Глава 1 ЗУБЫ БОЛЯТ — ЩЕПКИ ЛЕТЯТ
Домовые, в отличие от людей, встают рано-рано, чтобы до рассвета все свои дела переделать. А потом выходят на порожек, чтобы посмотреть, как солнышко из-за леса встает. Сегодня Кузя поднялся засветло, ведь ему предстояла дальняя дорога, а дел в доме было еще невпроворот.
— Ой, дела-дела, непеределочки! — причитал он, топоча из угла в угол. — Зола не убрана, печь не топлена, каша не варена!
Пыхтел-пыхтел, бегал-бегал, а глянь — все успел. Расторопный домовой, молодой еще. Но, кроме дома, есть еще и сад-огород да хлев со скотинкой. Как это все бросишь да оставишь? А потому, как только в светелке стало чистенько да опрятненько, Кузя через кошачий лаз выбрался во двор и принялся за работу там. На крылечке зажегся дежурный светлячок — чтобы веселее работать было.
А Кузя уже шуршал на грядке, попискивал от холодной росы, которая попадала ему за шиворот.
— Бр-р! Так и косточки свои молодецкие застудить можно! — поругался на росу Кузя и принялся считать листки на капусте.
— Один да один — два, два да один и еще один… Уф! — умаялся Кузька. — Все одно, все едино — не доросла еще наша капустка. Значит, до осени еще далеко.
После Кузя погрозил кулаком наглой гусенице, которая уже примеривалась откусить добрый кусок на другом капустном кочане. Гусеница сморщила свой зеленый нос и стала плакать:
— А-а-а! Што ше я делать бу-дууу! Я ше кушать хошу-у-у!
— Вот беда-беда, огорчение! — покачал головой домовеночек. — Это что ж выходит? Если ты будешь сытая — мои хозяева будут голодные. А если ты с голода умрешь — это негоже.
И Кузька схватил голодную гусеницу за хвост и потащил ее по тропинке к калитке. За калиткой росли сорняки и просто зеленая травка. Кузя положил притихшую гусеницу под лопуховый лист и велел:
— На вот, ешь. А к нам на огород — ни-ни. А то в другой раз я тебя спасать не буду.
Гусеница радостно захрумкала лопухом, а Кузя побежал в хлев, чтобы рассказать корове, где сегодня трава будет слаще. Быстро-быстро вскарабкался он на ее большую пеструю спину, пробежал по голове и повис на ухе.
— Эй, Зорька! — закричал он что есть мочи — корова была глуховата. — Зорька! Проснись!
Зорька проснулась и промычала:
— Ну, чего тебе еще, несносный ты клоп?
— На себя посмотри, — обиделся было Кузя, да вспомнил — у него с утра пораньше тоже настроеньице было — не подарок.
— Ты вот что, Зорька. Сегодня за реку не ходи — там трава порыжела, я вчера проверял. Ты сегодня сходи на опушку, там дед Микула вчера мед собирал, да пролил. Так там трава до сих пор сладкая.
— Му-у! Спасибо, — сказала корова и снова заснула.
А Кузя спрыгнул на землю и размечтался, как надоят сегодня сладкого молока, а он пенки снимет и на горбушку намажет… И от таких мечтаний даже в животе лягушки заквакали — так кушать захотелось.
Но кушать было уже некогда — далеко-далеко зарозовела верхушка самой высокой сосны. Того и гляди солнце выкатится и всех перебудит. Надо уже в путь-дорожку собираться да идти потихонечку.
Так Кузя и сделал. Собрал в котомку немножко каши, немножко крошек от пряника, немножко шкварочек и пошел в лес.
А что же домовенок забыл в этом самом лесу? Разве там не лешие с лешатами управляются? Разве там не дикие звери хозяйничают? Так-то оно так, да не так. Потому что в этом лесу домовенку все были рады, все там ему друзья да приятели. Но сегодня Кузька в лес пошел не для того, чтобы поиграть в горелки да подразнить кикимор. Сегодня у Кузеньки было важное дело.
* * *
Вчера вечером, когда он в лапту с домовенком Ваней и шишигой Анютой играл, сорока на хвосте принесла бересты кусочек. Села сорока на забор и стала черным глазом Кузю рассматривать. Он было думал, что она на блестящий наперсток нацелилась, который бабка Настя в траву уронила, и стал сороку прогонять.
— Экий ты невежа! — сказала сорока. — Я тебе новости на хвосте принесла, а ты меня гонишь. Вот улечу обратно в лес, и ничего ты не узнаешь.
— Ладно-ладно, — сказал тогда Кузя. — Давай сюда свои новости, а тебе — так и быть — мятных крошек насыплю.
Сорока перестала обижаться, спрыгнула на землю и даже разрешила шишиге Анюте себя погладить, пока Кузя от ее хвоста бересту отвязывал. На бересте были письмена, которые только Кузя разобрать и мог. Он нахмурил свой лоб и стал разглядывать нацарапанные острой палочкой рисунки.
— Все ясно, — сказал он Ване. — Баба-Яга опять сухарей переела и зубом мучается. Надо идти, а то снова дом для хорошего настроения поломается.
Кузя знал, про что говорил. Были у Бабы-Яги два дома — один для хорошего настроения, другой — для плохого. В одном Баба-Яга была приветливая да хлебосольная, а вот во втором — лучше близко не подходи. Поймает, зажарит и… ну, не съест, конечно, но все равно будет неприятно.
Баба-Яга жила в этих домиках по очереди, и поэтому в лесу была тишь да гладь, и никому от этого хуже не было. Но случалась иногда такая беда: заболит у Бабы-Яги что-нибудь или потеряет она свои очки. Тут у нее портилось настроение надолго, и спасенья от этого не было никому. Ноет она, плачет, ворчит с утра до ночи, даже птицы с деревьев от усталости падают — так это тяжко слушать.
А если у Бабы-Яги надолго испортится настроение, так она из своего злого дома неделями не выходит. Второй домик стоит в это время пустой да сиротливый. И печка в нем вскоре гаснет, и пироги черствеют, а окошки становятся грустные-прегрустные, и начинается дождик. Домик для хорошего настроения начинает хандрить да скучать по Бабе-Яге, и так ему от этого плохо, что начинает он разлаживаться да ломаться. И если этому не помешать, то вскоре случается страшное — вместо двух разных домиков получаются два одинаковых.
