесятипроцентная скидка со стоимости трамвайных билетов. Сделав паузу, он вдруг спросил:

– Кто не желает быть в нашей школе?…

Мертвая тишина.

– Значит, согласны остаться все? – бросает нам Максименко и сходит с трибуны, а затем покидает зал под команду дежурного «встать!».

Дежурный объявляет нам порядок на сегодня. Во-первых, стрижка наголо. Курсант Пришвин взволновался:

– Как же это, товарищ дежурный? Мне 34 года. Мне секретарь парткома говорил, что ничего такого не будет, что не призывники… Да меня жена и дети не узнают!

Дежурный строго посмотрел на Пришвина.

– Помните, товарищ, – сказал он раздельно, – вы уже курсант и приказ начальника школы должны исполнить беспрекословно. Кроме того, разводить вшей мы не собираемся. Видите – я тоже подстрижен? А вы только что поступили в школу и уже разлагаете дисциплину. Ваша фамилия?

Записав фамилию смельчака, дежурный скомандовал построение в коридоре. Построение заняло некоторое время, так как люди или вовсе не были на военной службе, или отвыкли от нее.

К двум часам нас оболванили. Четыре парикмахера посмеивались, а мы готовы были выть: жалко было шевелюр! Помалкивали, однако, – пример Пришвина был свеж.

После стрижки опять построение. На этот раз речь держал «наблюдающий по школе» – особое лицо, назначаемое из комсостава школы, главным образом из командиров взводов и дивизионов.

– Сейчас пойдем в город. Смотрите: дисциплина, строй и голов не вешать! Прямо перед собой – шагом марш!

Стриженые и в наполовину штатском одеянии, мы представляли собой объект всеобщего внимания. Люди останавливались, из трамваев высовывались любопытные. Одни смеялись, другие смотрели со сдерживаемым состраданием, думая, вероятно, что мы – арестованы и нас перегоняют из тюрьмы в тюрьму.

Мы недоумевали, боялись встретить знакомых.

– Стой!

Оказалось, что нас вели в баню. Это тоже казалось странным: в школе НКВД нет своей собственной бани, и нужно было маршировать через весь город километров восемь. Около часа мы ждали очереди перед баней, не имея права выйти из строя. Войдя, строем же, в баню, посмотрели на себя в зеркало: да! вид довольно-таки не того!… Мыться входили тоже строем и, вымывшись, должны были ждать задержавшихся, чтобы строем выйти в раздевалку. Нам подали продезинфицированную одежду. Мы узнали, что карманы были очищены, ремни и портмоне охранялись двумя курсантами. Это была бдительность, проявленная неожиданно и под видом сбережения содержимого наших карманов от порчи при дезинфекции.

По возвращении из бани мы должны были расстаться с нашей одеждой: нас повели обмундировывать. Это заняло три часа времени. Выдали: по две пары белья, коверкотовую^[3] гимнастерку с темно-краповыми петлицами, коверкотовые же галифе, фуражку, поясной комсоставский ремень без портупеи, хромовые сапоги, по две пары носков (шерстяных) и по паре носовых платков.

Но накормить нас позабыли. После бани разыгрался аппетит. Деньги были у каждого, но – где купить? Вечер ушел на размещение по комнатам, получение постельных принадлежностей и т. п. Разместили нас по комнатам – по пять, по шесть человек на комнату. Пружинные кровати, два одеяла, две простыни, пуховая подушка, тумбочка, коврик. Полы паркетные, идеальная чистота, прислуживают наемные уборщики, проверенные НКВД. На стенах, конечно, Сталин и Ежов.

Наконец-то, в 23 часа, нас повели на ужин. День кончен.

Наутро нас подняли ровно в 6 часов. Разбили по отделениям и взводам, выдали винтовки, принадлежности для их чистки (патронов не дали), противогазы.

Семерым оружия не дали – в том числе Пришвину.

Нормальная жизнь началась с четвертого дня, 21 числа. Вечером 26-го было общешкольное собрание с участием курсантов старшего курса. Как всегда на собраниях в Советском Союзе, много было ораторов и через край самокритики. Первым выступил начальник-комиссар, обрушившийся на Пришвина и на всю семерку, оставленную невооруженной.

– К нам хотели пробраться люди с прошлым, – говорил он с возмущением, а про Пришвина сказал, – он хотел разложить, пошатнуть нашу железную дисциплину, но это ему не удалось. Глаз чекиста зорок, мы раскрываем и не таких преступников!

В чем – точней – была вина остальных из злополучной семерки, мы так и не узнали.

Ретивые ораторы, кричавшие, что НКВД, руководимое Сталиным и Ежовым, разглядело в Пришвине неблагонадежного человека, тем самым выдали себя: было ясно – вот они, сексоты НКВД или будущие сексоты.

Было вынесено решение – откомандировать всех семерых, а о Пришвине возбудить дело через партийную организацию завода, его рекомендовавшую. По-видимому, вина остальных была в том, что в их анкетах не все концы сходились с концами: «люди с прошлым»!…

Собрание было для нас полезно в том отношении, что мы лишний раз вспомнили о полной невозможности для советского человека не только протестовать, но и признаваться в том, что какой-нибудь пустяк ему не по душе. Если этот «пустяк» – действие властей предержащих.

