Никколо Макиавелли: pro et contra

* В данной публикации изменен порядок оформления примечаний, принятый в серии. Все подстрочные примечания автора даны под звездочкой (*). Примечания, вынесенные А. Алексеевым в конец книги, обозначены цифрой со звездочкой (1*, 2* и т. д.) и даны также под строкой. Примечания и комментарии составителя вынесены в конец книги (раздел "Комментарии") и обозначены цифрой со скобкой (напр., 1), 2) и т. д.). -- Ред.

Credo che il maggiore bene, che si faccia e il più

grato a Dio è quello, che si fa alla sua patria.

Machiavelli 1)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Das beste, was der Mensch zu leisten vermag,

besteht nicht in dem, was er thut, sondern in dem,

was er in edlen und tüchtigen Geistern anregt.

A. Feuerbach 2)

В 1877 г. появилось новое исследование о Макиавелли: "Machiavelli e il suo tempo" Виллари 3). Если прежние ученые, писавшие о флорентийском секретаре 4), ограничивались толкованием и критической оценкой воззрений Макиавелли и не исследовали тех исторических условий, которые определили эти воззрения, то Виллари все свое внимание сосредоточивает на изучении жизни автора "Князя" 5) и той исторической эпохи, которая связана с именем Макиавелли. Он не подвергает анализу воззрений Макиавелли, а считает эти воззрения вполне выясненными прежними критиками и лишь задается вопросом: как и при каких условиях сложилась политическая доктрина флорентийского секретаря?

Задача и методы книги Виллари заслуживали бы полного сочувствия, если было бы верно то предположение, из которого выходит итальянский историк, т. е. если бы сочинения Макиавелли не нуждались более в изучении и в истолковании.

На самом же деле это не так: политическая доктрина флорентийского секретаря, несмотря на ту богатую литературу, которую она вызвала, еще далеко не созрела для исторической критики. Изучение сочинений автора "Князя" и знакомство с литературой о Макиавелли убедили нас, что приписываемые флорентийскому секретарю воззрения далеко не соответствуют действительному смыслу его учения, и что целый ряд мыслей Макиавелли, всего ярче освещающих его политические убеждения и философскую подкладку его учения, или оставались по сие время незамеченными, или ложно истолковывались. А пока воззрения известного писателя еще не изучены и не истолкованы с достаточной основательностью и полнотою, до тех пор и объяснение этих воззрений условиями времени может повести лишь к ложным и совершенно произвольным выводам, как то и доказывает книга Виллари {Виллари, очевидно, не взял на себя труда самостоятельно изучить сочинения Макиавелли и не сумел освободиться из-под влияния господствующих в современной литературе воззрений на нравственное достоинство политических правил Макиавелли: он примыкает к воззрениям, высказанным Маттером и Франком (см. ниже с. 210), и старается объяснить, как сложилось у Макиавелли воззрение на политику как на область, в которой нравственные правила неприложимы. Наше исследование покажет, что Макиавелли никогда не помышлял о таком отделении политики от морали: весь труд Виллари, вся его эрудиция, весь ученый аппарат потрачены, таким образом, на объяснение доктрины, которую на самом деле никогда не проповедовал автор "Князя" и которую Виллари не приписал бы Макиавелли, если бы изучил беспристрастно творения флорентийского секретаря и не доверился бы авторитету вышеупомянутых ученых.}.

Выходя из этого убеждения, мы, приступив к нашему труду, поставили себе прежде всего задачею изучить сочинения Макиавелли и на основании такого изучения восстановить миросозерцание флорентийского секретаря, проникнуть глубже в его философские воззрения и свести в цельную и законченную систему его отдельные положения. Большинство писателей ограничивается выпиской некоторых мест из сочинений Макиавелли, наиболее выдающихся по своей резкости и оригинальности {Писатели старой школы, в особенности: Gentillet. Discours sur les moyens de bien gouverner et maintenir en paix un royaume ou autre principaut?.. Contre N. Machiavel. 1579; Mazeres. De Machiavel et de l'influence de sa doctrine sur les opinions, les mœurs et la politique de la France pendant la révolution. 1816; Machiavel où morceaux choisi et pencées de cet écrivain par Mr. L. H***; Hoffmann. Euvres. Vol. VIII; Critique. Vol. V. 1831; из новейших писателей -- Janet Paul. Histoire de la science politique des trois derniers siècles. 1872. V. II.}; другие передают вкратце содержание его политических трактатов, не упоминая об его поэтических произведениях и исторических трудах и не обращая никакого внимания на его философские воззрения { Bluntschli. Geschichte des allgemeinen Staatsrechts und der Politik. 1867; Чичерин. История политических учений. Т. I.}; третьи, наконец, стараются выяснить себе и те основные начала, на которых покоится учение Макиавелли, но не берут на себя труда проследить развитие этих начал и применение их к отдельным вопросам практической политики { Franck Ad. Reformateurs et publicistes de l'Europe. 1864; Ferrari. Machiavel, juge des révolutions de notre temps. 1849; Vorlânder. Geschichte der philosophischen Moral-Rechts und Staats-Lehren. 1855.}.

Первая часть нашего труда представляет собою попытку пополнить этот пробел в литературе о Макиавелли. Цель ее -- выяснить миросозерцание Макиавелли и развернуть перед читателем цельную картину политического учения автора "Князя".

Такое систематическое изложение воззрение Макиавелли -- задача нелегкая. Макиавелли нигде не излагает своего миросозерцания и не развивает своих воззрений на мораль, религию и государство, а выставляет лишь отдельные положения и практические правила. Эти правила и положения разбросаны по его многочисленным сочинениям, и лишь сопоставляя их между собою, вникая в их внутреннюю связь и стараясь раскрыть ту логическую нить, которая объединяет их, можно восстановить основные философские воззрения, на которых покоится все учение Макиавелли.

Изложив в первой части нашей книги учение Макиавелли как систематическое целое, мы во второй части делаем попытку проследить генезис этого учения и задаемся вопросом: как и при каких условиях сложились философские воззрения Макиавелли?

Этим вопросом задается и Виллари в своей исторической монографии "Machiavelli e il suo tempo". Он развертывает перед нами картину культурного быта Италии в эпоху Возрождения, затем излагает биографию Макиавелли в связи с историей его времени и старается показать, как постепенно слагались его политические воззрения под влиянием пережитых им событий и впечатлений, испытанных им на пути его служебной деятельности. Такова же была первоначально и программа второй части нашего исследования, но внешние обстоятельства, не позволившие нам воспользоваться материалом, необходимым для выполнения этой программы, и желание не откладывать выхода нашего труда, знакомящего читателя с результатами нашего изучения сочинений Макиавелли, побудили нас изменить этот первоначальный план и ограничиться исследованием тех сторон затронутого нами во второй части вопроса, которые не нашли себе должного освещения в книге Виллари. Итальянский историк, как нам кажется, не воспользовался тем богатым материалом, который заключается в самих произведениях Макиавелли и в особенности в его посольских донесениях и письмах. Его биография Макиавелли не столько говорит о Макиавелли, сколько о тех событиях, которые разыгрались на его глазах; он нередко пускается в очень подробное и крайне обстоятельное изложение эпизодов, не оставивших по себе никаких следов на политической доктрине Макиавелли. С другой же стороны, он упускает из виду целый ряд свидетельств в посольских донесениях Макиавелли, прямо указывающих на то, как и когда зародились зачатки тех воззрений Макиавелли, которые подробно развиты и обоснованы им в его политических трактатах. Ограничиваясь во второй части нашего труда изучением посольских донесений и писем Макиавелли в связи с позднейшими трактатами, мы стараемся пополнить эти недостатки и пробелы в труде Виллари и доказываем, что политическое учение Макиавелли не что иное, как ответ на вопрос, как должно быть устроено государство, чтобы оно не страдало теми недугами, которыми была заражена современная ему Флоренция; что все основные положения Макиавелли, выясняющие нам его воззрения на происхождение и сущность морали, на воспитательную задачу государства и на те условия, которые благоприятствуют развитию гражданских добродетелей, суть, во-первых, последствия его взгляда на природу человека, сложившегося в течение его долголетней общественной деятельности, во-вторых, результат его наблюдений над испорченностью итальянского народа и его размышлений над причинами этой испорченности.

Изложив в первой части нашего труда учение Макиавелли, объяснив во второй как и при каких обстоятельствах сложилось это учение, мы в третьей и последней части нашего исследования подвергаем это учение критической оценке и стараемся определить то место, которое занимает Макиавелли в истории политических учений. Эта часть, в свою очередь, распадается на три отдела. В первом отделе мы указываем на отношение учения Макиавелли к политической доктрине средних веков. Так как никакой преемственной связи между воззрениями средневековых писателей и учением Макиавелли не существует, то мы указываем лишь вкратце и в самых общих чертах на ту резкую грань, которая отделяет миросозерцание Макиавелли и его учение о государстве от тех воззрений, которые господствовали в средние века. Во втором отделе мы определяем то отношение, в котором Макиавелли стоял к политической доктрине своего времени и, дабы иметь более твердую точку опоры, останавливаемся на главном представителе этой доктрины и проводим параллель между воззрениями Гвиччардини и Макиавелли. В третьем отделе мы рассматриваем воззрения Макиавелли, оказавшие влияние на дальнейший ход политической мысли; останавливаемся подробно на той преемственной связи, которая, по нашему мнению, существует между учением Макиавелли и утилитарными теориями XVIII и XIX вв., и заканчиваем наш труд исследованием вопроса: что могло побудить писателя, так горячо и искренно преданного политической свободе, написать трактат о тирании?

Этот беглый обзор содержания нашего труда должен был убедить читателя, что наша книга не представляет собою цельного и законченного исследования о Макиавелли, а является не чем иным, как рядом этюдов о вопросах, которые или совсем упущены из виду, или недостаточно обследованы критиками и истолкователями политической доктрины флорентийского секретаря.

Цель этих этюдов -- доказать, наперекор господствующим в современной литературе воззрениям, что Макиавелли рассматривал политические вопросы не с односторонней точки зрения практического политика, а изучал явления государственной жизни в связи со всеми влияющими на них условиями, что он не только не отрицал морали, а, напротив, считал нравственные требования обязательными для политика и видел в гражданских добродетелях главное основание общежития, что он с неумолимой логикой доказывал развращающее влияние деспотизма на народные нравы и видел в республике государственную форму, которая одна может примирить противоположность общественных интересов, обеспечить материальное благосостояние народа и раскрыть этому народу путь к нравственному просветлению.

Мы думаем, что эти воззрения Макиавелли имеют интерес не только для историка политической мысли, но и для всякого, задумывающегося над основными проблемами политической науки. Вполне сознавая недостатки и пробелы в нашем труде, мы утешаемся надеждою, что наше исследование, впервые осветившее и развившее эти воззрения Макиавелли, найдет среди русской публики внимательных и благосклонных читателей.

А. С. Алексеев

Москва, 18 декабря 1879 г.

Введение

ЛИТЕРАТУРА О МАКИАВЕЛЛИ

On recontrerait difficilement dans l'histoire de

la philosophie et des lettres un nom tour à tour

plus flétri et plus exalté, un génie plus

déversement et plus mal compris, des écrits

plus cités et moins lus, que le nom,

le génie et les écrits de Machiavel.

Ad. Franck 6)

Литература о Макиавелли настолько обширна и поучительна, что вызвала целый ряд исследований, между которыми по полноте библиографических указаний, по добросовестному, спокойному и беспристрастному отношению к рассматриваемым писателям первое место принадлежит, бесспорно, труду Моля "Die Machiavelli Litteratur". В этом исследовании немецкий ученый собрал все сколько-нибудь замечательные отзывы и мнения о Макиавелли как о политическом писателе, изложил их в систематическом порядке и подвергнул их критической оценке с точки зрения своего воззрения на достоинство политических трактатов флорентийского секретаря.

В предлагаемом обзоре главнейших сочинений, посвященных Макиавелли, мы поставили себе иную задачу. Наша цель, во-первых, показать, как сложились те ложные воззрения на Макиавелли, которые держатся еще по сие время в литературе и обществе, во-вторых, объяснить, в силу каких причин возникли эти воззрения, в-третьих, определить, что по наше время сделано для понимания Макиавелли и что еще остается сделать. Такой обзор укажет нам на пробелы в литературе о Макиавелли и выяснит нам, какой методе мы должны следовать при изучении творений флорентийского секретаря, чтобы не впасть в заблуждения и ошибки его прежних критиков и комментаторов {1* Periès. Oeuvres de Machiavel. Paris, 1823. Vol. I; Artaud. Machiavel, son génie et ses erreurs. Paris, 1832; Mohl. 1) Geschichte; 2) Litteratur der Staatswissenschaften. Erlangen, 1858. Bd. III.}.

Трактаты Макиавелли вызвали в Италии богатую политическую литературу {2* Boter o. Della Ragione di Stato; Gianotti. Libro della repubblica de' Vi-niziani; Vita ed azioni di Girolamo Savorgnano; Discorso sopra il fermare il Governo di Firenze l'anno 1527; Discorso intorno alla forma della repubblica di Firenze; Della repubblica Fiorentina; Discorso délie cose d'Italia; Discorso sopra il riordinare la repubblica di Siena; Uberto Foglietta. La Repubblica di Genova; Scipione Ammirato. Discorsi sopra Cornelio Tacito; Bartolomeo Cavalcanti. Trattati sopra gli ottimi reggimenti délie repubbliche antiche e moderne; Francesco Sansovino. Del Governo et amministratione di diversi Regni e Repubbliche cosi antiche corne moderne.}, самым замечательным представителем которой должно считать Гвиччардини. Этот государственный муж, политический писатель и историк, написал непосредственно по появлении в печати политических трактатов Макиавелли критические замечания на рассуждения о первых десяти книгах Тита Ливия. В этих замечаниях, свидетельствующих о добросовестном и основательном изучении сочинений флорентийского секретаря, Гвиччардини подвергает отдельные положения Макиавелли обстоятельной и беспристрастной критике. Он не соглашается с воззрением Макиавелли на преимущества национальных войск над наемными {3* Considerazioni intorno ai Discorsi del Machiavelli sopra la prima Deca di Tito Livio (Opere inedite di Francesco Guicardini. Firenze, 1857. Vol. I. P. 69--70, 61, 62).}, старается опровергнуть доводы, которыми автор "Князя" подкрепляет свой взгляд на языческую религию как на одну из причин римского величия {4* Ibid. P. 26--27.}, отрицает, что борьба патрициев с плебеями содействовала упрочению свободы в Риме {Ibid. P. 12, 16.}, и не разделяет воззрения Макиавелли на достоинства народного правления {Ibid. P. 43--47, 52, 53, 54--59.}. Но эти возражения не касаются тех сторон политического учения Макиавелли, которые вызвали такие страстные нападки со стороны позднейших критиков. Гвиччардини не только не считает политические советы Макиавелли безнравственными, но находит их, напротив, вполне разумными и целесообразными {7* Ibid. P. 22--24, 42--43, 66--67.}, и весь тон его воззрений свидетельствует о том уважении, с которым он относится к своему знаменитому предшественнику. И у других политических писателей Италии XVI века мы замечаем то же самое отношение к Макиавелли. Никто не обвиняет его в безнравственности, а все признают в нем глубокого мыслителя, тонкого наблюдателя, остроумного писателя. Мы будем иметь ниже случай подробно разобрать политические воззрения Гвиччардини и его полемику с Макиавелли, здесь же мы констатируем лишь тот важный и поучительный факт, что первый критик Макиавелли, изучивший его трактаты без всякой предвзятой мысли и находившийся в политических условиях, которые служили ему ключом к пониманию и верной оценке Макиавелли, не обвиняет его в безнравственности и не впадает в ошибки и заблуждения последующих критиков, верному суждению которых, как мы сейчас увидим, мешали религиозные и политические тенденции.