И если Баба-Яга свои очки найдет и зуб залечит, она все равно стонет, ноет да ворчит. А что же ей делать, если теперь у нее два дома для плохого настроения?
Помнит Кузя, как это было в прошлый раз. Если бы он с Лешиком вовремя домик не спас, не отмыл, не отчистил, да не напек бы блинов, стал бы лес злым и заколдованным, и жила бы в нем злая Баба-Яга.
Вот поэтому-то Кузя так торопился и спешил. Никак нельзя было позволить такой беде произойти.
* * *
На самой лесной опушке Кузю встретил Лешик — маленький лешонок, который Кузе был в лесу первый друг. Посмотрел Кузя на лешонка и ахнул: видать, и впрямь беда приключилась. Лешик был весь грязный, мятый, на голове трава пожухла, а хвост весь бинтами перемотанный.
— Кузя, Кузя! — запищал лешонок. — Баба-Яга совсем сбрендила! Никакого от нее житья нет! Мало того, что ругается, еще и подлости всем устраивает. То подножку поставит, то из рогатки птиц бьет. А мне вот видишь — хвост дверью прищемила. А говорила, пирога да-ам!- Страница 1 - Лешик начал всхлипывать.
— Да что ж за наказанье такое! Вот утро так утро. Все-то плачут, все-то рыдают. Хватит реветь — и без тебя от росы мокро, — осерчал Кузя. — Ты лучше давай рассказывай, что приключилось. Опять зуб?
— Угу, — кивнул Лешик, вытирая последнюю слезинку.
— Ох уж этот зуб! Говорил я ей — надо лечить. А она знай себе орехи щелкает. Вот, дощелкалась. Ну что, пойдем?
И они зашагали к волшебной речке, откуда до домика Бабы-Яги было рукой подать. Не успели друзья дойти до дома для плохого настроения, как уже поняли: Бабе-Яге тяжко приходится. Такой шум-гам в доме стоял, такой вой и ор, что деревья листья сбросили, а птицы на юг полетели — только бы не слышать этого.
— Ой-ей-ей! — стонала Баба-Яга. — Ах-ах-ах! Бедная я, бедная!
И — тр-рах горшком в стекло! Вот такой у нее был скверный характер: если ей нехорошо, то вокруг всем плохо должно быть.
Кузенька проследил, как чугунок по земле катится, кузнечиков распугивает, и задумался.
— Ой, Лешик, — сказал он другу. — Что-то страшно мне даже к дому подходить. Того и гляди зашибет.
И точно — вслед за горшком полетела кочерга. Лешик тоненько вздохнул и присел на кочку. Кузя присел рядышком и тоже задумался. Думал-думал и ничего не мог придумать. Тут в ясном небе раздался гром, и друзья удивленно посмотрели на небо. По небу пробежала заблудившаяся тучка и сразу скрылась за горой. И тут Кузя закричал:
— Я придумал, придумал! — и стал другу на ухо шептать — как бы кто не подслушал.
А хитрый план Кузьки был вот какой. Раз Баба-Яга так разбушевалась, что ни в дверь не войдешь, ни в окно не влезешь, оставался только один путь — через трубу. Труба у Бабы-Яги была знатная, широкая. Она сама по молодости через нее на метле летала, а теперь стала большее пешочком ходить. Ничего не поделаешь — возраст. Вот через эту самую трубу и собрался Кузя проникнуть в гости к Бабе-Яге.
Так он и сделал. Забрались они на крышу, Кузя одним концом кушака перевязался, а другой велел Лешику крепко-накрепко держать и ни в коем случае не выпускать. Крякнул Кузя и полез в эту страшную, черную от копоти трубу. Лез, лез и долез. Отвязал пояс и стал в заслонку стучаться.
Баба-Яга так удивилась, что кричать-свистеть перестала.
— Вот старость — не радость, — пробормотала она себе под нос. — Уже что ни попадя кажется да слышится.
Кузя услыхал это, да давай Бабу-Ягу запугивать!
— Угу-гу-гу! — завыл он диким голосом. — Ты почто, Баба-Яга, шалишь да балуешь? Кто тебе разрешал лес баламутить, зверей да леших пугать?
— Батюшки! — Баба-Яга от страха даже на стол с ногами забралась — такого она еще не видела, не слышала. — Кто ж это такой грозный у меня в печи завелся?
— А я самый главный из главных начальников над всеми Бабами-Ягами! — еще страшнее завыл Кузя. — Неужто ты меня не узнала?
— Ой, — еще больше забоялась старуха. — Что-то я вас не припомню.
— На собрания надо ходить! — упрекнул Бабу-Ягу «начальник».
— Правда ваша, — вздохнула Баба-Яга. — Давно я с сестрами своими не виделась…
— Ну, рассказывай, почему свою работу в лесу не выполняешь, а только все портишь?
— Ой, батенька! Как же работать-то — я болею.
— Заболела? Полечись, — строго сказал Кузя.
— Да как же мне лечиться-то? Все доктора меня боятся…
— Сама виновата. Нечего было заезжего лекаря в колодец вверх ногами засовывать.
— Так я ж шутя…
— Юмор у тебя, бабушка, какой-то опасный. Он потом всем рассказал, как его в наших краях принимали.
— И что ж теперь делать-то?
— Ну, вот что. Я хоть и по другой специальности, но тебе помогу. Ну-ка попробуй к щеке сало приложить.
— А поможет?
— Ты приложи, приложи, а там поглядим.
Баба-Яга слезла со стола, нашла в кладовке сало и стала его к своей щеке веревочкой привязывать. Привязала и села возле печки. Сидит и ждет, когда зуб пройдет.
— Ну? — забасил из печки Кузя. — Не болит?
— Ой, болит-болит!
— Тогда надо вырывать.
— Как вырывать? Зуб? Любимый, единственную память от покойной бабушки? Да ни за что! — сказала Баба-Яга и на всякий случай отодвинулась от печки.