Я сделал для себя вывод: легенду надо повторять в уме почаще, и не ошибся, потому что кое-кто из нас жестоко поплатился за легкомысленное отношение к подробностям своей «биографии».

Всякого рода занятиями – класс, лекция, строй, собрание, самоподготовка – мы были загружены до отказа. Но долгое время мы, изголодавшиеся от недоедания, утешались обильным и вкусным рационом школы. Вот примерный дневной рацион. Первый завтрак – пол-литра какао или сладкого кипяченого молока с куском торта. Второй завтрак – тарелка поджаренной гречневой каши или залитой сливочным маслом лапши, отбивная или рубленая котлета, кружка сладкого чая. Хлеб всегдa свежий, только белый и в неограниченном количестве. Обед из трех-четырех блюд: суп, щи или борщ, с большим количеством мяса, можно было есть, сколько хочешь; жаркое с гарниром, кисель, компот, мороженое. Первый ужин: гречневая каша, картошка с мясом, вареные фрукты. Второй ужин: сладкий чай, 50 граммов сливочного масла, торт или печенье, свежие фрукты. Чувствовалось, что наше питание продумано и научно обосновано. Буфет при столовой имел все, что можно найти в лучшем гастрономическом магазине, но – по половинной цене.

Трудно сказать, почему курсанты выглядели все-таки неважно: может быть, нервное напряжение?…

Наш – младший – курс был разбит на два взвода, каждый взвод – на две учебные группы по 25 человек. Старший курс числился за первым дивизионом, младший – за вторым. Я попал в 6-ю группу.

Деление на группы производилось по степени подготовленности курсанта. Например, на младшем курсе наиболее сильной была 5 группа (приравнена к семи классам семилетки), за нею шла 6 (шесть классов семилетки), затем – на уровне низшей школы или пяти классов семилетки – шли 7 и 8 группы. По окончании школы выдавалось свидетельство-аттестат с указанием только общеобразовательных дисциплин, но каждый получал звание (чин) сержанта госбезопасности, или, в переводе на армейские чины, лейтенанта.

Занятия шли своим чередом, и наша жизнь приобрела тот тон однообразия, какой свойственен всякой военной школе. Однажды ночью в эту по часам рассчитанную жизнь внесено было нечто неожиданное – тревога. Ударил гонг. Я проснулся и вскочил. «Боевая тревога!» – мелькнуло в моем сознании бывшего командира Красной Армии. Я быстро оделся, схватил с вешалки шинель и, застегиваясь на бегу, снял с пирамиды винтовку и противогаз. Выбежал в коридор и стал в строй первым. Командир взвода немедленно отметил время моей явки. Быстро подбегали и становились другие, явка которых тоже отмечалась. В общем же первый опыт тревоги был, по выражению командира взвода, «ни к черту», – последний курсант стал в строй только через 12 минут, а некоторые не успели захватить ремней или же забыли закрыть затворы винтовок. После этой пробы тревоги стали делать через сутки, приучая нас к более «веселому» быту. Иной раз поднимали и дважды за ночь. В результате мы стали укладываться в 5 минут, привыкнув к установленному способу укладки одежды так, чтобы ее было удобней брать и надевать на себя. Но, конечно, это постоянное ожидание подъема лишало сна.

Мы уже не могли жаловаться на скуку, но с каждым днем наша подготовка становилась все серьезней, начальство все требовательней. Как-то был отменен послеобеденный отдых, всех курсантов собрали в клубе, как и всех командиров также. После некоторого ожидания в полной тишине мы вытянулись по команде «встать, смирно!» – и в дверях появился начальник-комиссар в сопровождении незнакомого нам лейтенанта госбезопасности, человека грузного, с вросшей в плечи головой и с шеей, складкой нависшей над воротом.

Первым выступил начальник школы. Он сообщил нам, что вводятся дополнительные, за счет свободного времени, занятия по изучению сталинской конституции.

– В недалеком будущем, – говорил он, – мы будем участвовать в выборах в Верховный Совет. Мы должны твердо знать сталинскую конституцию. Оценка должна быть для всех и каждого одна – отлично. А сейчас, – добавил он, – товарищ из харьковского отдела НКВД расскажет нам о значении конституции и о том, как мы должны вести себя во время избирательной кампании, помня о капиталистическом окружении, которое определяет характер и условия выборов.

Незнакомец говорил хриплым, астматическим голосом. Конституция СССР – самая демократическая в мире. Почти целиком процитировав речь Сталина на предвыборном собрании в Москве, докладчик, смакуя, подчеркнул сталинскую фразу о том, что, мол, если кто сойдет с правильного пути, того мы прокатим на вороных. Тут докладчик сделал паузу для аплодисментов, как это всегда в нужном месте делают все советские ораторы – от вождя до комсорга. Зааплодировал начальник школы, а за ним, разумеется, все присутствовавшие. Клакеры^[4] из числа сексотов начали выкрикивать «ура». Докладчик довольно ухмылялся.