Первыми обличителями Макиавелли выступают богословы, иезуиты и монахи {8* Pol us. Apologia ad Carolum V super libro de unitate Ecclesiae. 1744. Elogia Doctorum Virorum ab auorum memoria publicatis ingenii monumentis illustrium Authore Paulo Iovio Novocomense, episcopo Nucerino Antverpiae 1557; Hieronymi Osorii Lusitani De nobilitate civili libri II; ejusdem de nobilitate christiana libri IL Fiorentia, 1552. Antonii Possevini e societate Iesu judicium de Nuae milites, Galli Ioannis Bodini, Nicolai Machiauelli et Antemachiauelli quibusdam scriptis. Lugduni, 1594 и мн. др.}. Известно, что Макиавелли стоит на светской почве и относится индифферентно к различным вероисповеданиям, что он приписывал религиозному воспитанию католической Церкви развращающее влияние на общественные нравы, что он видит в языческой религии одну из причин величия Рима, и что он объясняет разъединение и раздробленность Италии политикою пап. Против этих-то воззрений, противоречащих христианскому миросозерцанию и учению католической Церкви, и вооружаются первые порицатели Макиавелли. Они выхватывают их из той общей цепи умозаключений, выяснив которую, только и можно понять их настоящий смысл и значение, и доказывают их ложность, основываясь на свидетельствах Св. Писания, приводя примеры из библейской истории и жития святых и ссылаясь на авторитеты Отцов Церкви и средневековых писателей {9* См. между прочим: Possevinus. P. 131, 134; Osorius. P. 201, 218.}. Чтобы поколебать авторитет Макиавелли, они изобличают его в невежестве, утверждают, что он ничего не смыслил в политике и что он обязан своими ссылками на древних писателей своим друзьям, снабдившим его необходимыми цитатами {10* Possevinus. Diximus alibi non defuisse Machiauello ingenium et acumen, sed defuisse pietatem et usum rerum. Iovius: Qui non miretur in hoc Machiauello tantum valuisse naturam, ut in nulla vel certe mediocri literata cognitione, ad justum recte scribendi facultatem, pervenire potuerit... Constat eum, sicuti ipse nobis fatebatur a Marcello Virgilio... Graecae atque Latinae linguae flores accepisse, quos scriptis suis insereret7).}. Желая придать большую убедительность своим доводам и подкрепить свой взгляд на Макиавелли как на атеиста и безбожника, они не только выставляют его писателем, лишенным всякого нравственного чутья, но и стараются заподозрить его личный характер и сочиняют про него небылицы с целью набросить тень на его частную жизнь и общественную деятельность {11* Напр., Polus и Iovius. }. Они не скупятся на сильные выражения и осыпают бессовестного безбожника ругательствами, делающими честь их изобретательности {12* Posse vinus: Sceleratum satanum organum (p. 129); Osorius: impunis scriptor atque nefarius 8) (p. 199).}. Самые хлесткие и смелые обличительные трактаты были написаны людьми, вовсе не читавшими сочинений Макиавелли и знакомыми с его воззрениями лишь понаслышке {13* Possevinus. }. О серьезной критике политического учения Макиавелли у этих писателей не может быть и речи. Их интересует Макиавелли не как политический писатель, а как враг светского владычества пап, как свободный мыслитель, не признававший авторитета католической Церкви. Если они и упоминают о некоторых политических правилах, встречающихся в "Il Principe", то лишь для того, чтобы извратить их смысл, изобличить Макиавелли в безнравственности, унизить его в глазах читателя и возбудить негодование против писателя, осмелившегося усомниться в законности светских притязаний пап {14* Possevinus и Bozius. De imperio virtutis, sive imperia pendere a viris virtutibus, non a simulatis. Coloniae, 1598.}. Острие их полемики направлено не столько против Макиавелли, сколько против светского миросозерцания вообще и против лжеучений, которые были вызваны расколом в западной Церкви.

Если сочинения этих писателей, впервые вооружившихся против Макиавелли, и лишены всякого научного значения, то они тем не менее важны для нас в том отношении, что показывают, где должно искать настоящий источник тех ложных воззрений, которые выставляют Макиавелли безнравственным писателем. Этот источник -- невежество и беззастенчивость в союзе с религиозными предрассудками и фанатизмом учеников Лойолы.

Вслед за иезуитами и монахами выступили и светские писатели, вооружившиеся против Макиавелли не во имя религии, а из политических мотивов. К этим писателям принадлежат Боден и Жантийе. О полемике Бодена с Макиавелли мы будем иметь случай говорить ниже; здесь же ограничимся краткой характеристикой книги Жантийе {15* Gentillet. Discours sur les Moyens de bien gouverner et maintenir en bonne paix un Royaume ou autre Principauté... Contre Nicolas Machiavel florentin. Genève, 1579 9).}. Мотивы, цель и метода этой книги как нельзя яснее вытекают из предисловия, которое Жантийе предпосылает своему труду. В этом предисловии он говорит между прочим следующее: "Моя цель показать, что Макиавелли ничего или по крайней мере очень мало смыслит в политической науке, и что он выставляет жестокие правила, на которых и построил науку не политическую, а тираническую... Макиавелли был невежда в политических делах. Да он и не соединял в себе тех условий, которые необходимы для понимания политической науки. Он не обладал опытом; да и иметь его не мог, ибо ничего не видал на своем веку, кроме ссор и передряг некоторых мелких тиранов Италии. В истории он также был круглый невежда. Основательных и твердых суждений мы у него не замечаем, его аргументация поверхностна и свидетельствует лишь об его умственном бессилии. Он обладал некоторым остроумием, но это остроумие служит ему лишь для того, чтобы придать соблазнительную окраску злым и безнравственным советам... {16* Gentillet. Discours... P. 4.} О жизни и смерти Макиавелли я ничего сказать не могу, да, по правде сказать, и не старался наводить справок о жизни человека, память которого заслуживает вечного забвения. Но я тем не менее решаюсь утверждать, что никогда не существовало человека, который до такой степени был бы погружен в омут пороков, как этот флорентиец. Из его предисловия к "Князю" видно, что он был изгнан из Флоренции и жил в ссылке... И в некоторых других местах он рассказывает нам, что он жил то во Франции, то в Риме, то в других городах не в качестве посланника (ибо в таком случае он не преминул бы упомянуть об этом), а ссыльным и беглецом {17* Ibid. P. 5.}. Кроме книги о князе, он написал еще рассуждения о первых десяти главах Тита Ливия. Здесь он выхватывает отдельные места из Ливия, пересыпая их примерами из истории мелких итальянских княжеств. Он писал также о военном деле, но тут приходится удивляться только той смелости, с которой он говорит о предмете, совершенно ему незнакомом {18* Ibid. P. 18.}. Я свел отдельные положения Макиавелли к общим правилам, которые и разделил натри группы. Я не мог следовать порядку изложения Макиавелли, ибо мне пришлось бы в таком случае возвращаться к одному и тому же вопросу по несколько раз... {Ibid. P. 5.} Если мне скажут, что я выворачиваю лишь одну дурную сторону учения Макиавелли, то я отвечу, что все, что принадлежит Макиавелли, никуда не годится. Если он выставляет иногда и хорошие правила других авторов, то лучше познакомиться с этими правилами в сочинениях самих авторов, где они гораздо более на месте, чем у Макиавелли" {20* Ibid. Р. 6.}. Еще интереснее те места предисловия, в которых Жантийе говорит о мотивах, побудивших его написать свою книгу. "При Франциске I и Генрихе II сочинения Макиавелли, -- говорит Жантийе, -- не читались, и Францией управляли люди, верные древним обычаям и преданиям старины. Со смертью же Генриха вторглась во Францию итальянская или, лучше сказать, флорентийская система правления, проповедуемая Макиавелли, так что с этого времени имя этого флорентийца сделалось знаменитым и уважаемым, как имя мудрейшего во всем мире человека. И этому нечего удивляться, ибо все любят следовать обычаям своей страны (намек на Екатерину Медичи) {21* Ibid. P. 10.}. Двор кишит итальянцами, и если хочешь чего добиться, нужно уметь объясниться на языке этих иноземцев. Итальянцы управляют Францией, издают законы, пишут предписания, ведут внешнюю и внутреннюю переписку, занимают лучшие места, заведуют королевскими доменами {22* Ibid. Р. 11.}. В древнее время Франция управлялась законами, она наслаждалась миром и спокойствием, теперь же, когда во Франции царствуют макиавеллисты, законы попираются, внутренний мир нарушен, торговля и промышленность в упадке {23* Ibid. Р. 12.}. Если меня спросят, из чего я заключаю, что современная Франция управляется Макиавелли, то я отвечу следующее: известный образ действия вытекает из общих правил, а если мы посмотрим на образ действий современных правителей Франции, то увидим, что он вполне согласуется с правилами, проповедуемыми Макиавелли" {24* Ibid. Р. 11.}. В заключении Жантийе обращается с воззванием к правителям Франции, умоляя их покинуть путь атеизма, безбожия, вероломства, тирании, жестокости, грабежа, вымогательств (athéisme, impiété, perdifie, tyranie, cruauté, pillieris, usures). "Неужели вы допустите, -- восклицает он, -- чтобы эти итальянцы сеяли атеизм и безнравственность в вашей стране, чтобы они воздвигали школы безбожия. Не забудьте, что Франция всегда свято хранила христианскую религию, что наши древние короли своим благочестием и религиозностью заслужили столь почетный титул христианских королей" {25* Ibid. P. 10.}. Из этого предисловия как нельзя яснее вытекает, что цель книги Жантийе -- не изучить политическое учение Макиавелли, а изобличить в безбожии и безнравственности людей, стоявших во главе Франции. Его нападки направлены не против Макиавелли, а против Екатерины Медичи и ее сподвижников. Вооружаясь не против настоящих виновников возмущавшей его политической системы, а против писателя, давно замолкнувшего, Жантийе мог дать волю своему негодованию и свободнее рассуждать о тех недугах, которыми страдало его отечество. И, чтобы вернее достигнуть своей цели, он упоминает лишь о тех местах в сочинениях Макиавелли, которые могли напомнить читателю ту политическую систему, которая возмущала лучших людей Франции. По поводу этих мест Жантийе пускается в пространные рассуждения о политическом состоянии Франции, о его недостатках и о тех средствах, с помощью которых они могли бы быть устранены. Не находя у Макиавелли всех тех политических правил, против которых он считает необходимым вооружаться, Жантийе или извращает смысл слов Макиавелли, или приписывает ему воззрения, которые никогда не высказывал автор "Князя" {26* Gentillet. Discours... P. III.}. Чтобы вызвать в читателе негодование против политической доктрины Макиавелли, Жантийе, как и его предшественники иезуиты и монахи, выставляет его извергом рода человеческого. Мы привели выше слова Жантийе, из которых видно, каким путем он приходит к этому выводу.

Мы остановились подробнее на книге Жантийе, ибо книга эта имела большой успех: она выдержала несколько изданий, была переведена на иностранные языки и вызвала целый ряд сочинений, написанных в том же духе {27* Mohl. Litteratur der Staatswissenschaften. P. 550 (примеч. 1).}. Жантийе первый пустил в обращение слово "макиавеллизм" для обозначения политики, которая пренебрегает нравственными правилами и считает всякое средство дозволенным, как скоро оно ведет к желанной цели. С его легкой руки это слово укоренилось в литературе и обществе и установилось мнение, будто Макиавелли в своих сочинениях возвел в теорию политику виновников Варфоломеевской ночи.

Воззрения, приписанные Макиавелли рассмотренными нами писателями, не могли не возбудить всеобщего интереса и любопытства. Изучение писателя, открыто проповедовавшего безбожие и политическое коварство, должно было казаться многим благодарной темой для ученых диссертаций и рассуждений. И вот выступает целый ряд писателей, для которых политические правила Макиавелли, собранные и истолкованные Жантийе, служат поводом для рассуждений о недозволительности безнравственных средств в политике и о преимуществе добродетели над пороком. Перечислять эти сочинения, а тем более передавать их содержание мы не будем, так как все они свидетельствуют о незнакомстве авторов с писателем, о котором рассуждают, и суть не что иное, как плоские и бессодержательные рассуждения с точки зрения прописной морали о некоторых местах из сочинений Макиавелли, выхваченных наудачу и нередко искаженных до неузнаваемости {28* Фридрих Великий. Antimachiavel. Oeuvres. Vol. VIII; Mazeres. De Machiavel et de l'influence de sa doctrine sur les opinions, les moeurs et la politique de la France pendant la révolution. Paris, 1816.}.