— Ну, тогда придется тебя из леса выселить, а на твое место взять ведьмочку — она с твоей работой лучше справится.
Тут Баба-Яга не на шутку испугалась. Куда же она из лесу-то пойдет? Как же она без домиков жить будет?
— А может, не надо? — еще раз с надеждой спросила она у строгого начальника.
— Надо, — отрезал тот.
Баба-Яга достала из кармана маленькое закопченное зеркальце и стала рассматривать свой больной зубик. Жалко его было — все-таки сколько лет рос! Но себя было жальче.
— Эх, все одно пропадать! — махнула рукой старуха. — Ну, говори теперя, как зуб рвать будем.
— Бери суровую нитку…
Баба-Яга выдернула нитку из подола и намотала ее на палец.
— …теперь завязывай на конце петлю и надевай ее на зуб. Только привяжи покрепче, а то толку не будет.
— Шделано, — прошепелявила Баба-Яга.
— Теперь бери нитку за другой конец и привязывай к дверной ручке.
— А это зачем?
— Привязывай, привязывай!
— Ну?
— А теперь сиди и жди, — сказал Кузя и стал дергать за конец пояса.
Лешик вытащил Кузю, всего черного от копоти, и они вместе быстро-быстро слезли с крыши и побежали на крыльцо. Там они вдвоем схватились за ручку и изо всех сил дернули дверь. Внутри домика раздался вой, и оттуда выбежала Баба-Яга, держась за щеку.
— Ах вы, негодники! — закричала она, увидев друзей. — А вот я вам!
— Бежим! — крикнул Лешику Кузька, увидев, как в руке у Бабы-Яги появился тяжелый веник.
И они побежали. Бежали они быстро-быстро, и старая бабушка за ними не поспевала.
И потому они первые добежали до домика хорошего настроения и юркнули внутрь. Домик еще не успел испортиться, и в нем было тепло, уютно и пахло пирогом с капустой. Как только Баба-Яга переступила через порог и увидела на столе чашки в горошек с горячим чаем, у нее веник из рук так и вывалился.
— Яхонтовые мои! Изумрудные! Бриллиантовые! Как же мне вас благодарить? Спасители вы мои!
Лешик с Кузей вздохнули с облегчением. А Баба-Яга стала тут же хлопотать, на стол собирать, друзей обнимать. Те чаю попили, уважили старушку и стали собираться.
— У меня еще дома хлопот невпроворот, — проворчал Кузя, слизывая варенье с ватрушки. — А вы тут больше не балуйте. Ты, Баба-Яга, зуб свой возьми, пойди в амбар, кинь через левое плечо и скажи: «Мышка-мышка, возьми зубик костяной, а дай золотой». И тогда у тебя зуб лучше прежнего вырастет.
— Правда? Лучше? И болеть не будет? Ах ты, моя пышечка, ах ты, моя ватрушечка! — и давай снова Кузьку щипать да за щеки трепать.
— Ну, спасибо этому дому, а мне некогда, — сказал Кузя.
— Спасибо тебе! — пропищал Лешик и долго стоял на пороге и махал Кузе мохнатой лапкой.
Глава 2 НЕПРИЯТНОСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ.
Кузя торопился домой, чтобы поспеть к ужину. Он очень любил это время, когда вся большая семья собиралась за столом и никто не видел, как домовенок устраивался на крестовине под столом вместе с мышкой Дашей. Там они вдвоем прислушивались к разговору людей и уплетали за обе щеки пироги и плюшки, которые они утащили со стола, пока бабка Настасья крутилась у печки. Кузя видел, что сегодня бабка Настя поставила опару, и это означало, что ужин без пирогов не обойдется.
Спешил Кузька, даже на кочках спотыкался и в корнях путался. Добежал до своей деревеньки как раз тогда, когда солнышко за гору село. Затопотал по деревянному крылечку, шасть в щель, и уже дома.
Первым делом Кузька побежал к печке, смотреть, зарумянились ли у пирогов бока и не пора ли их вынимать. Глядь — что такое? Печка темная да холодная, а пирогами и не пахнет. Опара в углу из кадушки лезет, пыхтит — жарко ей, пора пироги лепить! А никто на нее и внимания не обращает.
— Что за чудеса! То ли бабка Настя заболела?
Побежал Кузя посмотреть, надоили ли с коровы сладкого молока и можно ли уже снимать пенки. И тут незадача — коровы-то в хлеву и нету.
— Батюшки! — схватился за голову домовенок. — Никак, корову нашу Зорьку волк съел!
Метнулся совсем уже огорченный домовенок в горницу, чтобы посмотреть, что хозяева делают. Наверное, горюют. Хозяева и вправду были в горнице, только никто не горевал. Все-все, и бабка Настя, и внучка Анютка, и кузнец Силантий, и соседи справа с собакой Жучкой, и соседи слева с кошкой Муркой, и даже петух Тотоша — все собрались.
Сидят ни живы ни мертвы и смотрят все в одну сторону, да так, что даже дышать забывают. Баба Настя веретено из рук выпустила, а в пряже кот запутался, да так и остался лежать неподвижно, только ушами прядает. Кузнец Силантий сапог тачал, да как дратву начал тянуть, так и не вытянул до конца. Анютка ложку в рот засунула, а кашу проглотить забыла. А соседи — пришли с подарками, а подарки подарить и забыли. Петуху уж давно кукарекать пора, а он сидит и гребешком своим красным не поведет. А пес улегся рядом с кошкой и даже не думает на нее рычать.
Что за странная напасть? Никто даже лучину зажечь не додумался. Да что еще за диво: лучина не горит, а светло в горнице. Балалайки вроде не видно, а откуда-то музыка доносится волшебная.
Страшно стало Кузеньке — никогда он такого не видел. Хотел он было убежать куда глаза глядят. Но Кузя был очень любознательный домовенок и решил сперва посмотреть, что же такое там светится да играет, отчего все молчат да не двигаются?
Забрался Кузя на ларь кованый, оттуда — на полку с расписными чашками. Там спрятался за глиняным горшком и осторожно стал подглядывать, что на самом деле происходит.