Затем докладчик перешел к теме о капиталистическом окружении. Германия – фашисты, Гестапо, безработица, пролетариев выбрасывают на улицу, лучших сынов народа – коммунистов – уничтожают, рабочий день 14-16 часов, голод и нищета. Англия – почти то же, но пока там нет Гестапо; Франция, Италия и т. д. – все одна и та же картина: капиталисты поедом едят рабочих, пауперизм^[5], бесправие, эксплуатация, гнет и ужас.

Упомянул забытое уже имя Тельмана и пообещал скоро-скоро вырвать этого «вождя» из рук фашистов^[6].

Вечером нам показали антинемецкий фильм «Профессор Мамлок», послуживший иллюстрацией к филиппикам нашего оратора по адресу Германии.

Коснулся он и «дальневосточной проблемы», как он выразился. Обругав самураев, докладчик переплыл Тихий океан и начал честить плутократов США, особенно нажимая на то, будто с Америкой нам справиться не слишком трудно: там 15 миллионов безработных, которые нас поддержат. По части готовности к распаду впереди США только Англия. Мы быстро приберем к рукам ее колонии, где порабощенные народы чуть ли не молятся на Ленина и Сталина.

Когда докладчик решил, что вполне убедил нас в том, будто только народы СССР живут вольно и весело, он дал нам урок, предостерегающий от почивания на лаврах.

– Капиталисты и мелкие буржуа Запада и Америки чуют свою обреченность и отчаянно ищут случая подорвать мощь Советского Союза. Вы, товарищи, – дети Октября, вы – курсанты славного органа защиты социалистического отечества. Будьте бдительны, с честью носите высокое и почетное звание чекиста!… Наш долг – крепко поработать во время избирательной кампании, зорко приглядываться к происходящему вокруг и не давать агентам международной контрреволюции подорвать основы нашего государства. Вы будете прикреплены к участковым уполномоченным.

Последняя фраза означала, что на период выборов мы обеспечены, как говорится, конкретным заданием, что доклад сделан не ради того только, чтобы мобилизовать наше сознание, но и для того, чтобы целиком мобилизовать нас на работу, неминуемо грязную и, может быть, кровавую. Было над чем задуматься!

Вскоре занятия по конституции начались. Странное дело, но проработка текста конституции едва ли не приводит к результату, обратному тому, которого хотели бы достигнуть большевики. Проходя статью за статьей, мы невольно вдумываемся в те противоречия, какие существуют в СССР между законами и действительностью. Если написано что-то про свободу собраний, то помним, что речь идет о собраниях, организуемых с разрешения властей и под их контролем. Свобода слова означает концлагерь на 5-10 лет. Свободные выборы и тайное голосование – это «выборы» одного, впечатанного в бюллетень и чекистами проверенного кандидата, а, кроме того, списки, на которых помечается фамилия выборщика под определенным номером, дают в результате 99,9 % голосовавших «за». Мы пытались представить себе, в каком ужасном положении находятся трудящиеся Запада и Америки, если положение советских граждан было столь бесправным, что большего бесправия и придумать было уже невозможно. Лезли в голову примеры… Вот, в день смерти члена Политбюро ЦК ВКП(б) Серго Орджоникидзе один из рабочих нашего завода посетовал в заводской столовой:

– Ну что это за суп? Это же баланда, которой кормят заключенных! Или вы это к смерти товарища Орджоникидзе приготовили?

«Пришили» неосторожному человеку агитацию против советской власти и «припаяли» 10 лет концентрационного лагеря.

Дрессировка продолжалась и усиливалась. В начале декабря, в два часа ночи, была подана команда «в ружье!». Построились в течение пяти минут. Явился сам начальник школы и зачитал приказ: мы должны были немедленно отправиться в клуб УНКВД для инструктирования нас о работе на эту ночь. Через полчаса мы были в клубе, где застали полторы тысячи чекистов. Начальник харьковского округа УНКВД майор госбезопасности Кувшинов инструктирует нас. Подготовка к выборам в Верховный Совет проведена, в целом, блестяще, но некоторые работают из рук вон плохо. Мы должны равняться на сталинского наркома Н. И. Ежова. Сегодня курсанты будут проверены на практической работе, и тогда будет видно, кто на что способен. Работа серьезная.

– Товарищ Сталин, партия и правительство ждут от нас доброкачественной продукции. Мы имеем от верного соратника товарища Сталина, нашего наркома Ежова, разверстку на арест по области до 5 тысяч врагов народа. Выполним задание с честью и дадим, сверх разверстки, 10-15 процентов. Наши работники знают, как проводить эту работу, а вы, курсанты, получите практический, весьма ценный, опыт. Оперуполномоченные представят мне рапорты с отзывом о работе каждого из вас. Эта ночь покажет, на что способны наши молодые кадры.

– Ну, а если… – Кувшинов сделал паузу, медленно обвел собрание холодным взглядом и закончил. – Посчитаемся, как надо!

После второй короткой паузы деловым тоном добавил:

– Адреса известны, ордера на арест выписаны, транспорт заготовлен. По местам!

Не хватало только, чтобы он сказал «с Богом!».

ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАНЯТИЯ

Перед тем, как покинуть клуб, мы были разгруппированы по своим оперуполномоченным. Высыпали во двор, где нас ждали машины.