Интереснее сочинения тех писателей, которые взяли на себя труд прочитать если не все сочинения Макиавелли, то по крайней мере его главнейшие политические трактаты и заметившие, что суждения предшествующих критиков противоречат воззрениям Макиавелли и не согласуются с общим смыслом его политического учения. Одни из них обращают особенное внимание на те места в сочинениях Макиавелли, которые опровергают главнейшие возводимые на него обвинения и противопоставляют эти места приписываемым Макиавелли воззрениям. Так, например, поступает Амело де ла Гусе {A. N. Amelot de la Houssaye. Le Prince de Nicolas Machiavel. Amsterdam, 1683.}. Мнение, будто Макиавелли был атеистом, он опровергает тем, что приводит 12-ю гл. I кн. и 1-ю гл. III кн. "Discorsi" 10), в которой Макиавелли говорит о важном значении религии для государственной жизни; неосновательность воззрения, будто Макиавелли был приверженцем тирании, он доказывает тем, что обращает внимание читателей на 10-ю гл. I кн. "Discorsi", где Макиавелли хвалит основателей республики и порицает основателей тирании. Другие писатели стараются объяснить жестокость и суровость политических правил, встречающихся в "Il Principe", или тем, что задача Макиавелли -- указать на те средства, которыми вводятся и поддерживаются государственные учреждения, и что эти средства не могут быть всегда гуманными, как не могут быть всегда приятными больному лекарства, прописываемые врачом { Guillaume Cappel. Le Prince de Nicolas Machiavel traduit d'italien en franèoys. 1553.}, или тем, что Макиавелли предлагает советы лишь новому князю { Ioh. Friderici Christi. De Nicolo Machiavello libri très. Lipsiae, 1731.} или князю, завладевшему престолом незаконными средствами {32* Н. Conringius. Animadversiones politicae in Machiavelli principem. Helmstadt, 1686.}. Третьи, наконец, обращают особенное внимание нате страницы в сочинениях флорентийского секретаря, в которых Макиавелли является открытым защитником политической свободы и непримиримым врагом тирании. Они задались вопросом: как мог писатель, так горячо защищавший республиканский строй, написать книгу, в которой он предлагал советы тирану? Чтобы ответить на этот вопрос, они пускаются в различные догадки, между которыми наибольший успех имела мысль, высказанная Джентилисом {33* Gentilis. De legationibus. Rousseau. Contrat social.}, повторенная Руссо {34* Alfieri. Del Pricipe e délie lettere.}11) и подробнее развитая Альфьери35*. Эти писатели объясняют политическую тенденцию "Il Principe" тем, что Макиавелли хотел будто бы выставить в этой книге всю гнусность деспотизма и предостеречь народ от сетей, расставляемых тиранами.

Все эти писатели не столько изучают сочинения Макиавелли, сколько стараются защитить Макиавелли от возводимых на него обвинений. И эта полемика увлекает их в противоположную крайность, мешает им спокойно и беспристрастно относиться к разбираемому писателю и согласовать кажущиеся противоречия в воззрениях Макиавелли основательным изучением этих воззрений. Но это новое направление в литературе о Макиавелли имело то важное последствие, что воззрения на автора "Князя" как на безнравственного писателя и приверженца тирании перестало быть господствующим, и что была освещена другая сторона в учении Макиавелли, которая оставалась до того времени в тени. Последующие писатели должны были считаться с этими противоположными воззрениями и, стараясь примирить их, -- глубже вникнуть в учение Макиавелли и обратить внимание на те исторические условия, которые определили его политические убеждения и воззрения.

Краткому обзору сочинений этих новейших критиков мы должны предпослать несколько общих замечаний.

Критики XIX в. унаследовали от своих предшественников воззрение на Макиавелли как на писателя, считавшего всякое средство дозволенным, как скоро оно ведет к желанной цели. Кроме того, литература предшествующих веков выставила на первый план вопрос о том противоречии, которое будто бы существует между "Discorsi" Макиавелли и его "Il Principe". Исследование этих двух вопросов и составляет главное содержание критических статей, посвященных Макиавелли. Все писавшие о флорентийском секретаре стараются прежде всего объяснить безнравственность политических советов Макиавелли и тот факт, что писатель, являющийся в одном сочинении защитником политической свободы, предлагает в другом советы тирану. И эти вопросы увлекают их до такой степени, что они не обращают должного внимания на те воззрения Макиавелли, которые не могут служить им материалом для разрешения этих вопросов. Стараясь объяснить индифферентное будто бы отношение Макиавелли к предписаниям морали, они обращаются к изучению его времени, рассуждают об общей распущенности нравов в эпоху Возрождения и раздробленности Италии и т. п., и эти исторические исследования заслоняют главную цель их труда -- объяснить политические воззрения Макиавелли. Другие же, рассуждая о доктрине флорентийского секретаря, наталкиваются на вопросы об отношении политики к морали и отводят этому вопросу широкое место в своих исследованиях. Третьи, наконец, разбирая мнения ученых, писавших о Макиавелли, теряются в этом хаосе противоречивых мнений и отказываются от самостоятельного суждения о значении Макиавелли как политического писателя {36* Tiraboschi. Storia della litteratura italiana. Vol. VII.}. Благодаря, таким образом, во-первых, разноречию в воззрениях на Макиавелли, во-вторых, тому, что к изучению Макиавелли приплетаются посторонние вопросы, долженствующие занять в исследованиях о Макиавелли лишь второстепенное место, в-третьих, тому, что рассуждения о Макиавелли сводятся к рассуждениям о причинах безнравственности его учения и об отношении "Il Principe" к "Discorsi", -- многие стороны в учении Макиавелли остались и по наше время без должного освещения, и личность флорентийского секретаря, его учение и место, занимаемое им в истории политических учений, не оценены по достоинству.

Новейших критиков Макиавелли можно разделить на две группы. Писатели первой группы, изучая политические сочинения Макиавелли, подвергают их подробному и тщательному анализу и на основании такого изучения, не обращающего внимания на те условия, среди которых жил и действовал флорентийский секретарь, произносят свой приговор о Макиавелли. Другие, наоборот, стараются объяснить учение Макиавелли не столько совокупностью его воззрений, его методою и его взглядом на задачи политической науки, сколько условиями его времени, в которых они видят ключ к пониманию воззрений Макиавелли.

Между писателями первой группы заслуживают особого внимания Матер {37* Histoire des doctrines morales et politiques des trois derniers siècles.}, Форлендер {38* Geschichte der philosophischen Moral-Rechts und Staats-Lehre.} и Франк {39* Reformateurs et publicistes de l'Europe.}. Они добросовестно и основательно изучили главнейшие политические трактаты Макиавелли, уяснили себе его воззрения в их взаимной связи и излагают их наглядно, ясно и просто. Они видят в нем гениального политического писателя, которого ставят наряду с Аристотелем и Монтескье 12). Они не сомневаются в честности его личного характера, хвалят искренность его убеждений, его патриотизм и любовь к свободе. Они не отрицают, что Макиавелли выставлял правила, возмущающие нравственные чувства современного человека, но объясняют эти правила тем, что Макиавелли отделял политику от морали и рассматривал политические вопросы исключительно с точки зрения государственного интереса. Главный источник заблуждений этих писателей заключается в том, что они не выясняют себе практических целей сочинений Макиавелли и не исследуют ту обстановку, которая определила его воззрения и политические убеждения. Они, кроме того, не освещают его философского миросозерцания и не обращают никакого внимания на те места в сочинениях Макиавелли, которые выясняют нам его воззрения на происхождение и сущность морали.

Для характеристики приемов писателей, объясняющих политическую доктрину условиями времени, упомянем о критических трудах Ранке {40* "Zur Kritik der neueren Geschichtsschreiber" в его собрании сочинений.}, Гервинуса {41* Historische Schriften.} и Маколея {42* Kleinere historische Schriften.}. Ранке и Гервинус развивают мысль, впервые высказанную Гироде {43* Введение к "Oeuvres de Machiavel" (trad. par Guir audet. Paris, 1803).}, будто Макиавелли видел в тирании средство спасти Италию от иноземного владычества и вывести ее на путь политического обновления.

Как "Discorsi", так и "Il Principe", по воззрению Ранке, не теоретические исследования, а практические руководства, в которых Макиавелли предлагает советы государственным людям Италии. Последний вывод "Рассуждений" может быть сведен к следующему положению: Италия в корне испорчена, политическая свобода в ней невозможна, лишь неограниченный князь, который силою поборол бы всякое сопротивление, может спасти ее от конечной гибели. И это дело обновления Италии Макиавелли возлагает на Лоренцо Медичи, для которого он и написал своего "Князя". В этой книге он излагает те средства, с помощью которых Лоренцо может завладеть властью и, став во главе Италии, сделаться ее спасителем. Макиавелли, заключает Ранке, искал спасения Италии, но политическое состояние ее казалось ему до такой степени отчаянным, что у него достало смелости прописать ей яд {44* Guiraudet. Oeuvres de Machiavel. P. 156, 171--174.}.

Воззрение Гервинуса может быть сведено к следующим положениям: испорченность нравов достигла в Италии крайних пределов, и единственное средство спасти отечество от иностранного владычества Макиавелли видел в неограниченной власти князя. Этот князь, по Макиавелли, не тиран, а вооруженный реформатор. Власть его должна быть властью преходящей и продолжаться лишь до тех пор, пока Италия не окрепнет и не созреет к самостоятельной политической жизни. Но власть реформатора Италии, ограниченная во времени, должна быть неограниченной по объему, ибо лишь человек, облеченный широкими полномочиями, способен организовать политическую жизнь Италии на прочных основаниях. Он должен соединять в себе всю мощь государства и сосредоточивать в своих руках все функции власти: он должен быть воплощением государства, юридической личностью, к которой не применимы нравственные требования, точно так же, как они не применимы к государству как отвлеченному целому {45* Historische Schriften. P. 129--148.}. Мы покажем ниже, что эти рассуждения Ранке и Гервинуса противоречат воззрениям Макиавелли на природу княжества, на те недуги, которыми страдало его отечество, и на те средства, с помощью которых он считал возможным устранить недостатки политического строя Флоренции и освободить Италию от варваров. Здесь же мы укажем лишь на источник заблуждений рассматриваемых писателей. XVI век был эпохою образования больших государств с сильной центральной властью во главе. Одна Италия представляла собою конгломерат мелких государств, и эта ее раздробленность была одной из причин ее политического бессилия. Ранке и Гервинус, подметив это явление и задумываясь над мотивами, побудившими Макиавелли написать "II Principe", объяснили цель автора "Князя" желанием подтолкнуть Италию на тот путь, которым шло политическое движение остальных европейских государств. Они не задались вопросом, как понимал Макиавелли потребности своего времени, а, изучая эпоху Возрождения, составили себе свой собственный взгляд на эти потребности и затем приписали автору "Князя" тенденцию, вытекающую из условий времени, как они их понимали.

Маколей в живом и талантливом очерке объясняет нам причины и характер нравственной испорченности итальянцев в эпоху Возрождения. Италия, говорит он, была обязана своим материальным богатством и своей культурой раннему развитию промышленности и торговли, она была населена купцами и банкирами и предоставляла защиту своих границ наемным войскам; влиятельные классы общества предпочитали рыцарским играм и военным упражнениям занятия искусством и литературою. Этими особенностями итальянского быта объясняется то, что соотечественники Макиавелли дорожили более всего теми качествами, которые свидетельствуют о тонкости и изощренности ума, об умении сдерживать свои страсти и влечения, жить не столько чувствами, сколько рассудком. Если северные народы ценили рыцарский дух, мужество и отвагу, то итальянцы предпочитали им ловкость, притворство, хитрость и все те качества, которые обеспечивают успех людям, воспитавшимся не на поле брани, а в торговых конторах, орудовавших не мечом, а пером, изощривших свои силы не на рыцарских турнирах, а в обществе ученых и художников, обязанных своим положением не личному мужеству, а своей ловкости и расчетливости. Эти особенности национального характера итальянцев отразились и на политической доктрине Макиавелли. И для него политическое коварство, обман и хитрость суть средства, которыми политик не может пренебрегать при известных условиях. Но этой стороной своего учения Макиавелли был сыном своего века, и мы не можем винить его за то, что он выставлял в своих сочинениях правила, которые не только практиковались, но и одобрялись его современниками {46* Kleinere historische Schriften. S. 280--300, 315--316.}. Эти замечания Маколея совершенно верны, но они освещают и объясняют лишь одну сторону политического учения Макиавелли и притом ту, которая отличается наименьшею оригинальностью. Маколей не обратил никакого внимания на те воззрения Макиавелли, которыми он выступает из своего века и возвышается над нравственным уровнем своей среды. А лишь осветив эти воззрения Макиавелли, мы можем оценить его значение по достоинству и объяснить то влияние, которое он оказал на последующее развитие политической мысли {47* В новейшее время появился целый ряд новых сочинений о Макиавелли: Twesten. Machiavelli. Berlin, 1868; Detluf. Essai sur les oeuvres de Machiavel. 1868; Gioda. Machiavelli e le sue Opere. Firenze, 1874; Amico. La vita di Nicolo Machiavelli Commentari Storico -- critici sulla vitapubblicae privata. Firenze, 1876; Francesco Nitti. Machiavelli Nella vita e nelle dottrine. Napoli, 1876; Villari. Machiavelli e il suo tempo. Firenze, 1878. Заслуживают внимания лишь последние два сочинения. Виллари и Нитти поставили себе целью изучить жизнь Макиавелли и объяснить его воззрения условиями времени и теми впечатлениями, которые он испытывал на пути своей служебной деятельности. В вышедших пока частях Нитти рассматривает биографию Макиавелли до 1512, а Виллари -- до 1506 г. Критической оценки учения Макиавелли мы не находим пока ни у того, ни у другого. О книге Виллари см. выше "предисловие".}.

Подводя итог предшествующему изложению, мы приходим к следующим выводам.

Если новейшие критики Макиавелли не дают нам цельного и полного представления о Макиавелли как политическом мыслителе и нередко при оценке его учения впадают в явные заблуждения, то объясняется это, во-первых, тем, что миросозерцание Макиавелли и его философские воззрения остались до сего времени без должного освещения, во-вторых, тем, что писатели, подвергающие тщательному анализу политические сочинения Макиавелли, не обращают внимания на те условия, которые определили его воззрения, писатели же, обратившие внимание на эти условия, не выясняют себе учения Макиавелли в целом, а задумываются лишь над той или другой стороной его учения.

Дабы не впасть в ошибки наших предшественников, мы поставили себе задачей, во-первых, изучить политическое учение Макиавелли в связи с его философскими воззрениями, во-вторых, объяснить, под влиянием каких условий сложился не тот или другой взгляд Макиавелли, а совокупность его философских и политических воззрений, в-третьих, на основании такого изучения определить место, занимаемое Макиавелли в истории политических учений.

Часть I

СИСТЕМАТИЧЕСКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО УЧЕНИЯ МАКИАВЕЛЛИ

Quale adunque può essere malattia

maggiore a îmo corpo d'una republica,

che la servitù? Quale medicina è più da

usare necessaria, che quella che da

questa infermità la sollevi? Sono solamente

quelle guerre qiuste, che sono necessarie;

e quelle armi sono pietose, dove

non è alcuna speranza fuori di quelle. Io

non so quai nécessita sia maggiore che

la nostra, о quai pietà possa superar

quella, che tragga la patria sua di servitù.