Посмотрел он и ахнул. На самой середине стола лежало серебряное блюдечко. Края точеные, ручки золоченые, все блестит да переливается. А по этому блюдечку яблочко наливное катается — красное, круглое, прозрачное. Так и хочется его за бочок укусить. И ладно бы это яблочко просто каталось по тарелочке. Как только оно круг описывало, так сразу на тарелочке появлялась картинка. Да не простая, которую на ярмарке продают — с русалками да лебедями, а самая настоящая живая картинка.
Были видны на тарелке и облака, которые по небу гуляют, и рожь, что на поле колосится, и девицы, что хороводы водят. А потом на тарелочке и не такое стало видно. Появились страны заморские, цветы небывалые, звери чудные и камни самоцветные.
И все эти красоты такие были настоящие, что даже Кузя так залюбовался, что чуть с полки вместе с кувшином не грохнулся. А потом опомнился, зажмурил глаза и закричал:
— Ой, чур меня, чур! Сгинь, напасть, за три моря, за четыре горы! Оставь тоска-морь нашу деревню!
Проговорил Кузя эти волшебные слова и снова глаза открыл. Не тут-то было. Яблочко как каталось, так и катается, картинки как двигались, так и двигаются, а все вокруг по-прежнему еле дышат, даже мухи жужжать перестали.
Закручинился Кузя, понял, что беда пришла небывалая. Сел он на ступеньку, кликнул мышку Дашу и стал ей жаловаться:
— Ой, Дашка, что же нам теперь делать? Хозяев наших заколдовали. Не могут они теперь ни ходить, ни говорить, ни кашу варить. Как же мы с тобой жить-поживать будем? Ведь помрем с голоду и холоду и некому будет наши косточки схоронить.
Мышка Даша только таращила свои глазки-пуговицы да пищала — такая была глупенькая мышка.
— Ну уж нет! — сказал себе Кузя. — Не бывать этому. Домовитый я али как? Надо за дело приниматься, на то домовые и существуют, чтобы в доме был порядок.
Легко сказать, а как сделать? Пошел Кузька по дрова. Давай полено из кучи вытягивать. А полено большое, сучковатое, тяжелое. Тянул Кузя, старался, лаптями упирался. Полено-то подвинулась, но тут и его братья стали шевелиться — тоже в печку хочется. Да так расшевелились, что вся поленница и посыпалась. Бедный домовеночек еле ноги унес — чуть его не пришибло. Взял он маленькую дровишку, что дальше всех откатилась, и потащил ее в дом.
Кое-как со своей ношей взобрался домовенок на крылечко, затащил полено в печку, а поджечь никак не получается — огниво-то у Силантия. Полез Кузя за огнивом, вытащил его из кармана, а кузнец даже и не шелохнулся.
— Ох-хо-хо! — огорчился Кузя. — Так с него можно и рубаху снять — не хватится.
Повозился Кузя с огнивом, разжег соломки и в печку засунул. А там как вспыхнет! Стоит Кузя с огнивом в руке, подпаленными ресницами моргает и понимает, что так дело далеко не пойдет.
Пытался он кашу подогреть да хозяев накормить. Но одно полено — не костер, быстро прогорело и тепла не дало.
— Будут ужинать холодной, раз такие лентяи, — сказал Кузя и начал кашу по тарелкам раскладывать.
Тяжело пришлось домовенку — ложка тяжелая, чугунок — еще тяжелее. А когда кашу разложил, стало еще страшнее: как их с печи стащить да к столу доставить? Думал домовенок, гадал, да так ничего и не придумал.
— Ох, помрут, помрут они с голоду!!! — снова запричитал-заплакал Кузенька.
Мышка Даша прибежала, стала пищать, утешать его, угощать сыром, что из мышеловки утащила. И понял Кузя, что никак ему самому без людской помощи с хозяйством не справиться. Тогда решил Кузя, что ночь он поспит, а завтра поутру отправится в соседнюю деревню, где жила вся его домовячья семья — Афонька, Адонька, Сюр, Вуколочка и много-много других домовых.
— Надо звать на помощь, а то скоро у меня ручки-ножки поотваливаются и горбик вырастет, — решил Кузя и лег спать за печкой.
Долго ему не спалось — все музыка мешала да свет, который от блюдечка разливался во все стороны. А хозяева все не ложились и не ложились.
Наутро Кузька проснулся от того, что музыка в тарелке заиграла еще громче.
— Проклятая бирюлька! — осерчал домовенок и полез на стол. Взял он тарелку да и столкнул ее на пол — пусть сломается.
Что тут началось! Люди стали кричать, собака рычать, кот шипеть, петух крыльями хлопать, а Анютка сразу реветь принялась. Только кузнец Силантий не кричал. Он встал, поднял тарелку с пола, сдул с нее пылинки и снова на стол поставил. А тарелка как ни в чем не бывало знай себе картинки волшебные показывает. Тут сразу все утихли, успокоились и стали снова в тарелку глядеть.
Кузя понял, что так просто с колдовством не сладить — слишком сильное оно было. Пошел в соседнюю деревню — домовых на помощь звать.
Пришел туда и видит: все его родственники-домовые по деревне мечутся, за головы держатся. Никто на Кузю и не смотрит — так все чем-то расстроены. Кузя побегал-побегал вместе со всеми, и надоело это ему. Поймал он домового, который так спешил, что все время падал. Глядь — а это Вуколочка, друг его закадычный.
— Вуколочка! Что вы все, как зайцы по полю, скачете? Или у вас опять соревнования?
— Кузенька! — всплеснул руками Вуколочка. — Уходи подобру-поздорову! У нас в деревне жители с ума сошли! Что делают, что творят!
Услышал это Кузя и обомлел: значит, и сюда добралась напасть-беда, и здесь всех людей заколдовал неведомый волшебник.
— А ну, покажи! — сказал он Вуколочке.
И друзья побежали к дому, откуда такой шум-гам раздавался, будто там у Бабы-Яги зуб болит. Пролезли домовята в щелочку и стали наблюдать.- Страница 3 - А в избе народу — тьма-тьмущая. И все пляшут, аж пыль столбом стоит. Да так лихо пляшут, что, глядя на них, у Кузи даже пятки зачесались — так ему вдруг танцевать захотелось. И только он повел плечами, развел руками да притопнул каблуками, как вдруг веселая музыка сменилась на грустную. Тут все, кто только что свистел да топал, вдруг попадали, где стояли, и залились такими горькими слезами, что у Кузьки даже глаза защипало. Дети хныкали, бабы рыдали, даже мужики соленую слезу рукавом вытирали.