Под командой нашего оперуполномоченного мы подъехали к дому на улице Свердлова. Это – центр города. Здесь, в этом доме, парадные двери которого растворены настежь, живет нужный нам человек – инженер, специалист по авиамоторам, орденоносец Лаврин. В дверях парадного входа стоит комендант дома, и я решаю с первого взгляда: «Сексот НКВД!» Иначе – чего бы он дожидался на пороге дома, порученного его ведению?

Комендант ведет нас на второй этаж и указывает дверь. Оперуполномоченный звонит – ответа нет. Звонок, должно быть, испорчен, приходится стучать. Ответа нет.

– Смотрите, курсант, – говорит мне оперуполномоченный, – я буду стучать сильней, а вы, в случае чего, стреляйте сразу.

– А чем? – спрашиваю я.

– Да вот же! – тычет он мне в пустую кобуру на поясе.

Оперуполномоченный бранится:

– Посылают на операцию! Извольте видеть – даже пистолета нет!

Обозлившийся мастер своего дела стал бить ногой в дверь.

– Кто там?

– Оперуполномоченный НКВД, – напрямик заявил мой новый командир.

Дверь раскрылась, и на пороге застыл удивленный старик, лет семидесяти, с хорошими светлыми глазами, в пенсне и с седой бородой.

– Руки вверх! – и вот старика, окончательно ошеломленного, уже поставили лицом к стене. Оставив меня для наблюдения за ним, оперуполномоченный двинулся внутрь квартиры. Через пять минут он вывел жену и двоих детей (сын – лет четырнадцати и дочь – семнадцати) инженера, приткнул их к той же стенке, тоже лицом в нее. Все трое в нижнем белье.

– Если кто повернется, оглянется или сделает шаг в сторону, будет тотчас пристрелен! – объявил оперуполномоченный.

Жертвы застыли с поднятыми вверх руками и уткнувшись лицом в стенку. Входит комендант дома.

– Ага, хорошо… Вы комендант? – обращается к нему оперуполномоченный, будто видит его в первый раз.

– Да.

– Будете понятым. Я произведу обыск у гражданина Лаврина. Ордер предъявлю вам. Идемте.

Погром начался с кухни. Если бы Лаврины не стояли лицом к стене, они видели бы, как выбрасывалась из шкафов посуда, продукты, как сыпались битые тарелки и стекла дверок шкафа, как вытаскивались даже перегородки шкафа и полки. Поломаны были табуретки и стол. Искалеченные, они отодвигались ногой в угол после тщательного осмотра. Перед уходом я мельком видел, что и в других комнатах было все поставлено вверх дном: это была та картина, какую я видел в нашей квартире в тот день, когда жизнь моя оборвалась, чтобы начаться заново. Да… заново.

Поработав со всем усердием, оперуполномоченный вернулся и скомандовал:

– Кру-гом!

Лаврины повернулись, конечно, без достаточного искусства, почти падая от усталости, за что и были обруганы:

– Контра чертова! Повернуться не умеете… Ну, научим скоро!

Оперуполномоченный сообщил Лавриным, что изъял бумаги всех видов, часть книг, чертежи. Не составив описи изъятого, он велел Лаврину подписать бумажку, на которой значилось, что при обыске ничего не было украдено.

– Опустить руки, вытянуть перед собой! – скомандовал он остальным членам семьи инженера. Посмеявшись над старухой по поводу обручального кольца («В церкви изволили венчаться, или иностранная разведка подарила?»), он снял кольцо и положил в карман.

Возвращая подписанную бумажку, инженер спросил:

– Кто уплатит мне за убытки?

– Товарищ Ежов, – со смехом ответил оперуполномоченный и бросил старику. – Собирайтесь. Вот ордер на обыск, а вот – на арест.

Я не берусь описывать прощания – это неописуемо, да и сам я был вне себя и старался оставаться равнодушным хоть с виду. Через пять-десять минут мы ехали по новому адресу, на новый разбой. По дороге завернули в управление и сдали инженера Лаврина в кучу других несчастных, нагнанных туда в большом количестве.

Машина вынесла нас на окраину.

– Кто же другой? – осмелился я спросить чекиста.

– Другой? Да такой же контра. Живет загадочно, не по-пролетарски. Семья у него огромная – шестеро, а работает один он и дом себе выстроил. Я наводил справки, не ворует ли на производстве. Нет, говорят, с этой стороны чист. Откуда же средства? Осведомитель донес, что бывают подозрительные лица, на дом, то есть, к этому типу ходят. Ладно! Нынче выясним. И про средства, и про друзей его. Подъезжаем, кажется.

Машина замедлила ход и ткнулась в переулок, еще минута, и мы остановились у дома, более похожего на халупу: глинобитные стены продырявлены, и это, по-видимому, считается окнами, крыша недостроена – часть под кровельным железом, а часть под соломой; солома же торчала из-под оконных рам. Крыльца или какого-нибудь подобия его не было, и поэтому дом казался оголенным.

Но все же этот дом был убежищем для шестерых и, может быть, прикрывал их наготу, их незащищенность от случайностей советского бытия. Имя владельца было начертано на покоробившейся и уже облезлой дощечке: «№… Ворошиловский переулок. Владелец Сизов».