Machiavelli 13)

I

Миросозерцание Макиавелли

Мир, по воззрению Макиавелли, не гармонический порядок, созданный любящим Творцом, -- это хаос сил, враждующих с человеком. И среди этого мира стоит одиноко человек, самая беспомощная тварь: плачем приветствует он этот мир страданий, отвратительным хрипеньем заканчивает свое жалкое существование {48* Dell' Asino d'Oro. Песнь VIII. Стих 42.}. Природа вооружила всех животных орудиями борьбы, один человек рождается беспомощным {49* Там же. Ст. 40--41.}. И если он чем-нибудь превосходит остальных тварей, то это -- своими непомерными желаниями, которые даны ему лишь на то, чтобы страдать и мучиться. Звери своим чутьем умеют отличать полезное от вредного: одни избегают холода, другие -- теплых лучей солнца, третьи проводят холодную зиму на юге и укрываются летом от знойных лучей солнца на севере {50* Там же. Ст. 16--18.}. Один человек бесцельно бродит и нигде не находит себе убежища {51* Там же. Ст. 19.}; его страсти не дают ему покоя и гонят его в смрадные и зараженные места {52* Там же. Ст. 20--21.}. Животные удовлетворяются немногим, люди же боятся бедности и ищут богатства, которое закрывает им путь к добру {53* Там же. Ст. 22.}. Животные удовлетворяют свои страсти лишь настолько, насколько того требует природа; человек же погрязает в сладострастии и любуется пороком {54* Там же. Ст. 31.}. Звери питаются тем, что им посылает небо, человек же посылает гонцов во все части света и ныряет на дно океана, чтобы насытить свою утробу {55* Там же. Ст. 32--34.}. Природа изощрила человеческие способности, наделила человека гибкими членами и даром слова, но она же влила в человека яд тщеславия и алчности {56* Там же. Ст. 44.}. Судьба сулит человеку много соблазнительных благ, но лишь для того, чтобы завлечь человека в свои сети и обмануть его {57* Там же. Ст. 45.}. Природа наделила человека потребностями и влечениями, но лишила его средств удовлетворять им. Изощренные способности человека -- причина его страданий, богатство человека -- источник его нищеты и бессилия {58* Там же. Ст. 39.}. Если ты встретишь, восклицает Макиавелли, человека, который кажется счастливым и довольным, то не верь ему: боров, который роется в грязи, в сто крат счастливее его {59* Там же. Ст. 50.}.

Человек, по воззрению Макиавелли, не царь природы, а самая жалкая и беспомощная тварь.

Но он имеет общее всем животным чувство самосохранения; и это чувство заставляет его бороться с природою и с самим собою. И чем беспомощнее человек, чем необузданнее его страсти, чем враждебнее ему природа, тем отчаяннее его борьба за существование. И эта-то борьба и породила все то, что составляет не физическую природу: она создала государство, нравственность, религию.

Сознавая свое бессилие в борьбе с природою, человек стал искать союза с себе подобными. Люди, жившие первоначально разрозненно, стали сближаться между собою, дабы общими силами отражать общих врагов. Так возникло государство {60* Discorsi. Кн. I. Гл. 2.}.

Нашедши в общежитии средство отражать внешних врагов, человек обратился к борьбе с самим собою, со своими страстями. Пока люди жили разрозненно, ничто не побуждало их сдерживать свои страсти; соединившись же в государство, люди поняли, что эти страсти -- враги всякого общежития, и что внутренний мир может быть обеспечен лишь тогда, когда люди откажутся от исключительного преследования своих эгоистических стремлений и в интересах мирного общежития наложат узды на свои страсти. Из этой борьбы людей со своими страстями возникли нравственность {61* Discorsi. Кн. I. Гл. 2.} и религия {62* Там же. Гл. 11--12.}, обуздавшие человеческие влечения.

Зло -- беспомощность человека среди враждебного ему мира и необузданность его страстей -- породило добро: государство, нравственность, религию.

Но это добро порождает новое зло. Люди, забывая уроки прошедшего, разрушают дела рук своих и легкомысленно стирают с лица земли все то, что в поте лица своего отвоевали их предки {63* Dell' Asino d'Oro. Песнь V. Ст. 30--31, 34--35.}. Люди не удовлетворяются завоеванными благами. Их алчность ненасытна. Государства стремятся расширить свои границы и, поглощая чужие владения, уготовляют себе погибель {64* Там же. Ст. 13--14.}. Спарта и Афины, величие которых удивляло мир, рушились, когда стали расширять свои границы и подчинили себе соседние государства. Было время, когда Флоренция отражала сильных врагов; теперь же, когда владычество ее обнимает широкую область, она одряхлела и любой враг может заставить ее трепетать {65* Там же. Ст. 20--21.}. Сильные, побеждая слабых, изнуряют свои силы и в свою очередь становятся добычею сильных. Одно государство основывает свое величие на развалинах другого лишь для того, чтобы, обессилев в борьбе, уступить место другому. Так чередуются величие со слабостью, и возвышение государства образует причину его упадка {Там же. Ст. 15, 18--19.}.

Люди, которые выросли среди благоустроенного общежития и не испытали изменчивости судьбы, забывают, какою ценою были куплены блага, которыми они наслаждаются {67* Discorsi. Кн. I. Гл. 2.}. И покой, наступающий в государстве, в котором процветает нравственность и уважается религия, порождает праздность и довольство. А праздность и довольство -- источники пороков {68* Dell' Asino d'Oro. Ст. 27--28, 32--34.}. Покой, который отвоевали себе люди, учредив религию и нравственность, является, таким образом, причиною нового зла, разрушающего государство. Так порождает зло добро, а добро -- зло, и одно является причиною другого {69* Там же. Ст. 35; Storie Florentine. Кн. V, § 1.}.

Но не только люди разрушают созданное ими. Существует еще другая сила, врывающаяся в область, которую отвоевал себе человек. Эта сила -- сила судьбы.

Судьба, по Макиавелли, -- не имманентная миру сила, которая управляла бы им по определенным, неизменным законам; это и не фатум, которому бы слепо подчинялись люди. Судьба, как ее понимает Макиавелли, -- какая-то стихийная сила, вмешивающаяся в дела людей лишь в эпохи брожения, в эпохи всеобщих переворотов. Макиавелли сравнивает ее с рекою, которая, обратившись в бурный поток, заливает собою целые долины, срывает деревья и жилища, смывает землю с одного места и наносит ее на другое {70* Il Principe. Гл. 25.}. И как эта река постепенно входит в свои берега, так и для людей снова наступают времена, когда они не испытывают бушевания судьбы и могут свободно направлять ее течение по своему произволу. По поводу нашествия галлов на Рим Макиавелли замечает, что в истории встречаются события, которые нельзя объяснить ничем иным, как непосредственным вмешательством судьбы. Читая у Ливия страницы, относящиеся к нашествию галлов, и сравнивая их с другими, нельзя подумать, говорит Макиавелли, что речь идет о действиях одного и того же народа. Очевидно, то была судьба, которая руководила римлянами и заставляла их делать одну ошибку за другой и изменять своему обыкновенному мужеству и предусмотрительности. Свой рассказ о поведении римлян за это время Макиавелли заканчивает словами Ливия: "Adeo obcoecat animos fortuna, cum vim suam ingruentem refringi non vult" 14) и прибавляет, что ничего не может быть вернее такого заключения {71* Discorsi. Кн. II. Гл. 29.}. Эти рассуждения, и в особенности заключительные слова Ливия, в устах Макиавелли очень характеристичны и еще более выясняют его взгляд на роль судьбы в истории. События текли своим естественным течением, и все они могли быть объяснены естественными причинами, все они проистекали с необходимостью из качеств римского народа и из деятельности отдельных передовых людей. Но вот наступает нашествие галлов, и судьба, преследуя какие-то свои особенные цели, ослепляет людей и руководит ими, совершенно независимо от их свободной воли. Таким образом, эта судьба не есть фактор, постоянно присущий мировым явлениям, а лишь по временам нарушает она естественное течение событий.

Но и там, где двигательницей является судьба, человек не утрачивает безусловно своего значения. Макиавелли заставляет его тогда играть роль орудия судьбы, исполнителя ее предначертаний. Когда, говорит Макиавелли, судьба хочет совершить великие дела, то она избирает человека, имеющего достаточно ума и мужества, чтобы понять благоприятность условий и воспользоваться ими. Когда же судьба хочет совершить какой-нибудь важный переворот, тогда она также выставляет передовых людей, которые должны содействовать ей произвести этот переворот {72* Discorsi. Кн. II. Гл. 29.}. Главу, из которой мы заимствовали только что приведенное место, Макиавелли заканчивает словами: "Люди содействуют судьбе, но не могут противостоять ей, прядут ее нити, но не в силах разорвать их. Они не должны рассчитывать на судьбу; и так как они не знают ее намерений и пути, которые она преследует, пути кривые и неисповедимые, то они и должны всегда надеяться и, надеясь, никогда не полагаться на судьбу, каково бы ни было их положение и в какой бы нужде они ни находились бы ". Человек может и должен вступать в борьбу с судьбою. Мы видели выше, что Макиавелли сравнивает действие судьбы с рекою, внезапно выступившей из берегов. Этим же сравнением он пользуется, дабы выяснить, что люди имеют в своем распоряжении средства, могущие предупреждать вредные последствия вторжения судьбы. Как можно плотинами и каналами предупреждать разлитие реки, так точно и судьба лишь там проявляет свою власть, где нет силы, способной оказать ей сопротивление {73* Il Principe. Гл. 25.}.

Кроме судьбы, действующей порывами, Макиавелли признает существование еще другой силы, которую он также иногда называет судьбой, но которая имеет иное значение. Он называет ее также счастьем, когда она благоприятствует людям, -- несчастьем, когда она становится им поперек дороги. Эта сила есть не что иное, как стечение случайных обстоятельств, слагающихся помимо воли людей. Хотя везде у Макиавелли проглядывает воззрение, по которому все, что не физическая природа, есть создание человека, тем не менее, изучая историю, он не мог не заметить, что многое в политической и общественной жизни народов не может быть объяснено одним этим фактором. И вот, дабы выйти из затруднения, он приписывает все то, что не может быть объяснено свободной волей людей, вмешательству судьбы. Там, где идет речь о личности как о творце известных учреждений, как о двигательнице известных событий, там Макиавелли чувствует себя в своей области и пускается в подробный анализ; там же, где заявляют о себе другие факторы, там он, как бы сознавая свое бессилие определить их характер и значение, подводит их под понятие судьбы, счастья или несчастья, не разлагая эти, во всяком случае сложные, причины на их составные элементы. Судьба в этом втором смысле составляет фактор, с которым, по мнению Макиавелли, справиться не трудно. Сила его обратно пропорциональна силе людей. Там, где человек свободно проявляет свои способности, там область, в которой хозяйничает судьба, очень ограничена. Там же, где люди слабосильны и вялы, там судьба держит их в своих руках {74* Dove gli uomini hanno роса virtù, la fortuna dimostra assai la potenza sua15) (Discorsi. Кн. II. Гл. 30).}. Великие люди, говорит Макиавелли, остаются все те же, как бы счастье ни колебалось; и, когда судьба меняется, возвышая их или унижая, они остаются верны себе, сохраняют бодрость духа и обусловливаемый им образ действия, так что всякий видит, что судьба не имеет над ними власти. Иначе поступают бессильные люди: они пьянеют от счастья и делаются тщеславными, приписывая все доставшиеся им случайно блага добродетелям, которых они никогда и не знавали {75* Там же. Кн. III. Гл. 31.}. Таким образом, счастье и несчастье не стесняют деятельности великих людей: они идут прямо к своей цели, не рассчитывая на счастье и не смущаясь несчастьем. Счастливое стечение обстоятельств имеет для них значение лишь настолько, насколько оно представляет им удобный случай к приложению своих сил и уменья {76* * Ma per venire a quelli che per propria virtù e non per fortuna, son diventati principi, dico che li più eccelenti sono Moisè, Ciro, Romulo, Teseo e simili... Ed esaminando le azioni e vita loro, non si vedrà che quelli avessino altro dalla fortuna che l'occasione, la quale dette loro materia di potervi introduire quella forma che a lor parse16) (Il Principe. Гл. 6).}. Но иногда вмешательство судьбы облекается в форму, более доступную человеческому уму. Время от времени, говорит Макиавелли, происходят перевороты, производимые или людьми, или небом. К последним должно причислить чуму, голод, наводнения. "Что такие явления бывают, в этом, я думаю, -- говорит Макиавелли, -- сомнения быть не может как потому, что рассказами о них наполнены исторические повествования, так и потому, что действие их выразилось в забвении прошедшего, наконец, и потому, что они лежат в порядке вещей, ибо как простые тела часто, когда в них накопилось много лишних веществ, самопроизвольно делают движение, последствием которого является очищение, служащее им в пользу, так точно и в сложном теле, каким является человеческий род, случается, что когда все страны до того переполнены жителями, что совместная жизнь делается невозможной и им некуда переселиться, ибо все места заняты, и когда хитрость и злоба людей достигли своих крайних размеров, мир необходимо должен очиститься тремя вышеупомянутыми путями, дабы люди, уменьшившись в числе и униженные, могли бы жить удобнее и сделаться лучше" {77* Discorsi. Кн. II. Гл. 5.}. Хотя приведенное место и не отличается особенной ясностью, и Макиавелли, с одной стороны, говорит о небе, ниспосылающем на человечество голод и болезни, с другой же стороны, проводит параллель между этими явлениями и процессом в организме, тем не менее нельзя не заметить, что тут не идет более речи о той слепой судьбе, мотивы, средства и цели вмешательства которой остаются необъясненными человеку. Primum movens17) явлений и тут является судьба, но эта сверхъестественная сила действует уже по известным законам, пользуется существующими естественными условиями и лишь комбинирует их таким образом, чтобы они производили тот, а не другой результат. Ее можно сравнить с естествоиспытателем, который пользуется своим знакомством с законами, управляющими физической природой, чтобы вызвать то или другое явление и воспользоваться им для своих целей.