И только-только натекла лужа из горьких слез, как музыка снова поменялась, и на этот раз все затянули песню из ста куплетов и ста припевов. Кузя дослушал до двадцать девятого куплета и спросил у Вуколочки:
— Это что?
Вуколочка, который тоже тоненьким голоском подпевал хору, помотал головой и ответил:
— Напасть какая-то! Вон, смотри, в том углу.
Кузька посмотрел в угол и рот раскрыл. Лежали там гусли кленовые, расписные, с золотыми струнами и серебряными ладами. Гусли лежали себе в углу да тренькали потихонечку сами по себе. И так это у них хорошо получалось, что ни один гусляр так бы не смог.
— Уже день прошел, и ночь прошла, — жаловался Вуколочка Кузьке. — А они все то пляшут, то поют. Скотина не кормлена, огород не полот, пироги не печены. Домовые уж с ног сбились. Не знаем, что делать.
И рассказал Вуколочке Кузя про свою напасть. И решили друзья пойти за помощью в третью деревню, что поодаль стояла. Там жил их дядька Нафаня. Он был старый домовой и очень умный. Много на свете повидал и мог беде помочь, что-то дельное посоветовать.
К вечеру Кузя и Вуколочка добрались до дальней деревни. Деревня была большая да богатая. Много в ней было дворов, а в каждом дворе — большое хозяйство. Всякие-всякие здесь были животные — и коровы, и овцы, и козы, и свиньи, и птица была самая разная. А уж о полях, что окружали деревню, и вовсе нечего было говорить. С одного колоска можно было зерна намолотить на целый каравай хлеба — вот как славно было в этой деревне.
Да только что-то в ней было неладно. Подошли поближе домовята и удивились: хлеб в поле весь осыпался, скотина по лесам разбрелась, а все огороды бурьяном заросли. Дома покосились, дорожки песок занес, и тихо-тихо, словно нет никого.
Встревожились домовята и поняли, что и здесь случилось что-то страшное. Прошли они по деревне, поискали домовых, да никого и не нашли.
— Нафаня! — закричал Кузенька что есть мочи. — Нафаня!
И тут откуда-то послышался скрип да кашель. Из-под завалинки выбрался лохматый, худой и злой Нафаня.
— Ну, что орешь, что орешь? — пробубнил он, увидев племянника. — Видишь, нет никого.
— Как же нет, если ты есть? — спросил, чуть не плача, домовенок.
— Я-то есть, — согласился Нафаня. — А вот толку — нету. Скотина разбежалась, огороды позаросли. А братья-домовые разбрелись по белу свету — новую деревню себе искать.
— Нафаня, а что за напасть такая?
Закряхтел Нафаня, затрещал костями, вылез из своей берлоги и поковылял куда-то. Растерянные домовята за ним пристроились, и вскоре все втроем добрались до одного дома. Дом был самый большой во всей деревне. Раньше там гулянья устраивали и свадьбы праздновали. А теперь в доме лежал толстый-толстый слой пыли, а с потолка свешивались на тонких паутинках сердитые пауки и раскачивались — туда-сюда.
А из большой комнаты доносился странный звук, будто целая деревня громко храпела во сне. Да так оно и было: на полу, на сундуках, на матрасах вповалку лежали все местные жители и сладко спали.
— Это еще ничего, — сказал Нафаня. — Сейчас проснуться и завтракать будут. — И точно: стали люди ворочаться на своих местах, почесываться, глаза протирать. Вскоре все проснулись, загомонили.
«Сейчас в поле», — подумал Кузя, но ошибся.
Все, кто проснулся, лениво расстелили большую-большую скатерку и захлопали в ладоши.
И на скатерке в ту же минуту появились всяческие яства. Тут были и запеченные в сметане поросята, и гуси-лебеди с яблоками да гречневой кашей, и расстегаи с капустой и рыбой, и фаршированная щука, и бадейка меда, и крученики грибные, и капустка квашеная с клюквой, и сласти, и соленья, и печенья — всего и не перечесть. В общем, яства самые разные и все — вкуснейшие и свежайшие. Сели люди за длинный стол и начали трапезничать. Ели они, ели, а еда все не кончалась, а только прибывала. Кости под стол собакам бросали, кожуру в окно птицам кидали, и всё ели и ели.
Кузя сперва обрадовался такому изобилию и под стол полез по своей привычке. И сколько бы он ни тащил со стола всяческой снеди, никто этого даже не замечал. Наелся Кузька до отвала и сразу уснул.
А когда проснулся, увидел рядом с собой Нафаню, который сердито хмурился:
— Ай-яй-яй, негодник! У тебя в деревне беда, а ты тут уплетаешь за обе щеки и спишь по полдня, с боку на бок переворачиваешься. Вставай, лежебока, надо дело исполнять!
Устыдился Кузенька и понял, что за беда на Нафанину деревню навалилась. Видно, и тут побывал злой волшебник, и здесь жителям навредил.
Конечно, если еда не кончается, кто же станет в поле работать да за скотиной ходить? Вот все и едят да спят, животы отрастили и щеки на подушках отлежали.
Пригорюнились домовые, присели на завалинку и стали совет держать, как им от такого горя-несчастья спастись. Думали-думали и ничего придумать не могли. И тут Нафаня как стукнет себя по лбу звонко-звонко, домовые даже вздрогнули.
— Знаю я, кто нашей беде поможет. Живет в березовой роще Марфа-берендейка. Она все знает и все может — у нее книга волшебная есть. Айда к ней!
Домовята поспешили за Нафаней, и долго ли, коротко ли, пришли в березовый лес. В лесу хорошо, березки тоненькие, беленькие, а по ним солнечные зайчики скачут, аж в глазах рябит.
Нафаня снял свою шапку и поймал одного зайчонка. Взял его в руку и спрашивает:
— Зайка-зайка, где Марфу-берендейку найти?