Мертвая тишина, слабый лунный свет. Мы выходим из машины. Следуя за чекистом, я горестно думаю: «Можно ли упрекнуть этих людей в том, что они имеют столь жалкое собственное жилище? У нас был все-таки хутор. Чему позавидовала власть?»

Оперуполномоченный высвободил наган из кобуры и постучал в дверь. За дверью кто-то ответил: «Кого нелегкая несет в такой час!» – и дверь тотчас распахнулась со всею доверчивостью, без вопроса: «Кто там?» или «Что надо?».

– Руки вверх! – скомандовал оперуполномоченный и направил в дверь наган и электрофонарик.

Команду пришлось повторить, так как открывший нам мужчина от неожиданности остолбенел.

– Кругом!

Человек повернулся спиной к нам, держа над головой дрожавшие руки.

– Обыщите, – приказал мне чекист, но я ничего не нашел в карманах этого злосчастного «капиталиста». – Опустите руки!

Вошли в дом, состоявший из двух маленьких комнат (одна не закончена) и кухоньки. На столе первой комнаты горела керосиновая лампа. На утрамбованном земляном полу спали, под рухлядью, четверо детей. Жена Сизова, обернувшись одеялом, как ковровой шалью, молча смотрела на нас, слегка и не часто вздрагивая. Чекист велел ей поднять ребятишек, после чего всю семью поставили лицом к стене, но на этот раз поднимать руки приказания не последовало, что несколько облегчило мне душу – жаль было заспанных детей, из которых старшему было лет тринадцать-четырнадцать, а младшему, должно быть, около шести. Эту «милость» я объяснил себе удручающим впечатлением от всей обстановки, в которой жил инженер Сизов, – мой чекист, и тот слегка сдал тон.

Бить и ломать тут было нечего – мебель соответствовала дому и «загадочным» средствам Сизовых: стол с врытыми в пол ножками, самодельные табуретки, два столетних стула, деревянный сундук, двухспальная кровать, тоже «своей работы». В недостроенной комнате валялись дрова. Обыск закончился быстро, и оперуполномоченный сам разрешил Сизовой укладывать детей. Инженера, однако, мы повезли в УНКВД, что на Совнаркомовской 7.

Хочется описать этот дом – после сизовского «особняка» он вызвал во мне несколько мыслей о советских контрастах.

Квадратное семиэтажное здание занимает 200 т. кв. м. С Совнаркомовской – два главных подъезда: входы в УНКВД и УРКМ (управление рабоче-крестьянской милиции). Посредине железные ворота – въезд во двор. На противоположной, западной, стороне дома – улица Иванова. Нижний этаж приспособлен для гаража, седьмой – склады закрытого распределителя для работников НКВД. С южной стороны (ул. Дзержинского) – подъезды для входа в следственные отделы УГБ (управление государственной безопасности). С северной – центральное бюро пропусков, магазин закрытого распределителя и школа милиции. Во дворе этого гиганта – внутренняя тюрьма, в три этажа, огражденная цементированной стеной 6-7 метров высоты. Окна главного здания, обращенные во двор, всегда завешаны шторами, и подходить к ним не разрешается даже работникам НКВД, причем в закрытом распределителе, в бюро пропусков, в УРКМ и школе окна забелены и забиты наглухо.

Мы въехали во двор. Подошел дежурный по двору и, ткнув в спину вылезшего из машины Сизова, крикнул ему:

– Сюда становись, гадюка!

Сизов притиснулся к большой толпе арестованных, стоявших лицом к стене, с заложенными за спину руками. Охрана, с автоматами наперевес, следила, чтоб никто не оглянулся, хотя ничего позади арестантов не происходило. Арестованные были предупреждены, что, если кто спросит что-нибудь у охранников, в ответ получит пулю.

Оперуполномоченный подозвал меня и, сказав, что больше я не еду с ним, вывел меня на Совнаркомовскую, где ждал грузовик, собиравший курсантов.

Было 6 часов утра, когда мы тронулись домой. Позавтракали – и на занятия. После обеда снова зубрили конституцию: права гражданина СССР, неприкосновенность жилища…

Еще через двое суток нас снова привели в тот же клуб, к 8 часам вечера. Начальник УНКВД подвел итоги нашей «операции», был оживлен, весел и со смакованием назвал цифру арестованных за ночь «классово чуждого элемента» – целых 5 тысяч.

– Город очищен, – говорил он, – район, прилегающий к городу, – тоже. Безопасность трудящихся на время выборов полностью обеспечена.

– Но мы не должны останавливаться на достигнутом, – возвысил он голос, – товарищ Сталин учит нас работать с массами.

Что он хотел этим сказать? Не углубляясь в сталинскую теорию управления народом, массами, начальник перешел к разбору нашей «работы», – курсантской. Лицо его выражало искреннее огорчение и, в то же время, строгость.