Вмешательством судьбы Макиавелли объясняет и те перевороты, которые, по его воззрению, наступают в известные промежутки времени и разрушают все результаты предшествующего исторического развития. Эти перевороты уничтожают не только все выработанное человеком, но и изглаживают самую память о прошедшем. Та горсть людей, которая остается в живых после всеобщего крушения, не принадлежит к носителям того порядка, который был выработан предшествующими поколениями. Эти люди и не могут поэтому служить посредствующим звеном между отжившим человечеством и долженствующим народиться вновь. Они даже не способны хранить память о прошедшем, ибо это прошедшее отошло в вечность, не успев даже задеть их. Таким образом, перевороты, происходящие через известный промежуток времени, разрушают все без остатка, и человечество стоит снова на своей первоначальной исходной точке. Мир представляет собою опять tabula rasa18), и человек должен снова начать свою работу -- наполнять этот белый лист содержанием. Эта работа выпадает на долю тех людей, которые пережили всеобщее разрушение. Хотя они и не носят на себе следов стертого с лица земли порядка, они тем не менее имеют природу, общую всем людям. Если они и не унаследовали созданного прежними поколениями, то они все же носят в себе тот источник, из которого вылился разрушенный строй. Несмотря на всеобщее разрушение, зло с корнем не вырвано, ибо это зло лежит в самом человеке, это зло -- природа человека. И вот почему белый лист снова наполняется тем же содержанием, которое только что было стерто с него. Повторяется сызнова весь тот процесс, который человечество только что пережило. И этот процесс порождает те же результаты и продолжается до тех пор, пока мир не наполняется вновь людской злобой, которая влечет за собою новое разрушение. Отсюда вечное круговращение. Но человечество, описывая эти круги, не двигается вперед, а постоянно возвращается к своей первоначальной исходной точке. Описав круг, оно ничему не научилось, никаких результатов не добыло и возвращается к своему прежнему состоянию, дабы сызнова и с роковой необходимостью вступить на прежний путь. История человечества не есть, следовательно, прогрессивное движение, разложение старого, нарождение новых сил и их развитие. Люди не способны к усовершенствованию; они даже не способны устоять на том уровне, на котором застает их естественное состояние. Люди живут лишь для того, чтобы спускаться все ниже со ступеньки на ступеньку, пока испорченность их не достигнет крайних размеров и новый переворот не очистит мир от накопившейся людской злобы.

II

Цель государства и перевоспитание человека в государстве

1. ПЛЕМЯ, НАЦИОНАЛЬНОСТЬ И ГОСУДАРСТВО

Макиавелли чуждо понятие племени как целого, связанного единством происхождения. То, что заставило соединиться людей в общежитие -- не родство, а исключительно общность интересов. Государство не выросло из семьи, и родственные отношения никогда не служили связующим началом общежития. Люди жили первоначально разрозненно, и единство происхождения не сближало их. Лишь когда необходимость защищаться общими силами была осознана людьми, они решились сблизиться и основать государство. При этом сближении единство крови никакой роли не играло, и люди различного происхождения могли соединиться в общежитие. Не бессознательный мотив родства, а свободная воля людей, действовавших в сознании общности своих интересов, соединила людей в государство {78* Discorsi. Кн. I. Гл. 1--2.}.

Соединившись в отдельные группы, люди остаются те же. Ни совместная жизнь в государстве, ни одинаковые исторические судьбы, ни единство языка и религии не налагают на людей особого отпечатка, и наклонности, воззрения и чувства людей остаются неизменными, какое бы историческое прошедшее люди ни имели за собою, под каким бы политическим строем они ни жили, на каком бы языке ни говорили, какую бы религию ни исповедовали. Макиавелли чуждо понятие национальности как культурного целого {79* См. ниже, с. 96--99.}.

Для него существует лишь политическое единство -- народ, который в его глазах не что иное, как совокупность отдельных граждан, связанных своим сожительством в государстве.

Это государство, по воззрению Макиавелли, не объективный порядок, имеющий свое основание в самом себе и преследующий свои цели независимо от воли людей; это и не организм, имеющий свою особую природу и развивающийся по неизменным законам; это, наконец, и не божественное установление, преследующее пути, предначертанные ему Провидением. Государство создано людьми, держится и направляется свободною волею людей. Оно не имеет никакого самостоятельного бытия: человек, которому оно обязано своим существованием, держит его в своей власти и может по произволу видоизменять его, разрушать и вновь созидать. Это положение не есть только последствие, логически вытекающее из воззрения Макиавелли на возникновение государства, но и находит себе подтверждение в многочисленных местах "Discorsi" и "Il Principe". Укажем на некоторые из них. В 10-й главе первой книги "Discorsi" Макиавелли говорит, что между хвалеными людьми заслуживают наибольшей похвалы учредители религий, основатели республик и монархий; напротив, позорна деятельность разрушителей религий, монархий и республик. Таким образом, Макиавелли выходит тут из предположения, что государства и религия -- искусственные учреждения, которые создаются и разрушаются людьми. Устроители государств могут создать по своему произволу любую государственную форму и не связаны ни историческим прошедшим народа, ни естественными условиями страны. Кто хочет, например, учредить республику, способную делать обширные завоевания, тот должен устроить ее по образцу Рима; желающий же создать республику, которая удовлетворялась бы небольшой территорией, должен ввести учреждения Спарты и Венеции {80* Discorsi. Кн. I. Гл. 6.}. Устроитель государства в своей творческой деятельности ничем не стеснен и связан лишь теми целями, которые по произволу ставит себе организуемое им общежитие. Человек не только способен из сырого материала создать любую государственную форму, но и, наперекор естественным условиям, ввести в стране, благоприятной монархии -- республику, а в стране, благоприятной республике -- монархию. Макиавелли требует только, чтобы этот человек пользовался авторитетом и обладал способностями, выходящими из ряда обыкновенных (Discorsi. Кн. I. Гл. 55). Хотя Макиавелли и не отрицает того влияния, которое могут оказать на развитие государственной жизни условия физической природы, тем не менее он не считает этого влияния неотразимым и думает, что оно может быть парализовано учреждениями и законами. Человек в состоянии бороться с физической природой, устранять препятствия, созданные ею, и заменять искусственными средствами недостаток благоприятных естественных условий. Богатство природы и плодородие почвы, говорит Макиавелли, имеют вредное влияние на государственную жизнь в том отношении, что развивают праздность, не понуждают людей к настойчивому труду и делают их склонными к раздорам. Тем не менее желательно, продолжает Макиавелли, чтобы при основании городов выбирались эти именно плодородные местности, ибо в таких местностях население быстрее возрастает и успешнее развивает в себе элементы силы; неблагоприятные же последствия плодородия и богатства страны могут быть устранены законами и учреждениями. И в подтверждение своего мнения приводит Рим, который, благодаря законам, изданным Ромулом, Нумою и другими, сумел преодолеть неблагоприятные условия своего естественного положения {Там же. Кн. I. Гл. 1. Ср. также: Storie Florentine. Кн. I.}. Хотя устроитель государства тем легче достигает своей цели, чем сырее и ближе к природе тот материал, из которого ему приходится создавать свое творение, тем не менее энергическая личность способна установить совершенно новые условия государственной жизни и у народа, который уже долгое время жил под известной формой общежития и привык к ней {82* Там же. Кн. I. Гл. 11.}. Даже народ, в корне испорченный, может быть воскрешен к новой жизни деятельностью одного человека. Если хорошие законы, целесообразные учреждения не в силах спасти народ от упадка, то отдельный человек в состоянии вывести его на путь обновления. И если у этого человека достанет сил и настойчивости и смерть не оторвет его от предпринятого им дела, то он сумеет излечить общежитие от болезни, подтачивавшей его существование {Discorsi. Кн. I. Гл. 17.}. Влияние человека в деле переустройства государства всего резче выступает в том месте "Discorsi", в котором Макиавелли сравнивает реформатора с ваятелем. Как ваятель из сырого мрамора скорее высечет прекрасную статую, чем из камня, который уже служил материалом другому художнику, так точно и реформатору легче основать новый государственный порядок у горных жителей, чуждых всякой гражданственности, чем у жителей городов, которых общежитие уже испорчено. Что может быть характеристичнее такого сравнения: организатор государства и ваятель! Как скульптор должен обладать лишь чувством красоты и искусной опытной рукой, чтобы из куска мрамора создать прекрасный образ, так точно и устроитель государства, по Макиавелли, должен обладать лишь политическим искусством и крепкой волей, дабы облечь грубую форму общежития в совершенный государственный порядок. Как никакой мрамор не в силах устоять против твердого резца ваятеля, так и никакое общество, каковы бы его историческое прошедшее и условия его государственной жизни ни были, не в состоянии поставить реформатору непреодолимых препятствий на пути его организаторской деятельности.

Государство само по себе цели не имеет: оно не что иное, как средство, с помощью которого люди удовлетворяют потребностям, вложенным в них природою. Не люди существуют для государства, а государство для людей. Потребность общими силами защищать общие интересы соединила людей в общежитие. Созданное всеми и для всех государство должно и служить интересам всех: Цель государства -- общее благо {34* Е veramente meravigliosa cosa è a considerare, a quanta grandezza venne Atene per ispazio di cento anni, poichè la si libero dalla tirannide di Pisistrato. Ma sopra tutto meravigliosissima cosa è a considerare, a quanta grandezza venne Roma, poichè la si libero da' suoi Re. La cagione è facile ad intendere; perché non il bene perticolare ma il bene commune è quello che fa grandi le città... Onde ne nasce che gli uomini a gara pensano ai privati ed a publici commodi; e l'uno e l'atro viene meravi-gliosamente a crescere (Discorsi. Кн. II. Гл. 2). E. benchè moite volte, per suffragi pubblici e liberi, si sia dato ampla autorità a pochi cittadini di potere riformagla; non pertanto mai ordinata a commune utilità, ma sempre a proposito della parte loro: il che ha fatto non ordine, ma maggiore disordine in quella città (Там же. Кн. I. Гл. 49). Nonindemo, per non lasciare questa parte indecisa dico, corne in un cittadino che viva sotto le leggi d'una repubblica, credo sia più laudabile e meno pericoloso il procedere di Manilo; perché questo modo tutto è in favore del pubblico, e non risguarda in alcuna parte ail' ambizione privata; perché per taie modo non si puô acquistare partigiani, mostrandosi sempre aspro a ciascuno, ed amando solo il ben commune; perché chi fa questo, non s'acquista particolari amici, quali noi chiamiamo, come di sopra si disse, partigiani. Talmentechè, simil modo di procedere non puô esser più utile ne più desiderabile in una repubblica; non mancando in quello l'utilità pubblica, e non vi potendo essere alcun sospetto della potenza privata (Там же. Кн. III. Гл. 22). La cagione perché tutti questi governi sono stati defettivi, è che le riforme di quegli sono state fatte non a satisfazione del bene commune, ma a corroborazione e securità della parte19) (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze). Ср. также: Storie Florentine. Кн. III, § 1; кн. III, § 5 и ниже, с. 139--143.}.

Но по силам ли такая задача государству, как его понимает Макиавелли?

Дабы ответить на этот вопрос, мы должны познакомиться с воззрением Макиавелли на человеческую природу.

2. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА

В человеке живут самые разнообразные влечения, которые и управляют его деятельностью. Человек не имеет врожденных нравственных понятий, он лишен всякой внутренней силы, которая сдерживала бы его влечения и направляла бы их в ту или другую сторону. Человеческие влечения возбуждаются внешними впечатлениями и действуют тем сильнее, чем чувствительнее полученный ими извне толчок. Человека, как его нам рисует Макиавелли, можно сравнить с музыкальным инструментом, который не действует самопроизвольно, а издает звуки лишь тогда, когда по его клавишам ударяет какая-либо внешняя сила. Хотя люди, говорит Макиавелли, и хвалят заслуживающее похвалу и хулят заслуживающее хулу, тем не менее большая часть из них, ослепленные ложным счастьем или ложной славой, преднамеренно или невольно вступают на путь тех, которые более заслуживают порицания, чем похвалы. Между тем как они могли бы основать республику или монархию и этим приобрести себе прочный почет, они вместо того обращаются обыкновенно к тирании, не замечая, какой славы, какой безопасности, какого внутреннего удовлетворения они себя этим лишают и какому позору, какой хуле, какой опасности и какому беспокойству они себя подвергают {85* Discorsi. Кн. I. Гл. 10.}. Таким образом, по Макиавелли, люди могли бы, если бы только не поддавались напору внешних впечатлений, отличать славное от бесславного: спокойное созерцание последствий известных действий помогло бы им отличать добрые действия от дурных; но так как в них нет внутренней нравственной силы, которая побуждала бы их следовать тому, что хорошо, избегать того, что дурно, то они поддаются внешним впечатлениям, которые возбуждают их дурные стороны и завлекают наложный путь.

Если деятельность людей направляется влечениями, возбуждаемыми внешними случайными обстоятельствами, то эта деятельность не может быть ни устойчивой, ни последовательной. Если зашевелится в людях какое-нибудь чувство под внешним впечатлением, то они поддаются ему; но вот они сталкиваются с явлением, возбуждающим в них новое влечение, и они отдаются ему и, действуя под его напором, парализуют результаты своей собственной деятельности, которыми они были обязаны преобладанию в них первого чувства. Так именно поступил Паоло Больони, по поводу поведения которого Макиавелли замечает, что люди не умеют быть ни совершенно злыми, ни совершенно добрыми, ибо и для совершения зла требуется известное величие и возвышенность чувств, на что, однако, люди не способны. В войне с Юлием II Паоло руководило чувство вражды к нему. Но вот этот враг вступает к нему в город; вместо того чтобы остаться верным чувству вражды, в нем, под впечатлением отважного поступка папы, зашевелилось новое чувство -- трусость, и, отдаваясь ему, он не решается убить папу и упускает таким образом случай раз навсегда покончить со своим врагом {86* Там же. Кн. I. Гл. 27.}. Такой неустойчивостью людей, их постоянными колебаниями между различными чувствами Макиавелли объясняет также поведение полководцев, не умеющих избегать вредных последствий неблагодарности, которая выпадает на их долю, когда князья, воспользовавшись плодами их побед, не нуждаются более в их услугах. Полководцы, по мнению Макиавелли, должны после одержанной ими победы сделать одно из двух: или немедленно же покинуть войско и, отказавшись от всяких тщеславных планов, передать его в руки князя, или же броситься в противоположную сторону и предпринять все меры, которые необходимы для того, чтобы обратить победу в свою пользу. Других путей не существует. Но так как люди не умеют быть ни совершенно добрыми, ни совершенно злыми, то они обыкновенно не делают ни того, ни другого и гибнут жертвою своего малодушия {87* Там же. Кн. I. Гл. 30.}.

Итак, деятельность людей неустойчива и непоследовательна. Люди, говорит Макиавелли, очень легко поддаются впечатлениям, но чувства их, быстро воспламеняющиеся, так же быстро и остывают {88* и Principe. Гл. 6.}. Поэтому людей не трудно убедить в чем-либо, но не легко поддержать их в этом убеждении {89* Там же.}. Люди непостоянны по самой природе своей, и лишь законы в состоянии обуздывать их страсти. Напрасно говорят писатели, будто народ непостоянен: неустойчивость есть недостаток, общий всем людям, и князь, не сдержанный законами, еще изменчивее толпы {90* Discorsi. Кн. I. Гл. 58.}.