Зайчик замигал от испуга, даже солнечный язык позабыл. А потом посмотрел вокруг и понял, что люди — добрые и не будут его в сыром колодце запирать или в темном чулане держать. И отвечает он им тоненьким голоском:
— Марфа на озере, из тины платье прядет и русалкам басни рассказывает. Пойдемте провожу.
И запрыгал зайка по березкам, а за ним и все его братья увязались. Так что скоро перед домовятами целая стайка ярких зайчат прыгала.
И вот впереди показалось маленькое лесное озеро. Зайчики как увидели его, так с разбегу в воду и попрыгали. И вода заискрилась, засверкала, а серебряные рыбки радостно пустились в пляс.
Только не радовала домовых вся эта красота. У людей — радость, у домовых — горе. Заметила их грустные лица и Марфа-берендейка, что на берегу сидела, а косу в воде мочила.
Марфа и вправду новое платье из тины ткала, русалкам веселые басни рассказывала, но как только домовят увидела, сразу работу отложила и русалкам велела притихнуть.
— Отчего вы такие хмурые? Отчего белый день своей грустью черните? Откуда вы такие явились, и что вам от меня надобно? — так спросила Марфа.
Поклонились ей в пояс домовые, и Нафаня, как самый старший, стал речь держать:
— Ты прости, Марфа-берендейка, что мы тебе погожий денек испортили. Но мы к тебе не баловать пришли, а за советом. Подскажи ты нам, домовым, как нам дальше жить-поживать и что теперь делать?
— Да как же вам жить? По-прежнему и живите — людям помогайте, за хозяйством следите да сказки сочиняйте.
— А коли люди наши заколдованы, да так, что мы им ничем помочь не можем?
И рассказали домовые, каждый по очереди, что в их деревне случилось-приключилось. Внимательно выслушала их Марфа, да так нахмурилась, что даже на солнышко тучка набежала, зайчики под кувшинки попрятались, а русалки в воду плюхнулись.
— Да, беда ваша серьезная. Но я, наверное, смогу помочь — не делом, так советом. Знаю я те вещи, из-за которых у вас все так плохо стало. Только вот в книге своей посмотрю.
Сказала так и достала из-за складок своего широкого платья огромную книгу. Открыла ее, полистала и стала читать.
— Ну вот, — говорит. — Теперь я точно знаю, как вашу беду звать-величать. Это наливное яблочко на серебряной тарелочке, гусли-самогуды и скатерть-самобранка. Так называют волшебные вещи, которые и в сказках описываются. Только давно-давно потеряли их люди из-за того, что в сказки верить перестали. Но вот кто-то их нашел и в ваши деревни принес. Кто принес, тот и забрать должен. А как заберет, все станет по-прежнему. Вот и весь мой сказ.
— А кто же их принес? — хором спросили домовята.
— А вот этого в книге не написано, — сказала Марфа-берендейка. — Это вы сами узнать должны.
Сказала так, хлопнула в ладоши, в сойку превратилась и улетела.
— Улетела, — пробормотал Вуколочка. — Только платье и осталось.
Глава 3. ЗА СЕМЬ ВЕРСТ КИСЕЛЯ ХЛЕБАТЬ.
Деваться некуда — надо самим справляться. Собрались домовые и отправились в обратный путь — прямо до деревни, в которой Вуколочка жил. Там собрали они всех-всех домовых, которых только нашли, на большой поляне за околицей и стали совет держать, как им дальше быть.
Начали вспоминать-размышлять, кто по их деревням чужой проходил, кто рядом околачивался.
— Девочка с лукошком была. Говорит, в лесу заблудилась. Наверное, она, — вспомнил один.
— Нет, эта девочка наша. Ее Дуняшей звать, она добрая, она нам мед в блюдечке оставляет! — возразили другие.
Думали, гадали и тут самый маленький домовеночек, которого только сто лет назад в капусте нашли, тихо-тихо сказал, что, наверное, это был заезжий купец, что у колодца разными разностями торговал.
Стали думать-вспоминать. И вправду было такое. В каждой деревне этого купца видели. Даже Кузька вспомнил, что бабка Настя от него Анютке петуха на палочке приносила.
— Он-он, больше некому! — зашумели домовые, обрадовались.
— Тише-тише! — крикнул Кузька. — Чего радуетесь? Давайте рассказывайте, кто он таков, на кого похож и куда путь держал?
И вот тут началось самое удивительное — домовые никак не могли выяснить, какой же этот купец на самом деле.
— У него уши торчком, глаза, как блюдца, бородища метелкой и пузо набекрень! — кричали одни.
— Нет уж, он маленький, седенький, нос крючком, за спиной горб, а волосы в траве путаются! — возражали вторые.
— И вовсе не так. Он большой, как стог, ноги, как столбы, руки, как ветки, а голос, как гром, — не соглашались третьи.
И тут снова маленький домовеночек из своего уголка скромно сказал:
— И вовсе нет. Был он ни высок, ни низок, ни толст, ни худ, ни волосат, ни лыс, ни стар, ни молод, ни богат, ни беден. Человек как человек. Только по одной примете его и можно узнать: один глаз у него зеленый, другой — черный.
Все замолчали и стали вспоминать. И оказалось, что на самом деле — таков этот заезжий купец и был. А вот куда он ушел, об этом не знал даже маленький домовеночек. Опять начали домовые ссориться и ругаться. И всяк показывал в свою сторону: один — туда, где солнце всходит, другой — где заходит, а третий — в сторону дремучего леса, в котором столько деревьев, что даже птицы на лету застревают.
— Погодите, — сказал тут Кузька, видя, какой сыр-бор разгорелся. — Нечего ругаться. Пусть всяк идет в свою сторону и ищет купца. А как найдет, пусть сюда ведет. Тут мы с ним и разберемся.
Загалдели домовые — понравилась им Кузькина идея.
Вот встали посреди широкого двора три друга, три домовых, по одному от каждой деревни — Кузенька, Вуколочка и Нафаня. Каждый своей деревне поклонился, с другом попрощался и пошел всяк своей дорогой.
Вуколочка пошел туда, где солнце всходит, Нафаня — туда, где заходит, а Кузьке достался дремучий лес, темный и страшный.