– Курсанты нового набора, – сказал он, – работали плоховато. Это значит, что у них нет еще сердца чекиста. Надо отвыкнуть от навыков, усвоенных в армии и на производствах. У нас – свое производство, свои задачи и стиль работы. Если вы сами не добьетесь перелома в своем характере, мы излечим вас без помощи врачей – учтите! Сегодня я не хочу останавливаться на отдельных лицах. Скажу только, что из младших хорошо работали всего двое-трое. Мы решили с начальником вашей школы закрепить курсантов младшего курса за оперуполномоченными на весь период выборов в Верхсовет. Тогда мы и сделаем общую и персональную оценку – выводы о каждом.

Последние слова он подчеркнул.

– Сделаем перерыв. Младшие курсанты свободны.

Уже на следующее утро нам объявили, что теоретические занятия заменяются практикой, и прочли нам список – кто к какому уполномоченному прикрепляется. Я попал в число шести курсантов, прикрепленных к сержанту государственной безопасности Яневичу. В 10 часов мы прибыли в управление и назвали указанный нам номер комнаты. Часовой направил нас в бюро пропусков. Получив пропуск, вернулись, и часовой, нажав кнопку электрического звонка, вызвал из коридора второго часового. В коридоре – та же процедура: второй часовой, тоже посредством электрического звонка, вызвал третьего, который и провел нас в комнату 214.

Вслед за нами вошел чекист лет 26-28, жгучий брюнет, с черными глазами, и представился:

– Сержант госбезопасности Яневич.

Затем упрекнул:

– Уже 11 часов 10 минут, а вы, товарищи курсанты, должны быть здесь ровно в 10. Дисциплины не вижу. Наверно, и задания будете выполнять таким же образом?

– Мы прибыли вовремя, – оправдывались мы. – Пока до вас дойдешь, товарищ начальник, надо потратить полтора часа.

– А если бы к нам можно было запросто заходить, здесь набралось бы врагов народа полно, и дело свое они сделали бы. К нам забраться трудно, но вырваться от нас еще трудней, пожалуй. На то мы – чекисты.

Один из наших сказал глупость:

– Разве мы, товарищ начальник, пробирались к вам?

Сержант глянул на нас злобно, и его лицо приняло каменное выражение.

– Давайте лучше перейдем к делу.

Он раскрыл папку с бумагами, вынул листок и стал что-то писать. Потом поднял голову, еще раз внимательно осмотрел нас и начал:

– Товарищи! Я не задержу вас долгим разговором. Я полагаю, что вы политически подкованы достаточно хорошо. Что же касается спецработы, то вы плаваете. Я не думаю хвастаться, но укажу на то, что свое звание сержанта госбезопасности я получил без прохождения школы. Это не с каждым случается и не каждому дается. Кроме того, – он указал на свою грудь, – вот знак почетного чекиста, правительственная награда!

– Так вот, значит… Теперь вы сами видите, – продолжал он, – по поручению начальника УНКВД я должен научить вас будущей работе. С этого и начну. До выборов в Верховный Совет осталась одна неделя. Трудящиеся будут голосовать за кандидатов блока коммунистов и беспартийных. Под моим руководством мы вместе с вами должны обеспечить безопасность нашего избирательного участка. К нам же прикреплены еще курсанты школы милиции. Им вверена охрана и наблюдение вне помещения, а наша задача – вести работу среди членов избирательной комиссии и внутри помещения, где будут голосовать. Я постараюсь каждому из вас дать индивидуальное задание.

Передохнув и все окидывая нас испытующим взглядом, Яневич продолжал:

– Вам известно, что в последние дни мы арестовали около пяти тысяч вредного элемента, но не думайте, что это – все. Нет, таких субъектов кругом полно. Чтобы вы убедились в этом лично, я буду вызывать арестованных к себе, при вас, и вы услышите их собственные признания. Это же будет для вас практикой по части ведения допросов. Завтра придете сюда ровно в 8 часов. Ждать не станете – я дам на вас заказ в бюро пропусков. Возьмите вот – пропуск на выход отсюда и – до завтра!..

ПРОДОЛЖАЕМ ПРАКТИКОВАТЬСЯ

На следующее утро, ровно в 8 часов, мы были снова здесь. Наш «инструктор» встретил нас у подъезда с готовым пропуском. В комнате своей он еще минут пять втолковывал нам необходимость быть бдительными, а потом надел шинель, затянулся ремнем с висевшей на нем кобурой и, не глядя на нас, потупив голову, как бы подчеркнуто секретно, открыл ящик письменного стола и вынул револьвер. Уложив его в кобуру, усмехнулся.

– От этакой штуки ни один гад живым не уйдет…

Он явно рисовался перед нами, то выпячивая грудь, то гибко поворачиваясь. Затем все вышли, чтобы ехать на избирательный участок. По совпадению, в этом участке находился и дом, где квартировал мой Григорий Федорович Корнеев, а помещение для голосования было неподалеку от этого дома.

Сначала мы были подробно ознакомлены с помещением. По левую сторону – подмостки, как бы сцена. За нею, вдоль стены, были сооружены кабинки. Посреди комнаты стояла урна. Начался общий предварительный инструктаж, с предварительной «расстановкой сил». Мне было поручено наблюдение за избирающими в их пути к кабинкам с бюллетенями в руках.

– Разрешите доложить, товарищ начальник!

– Да.