Если же мы видим, что люди перестают иногда колебаться между различными чувствами и стремительно преследуют известную цель, то это объясняется не настойчивостью и последовательностью, а тем, что какой-либо внешний толчок вызвал в них с особенной силою известное влечение, которое всецело и овладевает ими. Если, например, что-нибудь угрожает людям опасностью, то их охватывает чувство страха и, безотчетно отдаваясь ему, они направляют всю свою деятельность к устранению этой опасности. Чувство страха ослепляет их до того, что они нередко, сами того не подозревая, идут навстречу опасности, подкрадывающейся к ним со стороны, с которой они менее всего ожидали ее. Люди поступают, говорит Макиавелли, повторяя слова короля Фердинанда20), как мелкие хищные птицы, которые набрасываются на добычу с такой жадностью, что не замечают большей птицы, которая вьется над ними и готова наброситься на них {Там же. Кн. I. Гл. 40.}.

Люди не имеют власти над своими страстями и в стремлениях и желаниях не умеют соблюдать чувство меры. Так, например, люди в своем стремлении завоевать себе свободу увлекаются до того, что угрожают свободе других, и ту же самую несправедливость, против которой они только что вооружились, причиняют другим, как будто, прибавляет Макиавелли, нужно обижать или быть обиженным {Там же. Кн. I. Гл. 46.}. Это неумение сдерживать свои страсти, действовать спокойно и обдуманно нередко бывает причиною тому, что деятельность людей, направленная на известную цель, остается бесплодной, хотя эта цель сама по себе вполне достижима. Малейший успех делает людей самонадеянными, ими овладевают надежды, увлекающие их за пределы осуществимого. Люди поэтому, говорит Макиавелли, нередко лишаются прочного и близкого блага в своем самонадеянном стремлении к большему, но отдаленному благу {93* Discorsi. Кн. II. Гл. 27.}.

Между желаниями людей и их силами не существует соответствия. Природа людей, говорит Макиавелли, такова, что они всего требуют, но достигнуть всего не в состоянии, так что их желания всегда сильнее способности осуществить желаемое; отсюда и постоянное недовольство приобретенным и постоянная неудовлетворенность {94* Там же. Кн. I. Гл. 37.}. Желания людей, говорит Макиавелли в другом месте, ненасытны, так как природа дала им силу и влечение желать всего, а судьба наделила их способностью лишь достигать немногого; поэтому, продолжает Макиавелли, в умах людей возникает постоянная неудовлетворенность и отвращение к приобретенному; этим же объясняется то, что люди хулят настоящее, хвалят прошедшее, желают будущего, не руководствуясь при этом никакими разумными мотивами {95* Там же. Кн. II. Введение.}.

Эта ограниченность способностей человека, с одной стороны, и неумеренность его желаний -- с другой, порождают неуверенность в своих силах, которую проявляет человек во всех своих действиях. Русская поговорка: блудлив, как кошка, труслив, как заяц, вполне применима к человеку, как его нам рисует Макиавелли.

Благодаря этой, прирожденной человеку, трусости в нем легко возбуждается и поддерживается чувство страха, которое является одним из главнейших мотивов человеческих действий {96* Erano achmque i Fiorentini distrarri da due diversi passioni, e dalla voglia d'aver Lucca, e dal timoré della guerra con il duca. Vinse non di meno. corne sempre interviene, il timoré (Storie Florentine. Кн. V. Гл. 14). Gli uomini sono spinti da due cose principali о dalie amore, о dal timoré (Discorsi. Кн. III. Гл. 22). Odiando gli uomini le cose о per timoré о per invidia (Там же. Кн. II. Введение). Gli uomini offendono o per paura, о per odio21) (Il Principe. Гл. 7).}. Люди благодаря трусости своей, говорит Макиавелли, мстят за мелкие обиды; когда же им наносятся чувствительные обиды, то у них недостает мужества отомстить за них. Отсюда Макиавелли выводит правило, что князь не должен раздражать народ мелкими обидами, а принимать такие радикальные меры, которые отняли бы у людей охоту мстить ему {97* Il Principe. Гл. 3.}. Сравнивая любовь со страхом, Макиавелли замечает, что последнее чувство постояннее, и советует поэтому своему князю воздействовать на людей не любовью, а страхом {98* Там же. Гл. 7.}.

В человеке, по воззрению Макиавелли, преобладают дурные влечения. Люди, говорит он, более склонны козлу, чем к добру {99* Discorsi. Кн. I. Гл. 9.}. Про них можно вообще сказать, что они неблагодарны, непостоянны, лицемерны, трусливы, корыстолюбивы {100* Il Principe. Гл. 17.}. История множеством примеров доказывает, что всякий устраивающий общежитие и вводящий в нем законы должен выходить из того предположения, что люди дурны, и что они дают простор злобе своего сердца каждый раз, как только им представляется случай беспрепятственно проявлять ее {101* Discorsi. Кн. I. Гл. 3.}.

Но как бы разнообразны эти влечения ни были, они связаны одним общим мотивом. И этот мотив -- эгоизм. Эгоизм -- отличительная черта человеческой природы; из него вытекают все человеческие влечения, между которыми Макиавелли отводит корыстолюбию {102* Если, говорит Макиавелли, не отнимать у людей их имущества и чести, то они большего и не потребуют (Il Principe. Гл. 19). Отнятие имущества, замечает Макиавелли в другом месте, всего более оскорбляет людей, и князь должен остерегаться лишать их этих благ (Discorsi. Кн. III. Гл. 6). Из приведенных мест можно сделать лишь то заключение, что люди дорожат столько же имуществом, сколько и честью; но мы можем указать на другие, в которых Макиавелли прямо заявляет, что материальные блага ценятся людьми всего выше. Передавая подробности о борьбе, возникшей в Риме по поводу аграрных законов, Макиавелли заключает свой рассказ словами: "Из этого видно, насколько люди дорожат имуществом более, чем почетом" (Discorsi. Кн. I. Гл. 37). В другом месте он выражается еще резче: "Люди помирятся скорее со смертью отца, чем с потерею имущества" (Il Principe. Гл. 17).} и властолюбию {103* См. ниже с. 84--90.} первое место.

Страсть к приобретению земных благ у имущих так же сильна, как и у неимущих; и человек, имеющий столько же, сколько и всякий другой, не владеет спокойно и стремится приобретать новые блага, принадлежащие другим {104* Discorsi. Кн. I. Гл. 5. Agli uomini non basta ricuperare il loro, che vogliono occupare quello d'altri a vendicarsi (Storie Fiorentine. Кн. III, § 11). E tanto sono mossi più gli uomini dalla speranza dello acquistare, che dal timoré del perdere; tanto è più prontà la mollitudine ad occupare quello d'altri, che al guardare il suo23) (Там же. Кн. IV, § 18).}. Человек, таким образом, до такой степени своекорыстен, что смотрит даже с завистью на тех, которые не имеют над ним никакого преимущества, и готов к каждому обратиться с приглашением: ôtes toi de là, que je m'y mette22). Зависть преследует человека повсюду, и нет такого положения, которое могло бы удовлетворить его. Макиавелли неоднократно указывает на зависть как на один из главнейших мотивов человеческой деятельности {105* Ancorachè, per la in vida natura degli uomini, sia sempre stato pericoloso il ritrovare modi ed ordini nuovi, quanto il cercare acque e terre incognite (Discorsi. Кн. I. Введение). Odiando gli uomini le cose о per timoré о per invidia (Там же. Кн. II. Введение). Egli fu sempre, e sempre sarà, che gli uomini grandi e rari in una repubblica nei tempi pacifichi sono negletti; perché per la invidia che s'ha tirato dietro la riputazione che la virtù d'essi ha dato loro, si truova in tali tempi assai cittadini che vogliono, non che esser loro eguali, ma esser loro superiori24) (Там же. Кн. III. Гл. 16).}.

Если люди до такой степени дорожат земными благами, что не могут смотреть на ближнего без того, чтобы в них не зародилось желание завладеть тем, чем он владеет, то всякое действие, лишающее их тех благ, которые принадлежат им лично, должно возбудить в них еще большие страсти. Человек, как нам его рисует Макиавелли, крайне чувствителен ко всякой наносимой ему обиде и никогда не помирится с человеком, нарушившим его личные интересы. Чувство мести настолько сильно в людях, что, отдаваясь ему, они готовы жертвовать всем, даже теми благами, которыми они всего более дорожат {106* Perché se uno uomo è offeso grandamente о dal pubblico о dal privato, e non sia vendicato secondo la satisfazione sua; se e'vive in una repubblica, cerca ancora con la rovina di quella vendicarsi; se e'vive sotto un principe, ed abbia in se alcuna generosità, non si acquieta mai, in fino che in qualunque modo si vendichi contra di lui, ancora che egli vi vidisse dentro il suo proprio maie (Там же. Кн. II. Гл. 28). Fuora di queste nécessita, la roba e l'onore sono quelle due cose che offendono più gli uomini che alcun'altra offesa, e dalle quali il principe si debbe guardare: perché e non puô mai spogliare uno tanto, che non gli resti un coltello da vendicarsi25' (Там же. Кн. III. Гл. 6).}.

И любовь, которая является одним из главных двигателей человеческой деятельности, по воззрению Макиавелли, не что иное, как чувство, обусловленное эгоистической природой человека, не что иное, как плата за полученные благодеяния {107* E la natura degli uomini è cosi obbligarsi per li beneficii che essi fanno, corne per quelli che essi ticevano (Il Principe. Гл. 10). Gli uomini quando hanno bene da che credono aver maie, si obbligano più beneficatore loro26)(Там же. Гл. 9).}. Любовь, говорит Макиавелли, есть связь, обусловленная чувством благодарности; и эта связь может быть порвана любым соображением личной пользы {108* Там же. Гл. 17.}. Но как скоро любовь есть лишь плата за добро, лишь отражение впечатлений, полученных извне, то чувство это должно быть крайне непостоянным и держаться в людях, лишь пока они испытывают те приятные ощущения, которыми оно было вызвано. "Покаты оказываешь людям добро, -- говорит Макиавелли, -- они всецело преданы тебе, предлагают свой кров, свое имущество, свою жизнь, своих сыновей, но лишь пока ты в этом не нуждаешься; но стоит тебе только потребовать этих благ, и они отворачиваются от тебя" {109* Там же.}.

3. ПЕРЕВОСПИТАНИЕ ЧЕЛОВЕКА В ГОСУДАРСТВЕ

Цель государства -- общее благо; люди же, которыми только и держится это государство, -- узкие эгоисты, умеющие действовать только под напором своекорыстных влечений. Как же, спрашивается, теперь могут эти эгоисты, соединившись в государство, отказаться от исключительного преследования своих личных интересов и сделаться носителями общего блага?

Макиавелли не избегает этого вопроса. Напротив, он постоянно имеет в виду несоответствие между природою людей и обязанностями, которые возлагает на них жизнь в государстве. Все его политическое учение есть не что иное, как ряд правил, имеющих целью указание тех средств, с помощью которых это несоответствие может быть сглажено. И средства эти заключаются в обуздании своекорыстных влечений людей и в привитии гражданам нравственных качеств, которые сделали бы их способными служить общему благу. Но возможно ли обуздать своекорыстные влечения людей и заставить их действовать на благо общее?

Мы знаем из предыдущего, что влечения людей возбуждаются внешними впечатлениями. Эти впечатления, воздействуя на человека, не встречают с его стороны никакого отпора. Кто знаком с влечениями человека и теми внешними мотивами, которыми они возбуждаются, тот может заставить человека действовать так, а не иначе. Мы сравнили выше человеческие влечения с клавишами музыкального инструмента: посвященный в устройство этих клавишей может, ударяя по ним, издавать любые звуки. Когда люди предоставлены самим себе и мотивами их деятельности служат влечения, возбуждаемые случайными обстоятельствами, тогда деятельность их лишена всякого смысла: страсти людей, ничем не сдержанные, бросают их из стороны в сторону. Люди действуют хорошо лишь тогда, когда их влечения сдерживаются и направляются разумной силой; там же, где влечения людей ничем не обузданы, люди бессильны и деятельность их бесплодна. "Дела людей, -- говорит Макиавелли, -- никогда не достигли бы такой высоты, если бы люди не были принуждены к тому необходимостью" {110* Discorsi. Кн. III. Гл. 12.}. Люди действуют в силу необходимости или по свободному выбору; и мы видим большую добродетель там, где выбор имеет наименее места {111* Там же. Кн. I. Гл. 1.}. Люди не иначе делают добро, как в силу необходимости; там, где им предоставлен свободный выбор и свобода их ни в чем не стеснена, там возникают замешательство и беспорядок {112* Там же. Кн. I. Гл. 3.}.

Этой стороной человеческой природы и должны воспользоваться основатели и организаторы государства. Они должны устроить государственную жизнь таким образом, чтобы внешняя сила воздействовала на людей и заставляла их действовать лишь в направлении, полезном общежитию. Эта сила, ввиду крайней впечатлительности и неустойчивости человеческой природы, должна быть, во-первых, силою принудительной, во-вторых, постоянно воздействующей на людей. Она должна быть мечом Дамокла, висящим над головами граждан и напоминающим им об их обязанностях. Очевидно, что такой силой не обладает ни школа, ни церковь. Как бы хороши ни были правила, которые прививает человеку воспитание, они не в состоянии развить в человеке нравственной устойчивости: сталкиваясь с соблазнами жизни, поддаваясь влиянию новой среды, человек изменяет правилам, вложенным в него воспитанием {113* Там же. Кн. I. Гл. 42.}. Но и религия, пока она действует на людей путем проповеди, бессильна обуздать страсти людей. Лишь когда она является политическим орудием в руках государства {114* Там же. Кн. I. Гл. 11--13.} или когда она говорит устами вооруженного пророка {115* Il Principe. Гл. 6.}, она перестает быть гласом вопиющих в пустыне. Но вооруженные пророки и религия, опирающаяся на авторитет государства, сильны не своим словом, а тем мечом, которым наделило их государство.

Сила, долженствующая обуздать страсти людей и воспитать в них гражданские добродетели, может заключаться, по воззрению Макиавелли, лишь в условиях государственной жизни. Только эти условия, среди которых постоянно вращается гражданин, и которые действуют на него с неотразимой силой, могут заставить его отказаться от исключительного преследования своих личных интересов. Только государство обладает авторитетом, способным сдержать страсти людей и направить их влечения на благую цель.