* * *
Кузя бодро шагал по дорожке, которая петляла по лужайкам. Его хорошее настроение летело за ним в виде пестрой пташки и щебетало песенку, посвистывало. Впереди рос громадой темный лес, и чем ближе Кузя к нему подходил, тем страшнее ему становилось, а птичка-настроение свистела все тише и тише, пока, наконец, не свистнула в последний раз и умолкла совсем.
Перед Кузей стояли стеной мрачные сосны высотой до неба, а на верхушках у них отдыхали звезды. Попробовал Кузя войти в этот лес, а деревья его не пускают. Кузя влево — и деревья влево, Кузя вправо — и деревья туда же. Сел Кузя на землю и задумался.
— Раз я здесь не прошел, то и торговец здесь не пройдет, — решил Кузя наконец. — А куда же он тогда мог пойти? В обратную сторону, конечно же! Тогда и я в обратную сторону пойду.
И зашагал прочь, и птичка-настроение защебетала все громче и громче. Кузенька протопал обратно сквозь деревню под удивленные взгляды своих братьев-домовых и спустился с откоса в другую сторону.
А в другой стороне тоже был лес — только родной и знакомый, тот самый, в котором жили все Кузины друзья. А потому сквозь этот лес идти было совсем не страшно.
— Вот красота-красотища! — радовался Кузя тому, что убежал от страшных ходячих деревьев. — Сейчас я спрошу у Лешика и русалок, у кикимор и медведя, не видали ли они купца заезжего, у которого разные глаза.
Только он так подумал, как глядь — на опушке кто-то кусты шевелит, траву мнет и кряхтит.
— Эй, кто там, а ну выходи — здороваться будем! — радостно крикнул Кузя.
Из-за кустов выглянула Баба-Яга и строго сказала:
— Ну, что орешь, что орешь? Все грибы мне распугаешь!
И вправду: по траве шебуршали грибы, прячась под листики от Бабы-Яги. Та даже запыхалась за ними гоняться с дырявым сачком — такие они были проворные.
— А ты их зачем ловишь? — поинтересовался Кузя, заслоняя маленького масленка лаптем. — Неужели суп варить будешь?
— Какой там суп, яхонтовый мой? Домой возьму — пусть с котом играют, а то он что-то в последнее время вредный стал, как редька, — и снова давай за грибами бегать — и откуда только прыть взялась.
— Ты бы лучше дело доброе сделала, — сказал Кузька Бабе-Яге.
— Какое это дело?
— Ты мне лучше подскажи, как с бедой справиться.
— Зуб болит? — с сочувствием спросила Баба-Яга.
— Не-а. Одного купца заезжего найти надо. С разными глазами. Не видела?
— Нет, не видела. А что за купец?
— Да вещи у него волшебные имеются скатерть-самобранка, наливное яблочко на серебряной тарелочке и гусли-самогуды.
— Волшебные вещи? Как же, как же! — закивала Баба-Яга. — Знаю, знаю. Давно это было…
Баба-Яга так замечталась, что не заметила даже, как грибы дружной стайкой убежали в лес.
— Помню, я еще молодушкой была… — начала Баба-Яга.
— Бабуля, так ты видела купца или не видела? А то я пойду, — заторопился Кузя.
— Да погоди ты, брильянтовый мой. Айда-ка со мной.
Шли они шли, и пришли к старушке в пряничный домик для хорошего настроения. Как только поднялись на порог, на резное крылечко, открыли расписную дверь, Баба-Яга так сразу под печку и полезла — только лапти снаружи остались. Залезла под печку и давай там чугунками греметь, соломой шуршать.
Кузя посмотрел на это, посмотрел и давай тоже под печку заглядывать — что же там происходит.
— Баба-Яга, а Баба-Яга, — сказал он наконец. — Может, тебе помочь чего?
Но тут Баба-Яга сама из-под печки вылезла — вся в паутине, кокошник набекрень, а в руке — клубок шерстяных ниток, синих-пресиних.
— Вот, — говорит, — тебе от меня подарок. Ты для меня доброе дело сделал, и я тебя уважу, — и Кузе клубок протягивает.
— Зачем он мне? Я и вязать-то не умею, а носки мне бабка Настасья штопает, — удивился подарку Кузя.
— Да нет, это не простой клубочек, а волшебный. Помню, я еще молодушкой была, он ко мне откуда-то прикатился и с тех пор стал жить у меня. Говорят, его вместе с другими волшебными вещами из сказки принесли, да потеряли. Ты его возьми, может, он тебе поможет.
Сказала так Баба-Яга и стала снова по хозяйству хлопотать — такая вот домовитая была Баба-Яга. Недаром она с домовенком дружила.
Взял Кузенька клубок волшебный бережно, двумя руками, и посмотрел на него с опаской. Он уже на эти волшебные вещи насмотрелся и ничего хорошего от них не видел. А вдруг этот клубок его нитками обмотает, узлами завяжет?
Но только Кузя вышел с клубком на двор, где гуси-лебеди травку щипали, как клубок сам у него из рук выскочил, только свой пушистый хвостик в руке у домовенка оставил. Выскочил клубок и покатился по стежке-дорожке — только поспевай.
Кузька держится за хвостик, бежит за клубочком, лаптем за лапоть цепляется, а кусты мимо него так и мелькают, трава по лицу венчиками хлещет. Но некогда домовенку на такие пустяки отвлекаться — у него впереди важное дело, спешное дело, и клубочек быстрый, как ветер.
Долго ли, коротко ли они так бежали, и тут клубочек замер как вкопанный. Кузя от неожиданности даже пробежал несколько шагов и клубок за собой протащил. А тому — хоть бы хны, будто он и не бегал по тропкам-дорожкам никогда. Лежит себе на траве, будто только для того и нужен, чтобы шарфы и варежки из него вязать.
Кузя подергал клубок за веревочку, подергал и решил, что так тому и быть — нужно же когда-нибудь отдыхать. Осмотрелся Кузя вокруг — что за место выбрал его помощник для отдыха. Оглянулся — и обомлел. Оказалось, они в том самом страшном лесу, в который Кузю деревья не пускали. Только уже не на опушке они были, а в самой чаще, где деревья стоят обнявшись, и кроны их небо застилают.