– Я, до поступления в школу, жил тут рядом, и многие мои знакомые знают, что я учусь в школе НКВД. Удобно ли будет показываться им здесь в гражданском платье, да еще и стоять без видимого дела?

– Вы правы, товарищ Бражнев, – ответил Яневич. – Я подумаю, а завтра скажу вам, чем занять вас.

Часть курсантов была рассажена за столом и практиковалась в выдаче бюллетеней. Это – те, кому поручалось наблюдение за самой комиссией. Другие курсанты (их задача – кабины) изображали собою избирателей. Когда «избиратель» подходил к столу, «член комиссии» вежливо спрашивал: фамилию, имя, отчество, адрес, избирательный номер, документ. Тут требовалось – пристально смотреть в глаза. Вручив бюллетень, «избирателя» провожали до кабины, услужливо предлагая карандаш (в кабинах карандаши имелись), а по выходе из кабины он не сопровождался до урны – ему на нее показывали, а стоявшие около урны перенимали «избирателя» глазами и следили до момента, когда бюллетень будет опущен.

После репетиции, прошедшей в общем, как по маслу, мы были отпущены до следующего дня. Дней пять такие репетиции продолжались с все более точным инструктажем. Вдруг однажды, часов в 10 вечера, нашу группу вызвали к начальнику школы: ровно в 24.00 мы должны явиться к тому же сержанту Яневичу.

Яневич был весел, слегка под хмельком.

– Ну, вот и прибыли! – встретил он нас. – Сегодня покажу вам кое-что новенькое. Будете присутствовать на допросах. На первый раз – допрашиваю я, а вы учитесь. Будьте внимательны – следующий раз допрашивать будете сами. Начальник управления приказал, чтобы каждый курсант научился технике ведения допроса.

Взяв телефонную трубку, Яневич распорядился, чтобы арестанта привели.

– Доставьте-ка мне того старого обалдуя, – сказал он в трубку, – да, того самого… Я ему слегка ребра прощупаю.

Смеясь, Яневич положил трубку и сказал нам:

– Пошли!

Пройдя коридорами и лестницами, мы спустились в подвал и вошли в камеру № 276. Включили свет. Камера была, приблизительно, шесть на шесть метров, без окон, стены и дверь обиты войлоком, слегка побеленным. В левом дальнем углу – стол, по обе стороны которого были расставлены стулья. На двери, с внутренней ее стороны, висел лист бумаги, размером метр на восемьдесят сантиметров, забрызганный чернильными точками в огромном количестве.

Я недоуменно глянул на эту «картину».

– Удивлены? – весело спросил Яневич. – Сейчас увидите…

Открылась дверь, на пороге застыл чекист с двумя треугольниками в петлицах.

– Можно заводить, товарищ начальник?

– Да, – коротко бросил в ответ Яневич и кинулся к двери.

В камеру ввели человека, которого мы не успели разглядеть – так быстро Яневич повернул его лицом к двери.

– Стой, как я тебя учил! – приказал Яневич и сунул арестанту спичку. Тот, не оборачиваясь, стал отмеривать спичкой расстояние от двери – 16 спичек – после чего остановился.

– Голову вперед, руки по сторонам, задницу назад! Забыл, что ли?! – заорал чекист во всю глотку. Сбавив тон до нормального, Яневич приказал. – Теперь считай! Да громче, громче! Посмотрю, сколько за полчаса насчитаешь…

Оказывается, считать надо было чернильные точки на том листе, что висел на двери.

Я посмотрел на курсантов: на их лицах отражалась ненависть к Яневичу и его подручному. Такого «допроса» мы, конечно, не ожидали. Яневич же, развалившись на стуле, превесело и предовольно ухмылялся. Несчастный считал, считал, считал… Вот он начал сбиваться, и тут же дверь распахнулась, ударив арестанта в лицо. Он упал, обливаясь кровью. Яневич встал, взял графин с водой и начал поливать голову жертвы. Когда тот пришел в себя, его подняли, я узнал в нем инженера авиамоторов Лаврина. Встреча!

Узнать-то я его узнал, но – с трудом и ужасом: на месте лица, кровавая масса, синяки и рваные раны на щеках, глаза – еле заметные отверстия, оправленные сплошной опухолью. Было жутко не только видеть его, но и заговорить с ним.

– Будешь признаваться? – крикнул садист.

– Я ни в чем не виноват, – тихо ответил Лаврин.

– Ага, не виноват?.. Раз, раз, раз, – Яневич бил инженера по лицу крепко сжатым кулаком, по этой опухоли, по этим ранам.

Устоять голодный и измученный человек не мог – через минуту он уже снова лежал на полу, а мерзавцы стали бить его ногами.

Курсанты, как по команде, вскочили и оттеснили садистов. По их лицам было видно, что они почти готовы убить Яневича, но – только почти: страх привит всей советской действительностью, еще там – «на воле», «на гражданке».

Мгновенно растворилась дверь, и вошли двое вооруженных рядовых – должно быть, они наблюдали каким-то образом происходящее в камере. Они унесли избитого. Мы же, немедленно получив обратный пропуск, отправились домой. На следующий день «практики» не было, не было и классных занятий. Курсанты сходились группами, делясь недавними впечатлениями. Каждый имел что-нибудь такое, что взбудоражило его душу и сознание.