Своекорыстные влечения людей коренятся в самой природе человека, изменять которую не в состоянии ни законы, ни учреждения. Государство не в силах вложить в людей качества, которые не даны природой; оно бессильно переродить людей и обратить эгоистов в бескорыстных, самоотверженных служителей общего блага. Государству, нуждающемуся в гражданах, способных исполнять общественные обязанности, ничего другого не остается, как считаться с этими влечениями и воспользоваться ими в своих интересах, т. е. предупреждать и пресекать вредные последствия этих влечений и направлять их на благую цель. Влечения людей сами по себе не вредны: они делаются таковыми лишь тогда, когда им дается полный простор, и когда их не направляет и не регулирует разумная сила, сознательно стремящаяся к благой цели {116* См. с. 81 и примеч. 110*--112*.}. Одно и то же влечение является то рычагом для великих гражданских подвигов, то источником безрассудных и гибельных поступков. Задача государства в борьбе с человеческими влечениями -- сдерживать эти влечения, где они могут иметь лишь вредные последствия, и давать им волю там, где они могут служить стимулом плодотворной деятельности.

Главные влечения, с которыми приходится бороться государству -- корыстолюбие и властолюбие.

Корыстолюбивые влечения людей вредны всякому общежитию. Государство должно поэтому препятствовать развитию этих влечений и с этой целью делать их беспредметными. И средство к тому -- законы, установляющие равномерное распределение имуществ и препятствующие накоплению материальных богатств в руках немногих {117* Il quale disordine nelle repubbliche ha causato di moite rovine; perché quelli cittadini che immeritamente si veggono sprezzare, e conoscono che e' ne sono cagione i tempi facili e non pericolosi, s'ingegnano di turbargli, movando nuove guerre in pergiudizio della repubblica. E pensando quali potessino essere i rimedi, ce ne trovo due: l'uno mantemere cittadini poveri, acciochè con le ricchezze senza virtù non potessino corrompere ne loro ne altri (Discorsi. Кн. III. Гл. 16). Noi abbiamo ragionato atrove, corne la più util cosa che si ordini in un viver libero è che si mantenghino i cittadini poveri. E benchè in Roma non apparisca quale ordine fusse quello che facesse questo effetto, avendo, massime, la legge agraria avuta tanta oppugnazione; nondimeno per esperienza si vidde, che dopo quattrocento anni che Roma era stata edificata, Vera una grandissima povertà; ne si puô credere che altro ordine maggiore facesse questo effetto, che vedere comeper la povertà non t'era impedita la via a qualunque grado ad a qualunque onore, e come s'andava a trovare la virtu in qualunque casa l'abitasse... Dove si vede due cose notabilissimi: l'una la povertà, e come vi stavano dentro contenti, e come bastava a quelli cittadini trarre della guerra onore, e l'utile tutto lasciavano al pubblico. Perché, s'egli avessero pensato d'arrichire della guerra, gli sarebbe dato роса briga, che i suoi campi fussino stati guasti. L'altra è, considerare la generosità dell'animo di quelli cittadini, i quali preposti ad uno esercito, saliva la grandezza dell'animo loro sopra ogni principe; non stimarano i re, non le repubbliche; non gli sbigottiva ne spaventara cosa alcuna; e tornati dipoi privati, diventavano parchi, umili, curatori délie piccole facultà loro, ub-bidienti ai magistrati, reverenti alli loro maggiori: talchè pare impossibile che uno medesimo animo patisca tanta mutazione. Duro questa povertà ancora insino ai tempi di Paulo Emilio, che furono quasi gli ultimi felici tempi di quella Repubblica, dove un cittadino che col trionfo suo arrichî Roma, nondimeno mantenne povero se. Ecotanto si stimara ancora la povertà, che Paulo nell'onorare chi s'era portato bene nella guerra, donô a un suo genero una tazza d'ariento, il quale fu il primo ariento che fusse nella sua casa. E potrebbesi con un lungo parlare mostrare quali migliori frutti produca la povertà che la richezza e come l'una ha onorato le città, le provincie, le sette; e l'atra l'ha rovinate; se questa materia non fusse stata moite volte da altri uomini celebrata (Discorsi. Кн. III. Гл. 25). Le repubbliche bene ordinate hanno a tenere ricco il pubblico, e il loro cittadini poveri (Там же. Кн. I. Гл. 37). Sparta, come ho detto, essendo governata da un Re e da uno stretto Senato, potette mantenersi cosi lungo tempo, perché essendo in Sparta pochi abitatori, ed avendo tolta la via a chi vi venisse ad abitare, ad avendo prese le leggi di Licurgo con riputazione, le quali osservando, levavano via tutte le cagioni de' tumulti, poterono vivere uniti lungo tempo: per chè Licurgo con le sue leggi dece in Sparta più equalità di sostanze, e meno equalità di grado; perché quivi era una eguale povertà, ed i plebei erano manco ambiziosi; perché i gradi della città si distendevano in pochi cittadini, ed erano tenuti discosto dalla plèbe, ne gli nobili col trattargli maie dettero mai loro desiderio di aver gli27) (Там же. Кн. I. Гл. 6).}.

Властолюбие, по воззрению Макиавелли, -- главный источник тирании, и нельзя назвать то государство благоустроенным, которое дает широкий простор властолюбию отдельных граждан. С другой стороны, величайшие гражданские подвиги совершаются людьми не из бескорыстного служения общему благу, а из жажды власти. Великие основатели и реформаторы государств были и великими властолюбцами; и если бы их служение государству не сулило бы им земных благ, не удовлетворяло бы их тщеславие, они никогда не совершили бы славных деяний, которые сделали их имена бессмертными. Считать властолюбцев безусловно вредными людьми -- значит отрицать заслуги Моисея, Тезея, Кира, Александра. Мало того: ни одно государство не может существовать без сильных людей, обязанных высоким положением в обществе своей жажде власти. "Республика, -- говорит Макиавелли, -- не может существовать без сильных людей и не может быть управляема. С другой же стороны, авторитет отдельных граждан -- источник тирании. Необходимо поэтому наделять граждан лишь таким авторитетом, который был бы полезен, а не вреден городу и его свободе" {118* Discorsi. Кн. III. Гл. 28.}.

Чей же авторитет полезен, и чей -- вреден?

Люди стремятся к власти не ради власти. То, что делает властолюбие вредным, -- это те своекорыстные влечения, ради которых люди ищут власти. Поэтому вредны те властолюбцы, которые живут в обстановке, благоприятствующей развитию этих влечений. А в такой обстановке живут люди, обладающие материальными богатствами. Богатство обеспечивает людям досуг, позволяющий им жить праздно. Праздность же расслабляет человека и дает перевес животной стороне его природы. Не находя в своей обстановке принуждения к труду, человек предается разгулу и находит удовольствие лишь в такой жизни, которая лелеет его тело и не заставляет его напрягать умственные силы. Изнеженное тело, отупевший ум лишают человека способности подчинять рассудку свои страсти и сдерживать их силою воли. Живя в довольстве, не зная лишений, он не понимает чужих страданий: служение на пользу других ему не по силам. Если такой человек ищет власти, то лишь для того, чтобы дать больший простор своим страстям, жить на чужой счет, высасывать соки у своих подвластных и ими насыщать свою утробу. Властолюбие богатых людей, имеющее такие мотивы, не может быть полезно государству. Бедность, по Макиавелли, -- самое действительное воспитательное средство: она не дает развиться тем дурным страстям, ради которых люди ищут власти. Уничтожить богатство отдельных лиц -- значит уничтожить источник вредных общежитию властолюбивых влечений. Средство против властолюбцев, говорит Макиавелли, -- содержать людей в бедности, дабы они своим богатством без добродетели не портили ни себя, ни других {119* Там же. Кн. III. Гл. 16. L'altra cagione è, che quelle repubbliche dove si è mantenuto il vivere politico ed incorotto, non sopportano che alcuno loro cittadino ne sia, ne viva ad uso di gentiluomo: anzi mantengono infra loro una pari equalità ed a quelli signori e gentiluomi che sono in quella provincia sono inimicissimi; e se per caso alcuni porvengono loro nelle mani, corne principi di corrutella e cogione di ogni scandalo, gli ammazzano. E per chiarire questo nome di gentiluomini quale e' sia dico cre gentiluomini sono chiamati quelli che ociosi vivono de provenu délie loro posessioni abbondantemente, senza avère alcuna cura о di coltivare, о di alcuna altra necessaria fatica a vivere. Questi tali sono perniciosi in ogni repubblica ed in ogni provincia; ma più perniciosi sono quelli che, oltre aile predette fortune, comandono a castella, ed hanno sudditi che ubbidiscono a loro. Di questi due sorti di uomini ne sono pieni il regno di Napoli, terra di Roma, la Romagna e la Lombardia. Di qui nasce che in quelle provincie non è mai stata alcuna repubblica, ne alcuno vivere politico; perché tali generazioni di uomini sono al tutto nemici di ogni civiltà. Ed a volere in provincia fatte in simil modo introduire una repubblica, non sarebbe possibile; ma a voler e riordinare, se alcuno ne fusse arbitro, non arebbe altra via che farvi un regno (Там же. Кн. I. Гл. 55). Prima perché a volere che un cittadino possa offende-re e pigliarsi autorità istraordinaria, conviene qu'egli abbia moite qualité le quali in una repubblica non corrotta non puo mai avère: perché gli bisogna essere ricchissimo, ed avère assai aderenti e portigiani, i quali non puô avère, dove le leggi si osservano28) (Там же. Кн. I. Гл. 34). См. также места, приведенные в примеч. 117*, в особенности из "Discourse". Кн. III. Гл. 25.}. Но не только материальное богатство, но и всякое другое благо, выпавшее случайно на долю человека, а не добытое им собственными усилиями, развивает в нем влечения, вредные общежитию. Человек, занимающий высокое общественное положение не по заслугам, а обязанный своим положением случайным обстоятельствам, никогда не может отправлять возложенных на него обязанностей, как того требуют интересы целого. Человек, который пользуется властью, случайно перешедшей в его руки, привыкает смотреть на нее как на благоприобретенную собственность, которою он может распоряжаться по произволу. Он видит в ней целый ряд прав, но не признает связанных с нею обязанностей. Он смотрит на себя как на отмеченного природою человека: он становится надменным и высокомерным. Достигнув власти без труда, он и не признает необходимости трудиться на пользу других. Он предается наслаждениям, и страсть к наслаждениям все растет в нем и вместе с нею стремление расширять свою власть, прочищать себе новые пути к новым наслаждениям. Властолюбивые влечения таких людей, по воззрению Макиавелли, безусловно вредны; и задача государства -- устранять условия, которые являются источником таких влечений {120* Digcorsi. Кн. I. Гл. 2, 20, 24; см. ниже примеч. 121.}. Государство должно быть устроено таким образом, чтобы общественные власти покоились лишь в руках людей, которые своими заслугами успели доказать свою способность к государственному служению. Власть, порученная им, не должна быть случайным подарком, но наградою за оказанные государству услуги. И человек, который приобрел власть ценою долговременного и добросовестного служения, будет пользоваться ею не для удовлетворения своекорыстных целей, а в интересах того общества, которое поручило ему эту власть во внимание к заслугам. Жизнь, посвященная общественному служению, воспитала в нем любовь к труду, обуздала похоти плоти, развила более благородные стремления. Властолюбие такого человека не вредно обществу: не удовлетворяясь своим положением, он не уступает напору низких страстей: им двигает жажда деятельности, его соблазняют тот почет, те награды, то всеобщее уважение, которые выпадают на долю достойных слуг государства {121* Е la ragione è questa, che nessuna repubblica bene ordinata, non mai cancellò i demeriti con gli meriti de suoi cittadini; ma a vando ordinati i premii ad una buona opéra e le pêne ad una cattiva, ed avendo premiato uno per aver bene operato, se quel medesimo opéra dipoi maie, lo gastiga, senza avère riguardo alcuno aile suebuone Opere. E quando questi ordini sono bene osservati, una città vive libéra molto tempo; altrimenti, sempre rovinerà presto. Perché, se ad un cittadino che abbia fatto qualche egregia opéra per la città si aggiunge, oltre alla riputazione che quella cosa gli arreca, una audacia e confidenza di potere. senza temer pena, fare qualche opéra non buona, diventerà in brieve tempo tanto insolente, che si risolverà ogni civiità. E ben necessario, volendo che sia temuta la pena per le triste Opere, osservare i premii per le buone; come si vede che fece Roma. E benchè una repubblica sia povera, e possa dare poco, debbe di quel poco non asternersi; perché sempre ogni piccolo dono, dato ad alcuno per ricompenso di bene ancora che grande, sarà stimato, da chi lo riceve, onorevole e grandissimo (Discorsi. Кн. I. Гл. 24). Il vivere libero propone onori e premii, medianti alcune oneste e determinate cagioni e fuori di quelle non prenia n? onora alcuno (Там же. Кн. I. Гл. 16). См.: там же. Кн. III. Гл. 28; кн. I. Гл. 20. Vera cosa è che alcune divisioni nuocono alla repubblica, ed alcune giovano: quelle nuocono, che sono dalle sètte e da' pertigiani accompagnate; quelle giovano, che senza sètte e senza partigiani si mantegnono. Non potendo adunque provvedere uno fondatore di una repubblica, che non sieno inimicizie in quella, ha da provedere almeno che non vi sieno sètte: e per cio è da sapere, come in fue modi acquistano riputazione i cittadini nelle città, о per vie pubbliche, о per modi privati. Publicamente s'acquista, vincendo una giornata, acqui-stando una terra, facendo una legazione con sollecitudine e con prudenza, consigliando la repubblica saviamente e felicemente; per modi privati si acquista, beneficiando questo e quell' altro cittadino, difendendolo da' magistrati, sovvenendolo di danari, tirandolo immeritamente algi onori, e con giuochi e doni pubblici gratificandosi la plèbe. Da questo modo di procedere nascono le sétte ed i partigiani; e quanto questa riputazione cosi guadagnata offende, tanto quella giova, quando ella non è con le sette mescolata; perché l'e fondata sopra un bene commune, non sopra un bene privato. E benchè ancora dai cittadini cosi fatti non si possa per alcuno modo provvedere che no vi sieno odii grandissimi; non di meno, non avendo partigiani, che per utilità proprià gli seguitino, non possono alla repubblica nuocere, anzi conviene che giovino; perché è necessario per vincere le loro prove, si voltino ail' esaltazione di quella e particolaramente osservino l'uno l'altro, acciochè i termini civili non si trapassino29) (Storie Florentine. Кн. VII, § 1).}.