— Ах, негодный клубок! — разозлился Кузенька. — Куда же ты меня завел — на погибель верную. Того и гляди из леса волк голодный выскочит или медведь косолапый выбежит. Кто же купца тогда пойдет искать?
Только проговорил так Кузя, как кусты затрещали, деревья зашатались, того и гляди на поляне кто-то страшный объявится. Присел Кузя, зажмурился. Страшно ему, а все одно интересно. Смотрит он одним глазом и диву дается. Что за чудо: лес расступился, шумит и трещит, ветки шатаются, а никого не видно. Будто бы ветер вдруг решил побаловать, домового попугать. И тут вдруг — трах-тарарах! Шмяк, бряк, бу-бух! Вывалился откуда ни возьмись мишка косолапый и на траву как упадет.
— Вот, — говорит, — незадача! И меня никто не видит, и я ничего не вижу!
Поднялся на задние лапы и давай колено потирать — видать, ушибся о пень трухлявый, что в траве стоял.
— Здравствуй, мишенька, — сказал вежливый домовенок. — Отчего ты кусты ломаешь да по траве валяешься? Разве тебе не надо мед у пчел отнимать?
— Мед? — облизнулся медведь. — Мед — это хорошо. Мед — это сладко. Да вот незадача — появилась у меня забава — людей да зверей в лесу пугать.
— Да уж, это у тебя хорошо получается, — поежился Кузька.
— Хорошо-то хорошо. Да только вот никто со мной дружить теперь не хочет. Говорят, неправильный ты медведь. Бурые медведи себя так не ведут. Бурых медведей издалека видно. А ты, хоть и большой, будто мышь, в траве хоронишься. А все шапка проклятая.
— Шапка? Это какая же?
— Да вон в траве валяется. Шел один мужичонка через лес, да шапку эту и обронил. Я возьми ее, да на себя и напяль. А шапка оказалась не простая, а с фокусом.
Тут мишка поднял из травы-муравы шапку, всю расшитую узорами и украшенную каменьями, напялил на голову и… пропал.
— Ну вот, — обиделся Кузя. — Ни тебе здрасте, ни тебе прощай. И вправду — странный какой-то медведь. Наши с тобой по три раза в день здороваются, не отвяжешься.
— Вот, — сказал тут медведь, снова появляясь ниоткуда перед домовенком. — И ты тоже обиделся. Теперь понимаешь, почему со мной никто дружить не хочет?
— Понимаю, — сказал Кузя. — И все из-за шапки?
— Из-за шапки.
— Так давай ее сюда.
Медведь так обрадовался, что его избавили от напасти, что даже предложил Кузю подвезти.
— Куда тебе? — спросил медведь, когда домовенок забрался на его мягкую спину.
— Я сам не знаю, — сказал Кузька. — Сперва мне клубочек дорогу показывал, а теперь он поломался. Расскажи-ка мне лучше, куда тот мужичонка пошел, что шапку обронил.
— А пошел он в сторону переправы через реку Звонкую. Там три дороги есть и три деревни. Вот в одну из деревень мужик и шел. Только в какую — не знаю.
— Вот и отвези меня к этой переправе, а там я уж сам разберусь, — сказал Кузька медведю.
Сказано — сделано. Повез Кузьку медведь сквозь лес густой, а лес сам по сторонам расступается, дорогу показывает. И вскоре заблестели сквозь листочки первые солнечные лучи, и показалась опушка.
— Здесь я тебя и оставлю, — прорычал медведь. — Негоже мне белому дню показываться.
Сказал он так и затрусил себе в лес по своим медвежьим делам. Вздохнул домовенок — жалко было с медведем расставаться. Большой он, сильный: с таким в лесу не страшно — никто не обидит. Но делать нечего — и медведя можно понять, соскучился по своим. Поэтому Кузенька унывать не стал: выбрался на песчаную дорожку и за клубком зашагал.
Глава 4 ЧУДЕСА В РЕШЕТЕ.
Не успел Кузя пройти и сто шагов, как снова непонятное случилось. Послышался на дорожке свист, шум, взметнулся песок, будто ветром поднятый, и промчался мимо домовенка вихрь — чуть с ног не сшиб. Промчался вихрь, а вместе с вихрем — голос. Да такой перепуганный, что даже мороз по коже пробежал.
— Помоги… — прокричал голос и скрылся вдали вместе с вихрем.
— Что ж это делается? — покачал головой домовенок.
И только свист и крик затихли вдали, только Кузя собрался дальше идти, как снова — шум, свист да крик.
— Спаси…
— Ничего не понимаю, — пожал плечами Кузька, прислушиваясь, как где-то далеко затрещали кусты.
И в третий раз стал приближаться вихрь. Но на этот раз вдруг клубочек, что вел домовенка по стежке-дорожке, вдруг подпрыгнул, перевернулся, через дорожку перекатился и вокруг столетнего дуба пару раз ниткой обвился.
— Эй, ты чего? — испугался Кузя.
И не успел опомниться — бац! — как дернет его веревочкой! Кузя от неожиданности даже вниз головой на песок полетел — носом дорожку вспахал. Не успел домовенок испугаться да рассердиться, на него сверху что-то как шмякнется, как брякнется! Тяжелое такое, словно мешок с горохом. Лежит Кузенька ни жив ни мертв. Во рту песок, в носу песок, а сверху мешок с горохом. Кому ж такое понравится?
— Ох-хо-хо! — застонал домовенок.
— Эх-хе-хе! — отозвался мешок.
Испугался Кузьма не на шутку и давай быстрей из-под этого странного мешка выбираться. Выбрался и видит: никакой это не мешок оказался, а просто человек какой-то. Человек как человек, только ростом не вышел.
Посмотрел человек на домовенка испуганно и спрашивает:
— Ты кто будешь-то?
— Я — Кузя.
— А почему маленький такой?
— А домовые больше и не вырастают, — обиделся Кузя.
— А ты домовой?
— Домовой.
— Настоящий?
— Можешь пощупать, только за волосы не дергай — больно.
— А я думал, домовые только в сказках бывают.