Виденное лично мною было «пустяком» в сравнении с тем, что пришлось видеть и пережить многим другим курсантам.

Курсант Майсюк рассказывал:

– Я попал к старшему оперуполномоченному, младшему лейтенанту госбезопасности Фридману. Принял прекрасно и папиросами угостил. Потом повел по закоулкам НКВД в темноту, где понадобился электрический фонарик. Добрались до одной комнаты. Комната как комната, столы и стулья. Но сразу видно, что тут и приспособления для пыток. У одной из стен – мраморная доска и перед нею стул, с наглухо прикрепленными к полу ножками. Над стулом свисало множество проводов. Фридман подмигнул нам:

– Вот аппаратик! А?

Подошел к столу, нажал какую-то кнопку, появился рядовой чекист. Фридман подмигнул и ему. Тот вышел и вскоре привел арестанта лет сорока, должно быть, но измученного так, что и семьдесят лет дашь ему: скелет, кожа да кости, небритый, грязный, чуть на ногах держится.

Майсюк вздохнул и, прервав рассказ, обратился к нам – взволнованно и почти плача:

– Неужели и мы станем так «работать»?.. Я заявлю начальнику школы. Так нельзя же!

Оправившись, рассказчик продолжал:

– Будешь признаваться? – спросил младший лейтенант.

– В чем?

– Не знаешь разве?

– Нет.

– Сколько ты получал от английской разведки? Какое они дали тебе задание?

– О чем вы говорите? – воскликнул арестант и заплакал.

– Не реветь! Москва слезам не верит. Не признаешься, я покажу тебе кузькину мать – вот, при курсантах. Это будущие чекисты. Ну?

– Делайте, что хотите, гражданин начальник. Я ни в чем не замешан. Был рабочим, хорошо выполнял нормы, на 150 процентов даже. На вас я, конечно, не в обиде – написал донос кто-нибудь. Как только не стыдно врать и губить людей!

– Молчать! Агитировать меня вздумал? Или их, что ли, они тебе помогут, курсанты? Я тебя научу, сволочь!

По знаку младшего лейтенанта стоявший у дверей рядовой подошел к заключенному и потащил его к стулу, что напротив мраморной доски. Вдвоем с Фридманом они усадили арестованного, надели ему на голову железный обруч и стали сжимать голову этим обручем.

– Признаешься?

– Нет. Делайте, что хотите.

Фридман включил обруч посредством провода, и обруч начал сжиматься сам по себе. После некоторой паузы спросил:

– Будешь признаваться?..

Ответа не последовало. Выключили и ослабили обруч. Арестованный сидел, уставив глаза в одну точку. Подали воды. Он очнулся. Фридман дал ему дымящуюся папиросу, но после второй затяжки вырвал ее, закричав:

– Признаешься, гадина, спрашиваю?

– Нет.

– Включить! И поставте браслеты.

Обруч сжимался, помощник Фридмана начал возиться около пыточной машины.

Из пола торчали два крючка на расстоянии в полметра один от другого. Посредине ввинчено кольцо. Ступни истязаемого туго прикрепили ремнями к крючкам, – ноги приросли к полу.

– Привязать зад к стулу! Так. Протянуть шнур.

На стене – ролик с намотанным на него шнуром, конец которого проткнули сквозь кольцо в полу и прикрепили к обручу.

– Включить! – и ролик начал вращаться, стягивая на себя шнур, голова арестованного пригибалась к полу.

Курсант Кошкин не выдержал. Он подбежал к Фридману и с размаху ударил его по физиономии. Поднялся шум. Арестанта освободили. Трое вбежавших в комнату чекистов увели его. Нас отправили домой…

Майсюк говорил горячо, порою – со злобой и заметно не владея собой. Поднявшись с места, он крикнул:

– Нет! Я все-таки иду к начальнику школы, – и вышел из комнаты.

Едва Майсюк вышел, как появился курсант Кошкин, о котором мы знали, что он был взят под арест сразу по возвращении с «практики».

– Ну, как? – бросились мы к нему.

– Хорошо, товарищи. Мне бояться нечего, мое социальное положение ясное и чистое. На «губе» (так называлась у нас гауптвахта) был у меня сам начальник школы. Я все ему рассказал. Он выслушал меня и велел освободить. С Фридманом он еще потолкует – так это дело мерзавцу не пройдет.

Едва ли кто из нас мог предполагать такие последствия нашей первой практики «допросов». Во всяком случае, мы были отчасти рады, что сумели показать «я» и что с нами, как будто, считаются – освободили же Кошкина!

Не только теперь, когда минувшее может казаться не столь ужасным, каким оно было в действительности, но и тогда я сделал вывод: люди остаются людьми, пока всею тяжестью социалистического государства не выдавит из них человечное тоталитарная система, продуманная и жестокая. Ведь большинство курсантов было потрясено «практическими занятиями» и негодовало!

Есть, однако, и как бы готовые экземпляры, есть люди-звери, легко вступающие в ряды палачей. С ними нет особой необходимости долго возиться профессорам и тренерам НКВД – они обучены уже советской действительностью, усвоили самую суть и впитали весь яд большевизма.