Не всякий достигнувший власти собственными усилиями добился ее законными путями. Немало встречается общественных деятелей, которые не пренебрегали никакими средствами, чтобы достигнуть почестей и влияния. Незаконными путями достигают власти, по Макиавелли, те, которые не гнушаются давать взятки власть имущим, обещаниями и подарками вербуют себе приверженцев и составляют себе партию людей, которые из личных мотивов помогают своему вождю захватить в свои руки власть, дабы впоследствии поделиться с ним добычею. Средства, к которым прибегают эти властолюбцы, уже указывают на цели, ради которых они ищут власти. Боясь прямой дороги, тяготясь усилиями, которые налагает на человека честное общественное служение, они, раз достигнув власти, будут пользоваться ею так же беззастенчиво, как и добивались ее. Успех, выпавший им на долю так легко, ободрит их идти по раз избранному пути. И если они, стремясь к власти, пренебрегали трудом и общественным служением, то, завладев желанным благом, они будут иметь еще менее побуждений к пользованию своею властью в интересах целого. Макиавелли неоднократно настаивает на том, чтобы таким людям был закрыт путь к возвышению. Это, по его мнению, самое действенное средство уничтожения властолюбивых влечений, вредных общежитию, ибо как скоро люди, прибегающие к насилию и обману, будут знать, что их усилия напрасны, и что государство гнушается их услугами, то они сумеют заглушить в себе стремление к власти, сделавшееся беспредметным {122* E per discorrere questa cosa più particolarmente, dico che una repubblica senza cittadini riputati non può stare, ne può governarsi in alcun modo bene. Dali' altro canto, la riputazione de cittadini è cagione della tirannide délie repubbliche. E volendo regolare questa cosa bisogna talmente ordinarsi, che i cittadini sieno riputati di riputazione che giovi, e non nuoca alla città ed alla libertà di quella. E pero si debbe esaminare i modi con a quali ei pigliano blici sono: quando uno, consigliando bene, e operando meglio in benefizio commune, acquista riputazione. A questo onore si debbe aprire la via ai cittadini, e proporre premii ed ai consigli ed ail' Opere, talchè se n'abbino ad onorare e satisfare. E quando queste riputazioni prese per queste vie siano schiette e semplici, non sanno mai pericolose: ma quando le sono prese per vie private, che è altro modo preallegato, sono pericolosissime ed in tutto nocive. Le vie private sono, facendo beneficio a questo ed ad quell' altro privato, con prestargli danari, maritargli le figliuole difendendolo dai magistrati, e facendogli simili privati favori i quali si fanno gli uomini partigiani, e danno animo a che è cosi favorito di poter corrompere il pubblico e sforzar le leggi. Debbe pertanto, una repubblica bene ordinata aprire le vie, come è detto, a chi cerca favori per vie pubbliche e chiuderle a chi li cerca per vie private; come si vide che fece Roma: perche in premio di chi operava bene per il pubblico, ordino i trionfi e tutti gli altri onori che la dava ai suoi cittadini; ed in danno di chi sotto varii colori per vie private cercava di farsi grande ordino l'accusa (Discorsi. Кн. III. Гл. 28). Perché e' nuocono aile repubbliche i magistrati che si fanno e l'autaritati che si danno per vie estraordinare non quelle, che vengono per vie ordinarie30) (Там же. Кн. I. Гл. 34).}.

Но и властолюбие лиц, достигших власти, высокого положения в обществе личными заслугами и могущих похвалиться всеми качествами, которые составляют украшение государственного деятеля, может, при известных обстоятельствах, сделаться гибельным для государства. Человеку, вкусившему раз всю сладость власти, все те выгоды и преимущества, с которыми связано высокое положение в обществе, привыкшему к общественной деятельности и полюбившему ее, трудно возвратиться к частной жизни. Если общество устраняет такого человека от всякого участия в политической деятельности, то оно само воспитывает себе в нем врага и наталкивает его на опасный путь. Оскорбленное честолюбие, неудовлетворенная жажда деятельности заставят его добиваться кривыми путями положения, на которое ему дают право его способности и заслуги. Видя законные пути к такому положению закрытыми, он станет искать незаконных и не остановится ни перед каким средством, чтобы завладеть силою тем, что общество не хотело ему дать добровольно. Из полезного общественного деятеля он превратится в опасного врага государственного порядка и употребит свои силы и способности на деятельность, проникнутую желанием отомстить своим неблагодарным согражданам. Если государство хочет обезопасить себя со стороны властолюбивых влечений имеющих подобные мотивы, то оно должно раскрывать широкий простор всем даровитым и заслуженным гражданам и вознаграждать их заслуги по достоинству. Если все сильные и достойные умы и таланты найдут себе законное приложение, то они не будут искать незаконных путей, и государственному порядку не будет грозить опасность {123* Vedesi, pertando, corne nelle repubbliche è questo disordine, di fare роса stima de' valentuomini ne' tempi quieti. La quai cosa gli fa indegnare in due modi: l'uno per vedersi mancar del grado loro; l'atro per vedersi fare compagni e superiori uomini indegni e di manco sufficienza di loro. Il quale disordine nelle repubbliche ha causato di moite rovine; perché quelli cittadini che immeritamente si veggono sprezzare, e conoscono che e' ne sono cagione i tempi facili e non pericolosi, s' ingegnano di turbargli, movendo nuove guerre in pregiudizio della repubblica. E pen-sando quali potessino essere i rimedi, ce ne trovo due: l'uno, mantenere i cittadini poveri, acciocchè con le ricchezze senza virtù non potessino corrompere ne loro ne altri; l'altro, di ordinarsi in modo alla guerra, che sempre si potesse far guerra, e sempre s' avesse bisogno di cittadini riputati, come fa Roma ne' suoi primi tempi31) (Там же. Кн. III. Гл. 16).}.

Воспитание людей к гражданской жизни не может заключаться в одном пресечении и обуздании вредных общежитию влечений. Быть добродетельным, по Макиавелли, значит не только воздерживаться от зла, но и творить благо {124* Discorsi. Кн. II. Гл. 2 (см. примеч. 132*); Dell' Asino d'Oro. Песнь V. Ст. 34--42.}. Государство, сдерживающее властолюбивые и корыстолюбивые влечения, лишь уготовляет почву, на которой должны возрасти положительные добродетели. Макиавелли требует от благоустроенного государства, чтобы оно не только заглушало в людях вредные общежитию влечения, но и воспитывало в них добродетели, которые наделяли бы их способностью быть достойными служителями общего блага.

В чем же заключаются эти гражданские добродетели? Мы знаем, что цель государства -- общее благо. Все нравственные качества, которыми должны быть вооружены граждане, дабы быть носителями общего блага, и являются, по воззрению Макиавелли, теми гражданскими добродетелями, которые составляют главную основу государства. И деятельная любовь общего блага -- первая из этих добродетелей, из которой вытекают все остальные {125* Credo che il maggiore bene, che si faccia e il più grato a Dio è quello, che si fa alla sua patria (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze). Cosimo: Quali cose cono quelle, che voi vorreste introduire simili ail antiche? Fabrizio: Onorare e premiare le virtù, non dispregiare la povertà, stimare i modi e gli ordini della disciplina militare, constringere i cittadini ad amore l'uno l'atro, a vivere senza sette, a stimare meno il privato che il pubblico32) (Dell arte della guerra. Кн. I). См. также: Storie Florentine. Кн. § 533); Discorsi. Кн. II. Гл. 2; кн. III. Гл. 8.}. Дабы эта добродетель могла развиться в людях, необходим целый ряд условий.

Человек Макиавелли -- крайний материалист. Ему недоступны абстрактные идеи, он неспособен воодушевляться идеальными благами. То, чего он не видит и не осязает, то для него и не существует {126* См. ниже примеч. 162*.}. Общее благо не может быть поэтому для человека предметом служения, пока оно -- идеальная цель, теряющаяся в тумане грядущих времен. Граждане государства, в котором власть покоится в руках одного или немногих и правители эксплуатируют эту власть в своих интересах, граждане такого государства способны лишь любить свой очаг и свое добро; в ближнем они видят или своего личного друга, или своего личного врага, или своего соперника, или своего пособника в погоне за земными благами; понятие общего блага лежит за пределами их умственного и нравственного кругозора. Гражданские добродетели могут, по воззрению Макиавелли, развиться лишь в свободном государстве, ибо лишь в таком государстве общее благо -- не пустозвонная фраза, прикрывающая своекорыстные влечения правителей, не требование немногих избранных умов, а та реальная цель, которой служат все граждане, живущие сознательной общественной жизнью. Общее благо воплощается здесь в целом ряде учреждений. Граждане видят и осязают его. Уже воспитание научает их помнить о гражданских обязанностях и свято соблюдать их; каждый из граждан так или иначе участвует в общественной жизни и по мере сил и уменья служит своему отечеству: интересы общественные -- вместе с тем и его личные интересы. Общественная площадь, на которой обсуждаются государственные дела, общественные зрелища, которые выводят героев и восхваляют их гражданские добродетели, горячие и вдохновенные речи народных вождей, деятельность правителей, которая у всех перед глазами и служит предметом свободного обсуждения, -- все это впечатления, которые ежедневно испытывает гражданин свободного государства, и которые напоминают ему, что кроме личного блага существует еще другое, столь же реальное благо -- благо целого. В таком государстве любовь общего блага выражается в привязанности к родной почве, к тем учреждениям и людям, которые служат этому благу. А лишь к таким чувствам и привязанностям способны люди {127* Nè potrete a questo maie trovare rimedio; perché quelli signori possono fare la loro signoria sicura che hanno pochi nimici, i quali tutti о con la morte о con l'esilio è facile spegnere: ma negli universali odj non si trova mai sicurtà alcuna; perché tu non sai donde ha a nascere il maie; e chi teme di ogni uomo, non si può mai assicurare di persona; e se pure tenti di farlo, ti aggravi nei pericoli, perché quelli che rimangono, si accendono più negli odj, e sono più parati alla vendetta. Che il tempo a consumare i desiderj della libertà non basti, è certissimo; perché s'intende spresso quella essere in una città da coloro riassunta, che mai la gustarono, ma solo per la memoria che ne avevano lasciata i padri loro l'amavano; e perciò, quella ricuperata, con ogni ostinazione e pericolo conservano; e quando mai i padri non l'avessino ricordata, i palagi pubblichi, i luoghi de'magistrati, l'insegne de'liberi ordini la ricordano; le quali cose conviene che sieno con massimo disiderio da'cittadini cognosciute34) (Storie Florentine. Кн. 2, § 34). Ср. также: Discorsi. Кн. II. Гл.35) и примеч. 195*-- 197*.}.

Мы знаем из предыдущего, что любовь, по Макиавелли, есть не что иное, как привязанность, объясняющаяся личными мотивами, не что иное, как плата за полученные благодеяния {128* См. с. 80--81.}. Любовь общего блага может поэтому развиться лишь под сенью такого государственного строя, который не ложится тяжелым бременем на народ, не требует от него одних жертв и услуг, а наделяет граждан видимыми и осязательными благами. В стране, в которой государственная власть покоится в руках одного или немногих, в которой неприкосновенность имущества и чести граждан не обеспечена, в такой стране, по воззрению Макиавелли, люди не могут любить государство, которое представляется им враждебной силой, умеющей лишь угнетать и притеснять. Любовь общего блага может окрепнуть лишь в государстве, которое является защитником и покровителем граждан. Гражданин, который может спокойно пользоваться плодами своих трудов, который доверчиво предоставляет защиту своего имущества и своей чести государству и видит в нем верного стража своих интересов, такой гражданин не может не дорожить благами общежития и не видеть в них необходимого условия своего благосостояния. И, проникаясь благодарностью к учреждениям, которые охраняют его очаг, его семью, его добро, к тем общественным деятелям, которые пекутся о его интересах, он научается любить и уважать их как своих естественных защитников и покровителей. И эта любовь является здесь не бескорыстным чувством, а не чем иным, как платою за благодеяния, которыми наделяет его государство {129* Discorsi. Кн. II. Гл. 2 и места, приведенные в примеч. 127*, 198*-- 200*.}.

Любовь общего блага не должна, однако, остаться на степени простого благожелания: она становится добродетелью лишь тогда, когда выражается в деятельном служении на пользу государства {130* Там же. см. также ниже примеч. 132*; Dell' Asino d'Oro. Песнь V. Ст. 34--42.}. Эта деятельная любовь предполагает в людях энергию и мужество. Развитию же этих качеств, по воззрению Макиавелли, всего более способствует экономическая обстановка. Богатство обеспечивает людям досуг, а досуг приучает людей к праздности. Бедность же принуждает людей к труду и развивает в них силу воли и любовь к деятельной жизни {131* 131* См. выше примеч. 117*, 119*; Discorsi. Кн. I. Гл. 1, 3, 6; Кн. III. Гл. 16; Dell' Asino d'Oro. Песнь V. Ст. 32--33.}.

Развитию в людях мужества и энергии способствует и религиозное воспитание. И если эти гражданские добродетели не процветали более в его время, между тем как в античном мире они украшали граждан и являлись источником подвигов, удивлявших мир, то эту перемену, по воззрению Макиавелли, должно приписать влиянию католической Церкви. Если современный ему человек ослаб физически и утратил бодрость духа, то он обязан упадком своих душевных и физических сил религиозному воспитанию нового времени, которое научает людей страдать и унижаться и видеть в презрении к земным благам высшую добродетель {132* Pensando dunque donde posse nascere, che in quelli tempi antichi, i popoli fussero più amatori della libertà che in questi; credo nasca da quella medesima cagione che fa ora gli uomini manco forti: la quale credo sia la diversité della educazione nostra dalla antica, fondata nella diversité della religione mostra la verità e la vera via, ci fa stimare meno l'onore del mondo: onde i gentili stimandolo assai, ed avendo posto in quello il sommo bene, erano nelle azioni loro più feroci... La religione antica, oltre di questo, non beatificava se non gli uomini pieni di mondana gloria: corne erano capitani di eserciti, e principi di repubbliche. La nostra religione ha glorigicato più gli uomini umili e cintemplativi, che gli attivi. Ha dipoi posto il sommo bene nelle umilità, abiezione, nello dispregio délie cose umane: quell' altra lo ponera nella grandezza dello animo, nella fortezza di corpo, ed in tutte le altre cose, atte a fare gli uomini fortissimi. E se la religione nostra richiede che abbi in te fortezza, vuole che tu sia atto a patire pi? che a fare una cosa forte. Questo modo di vivere, adunque, pare che abbi renduto il mondo debole, a datolo in preda agli uomini scelerati; i quali securamente lo possono maneggiare, reggendo corne la université degli uomini, per andare in paradiso pensa più a sopportare le sue battiture che a vendicarle36) (Discorsi. Кн. II. Гл. 2).}.

Мы видели, что любить государство может заставить граждан лишь личный интерес. И только этот личный интерес может, по воззрению Макиавелли, заставить людей служить государству. Государство должно поэтому вознаграждать услуги граждан и обставлять их деятельность такими условиями, которые заставляли бы их искать общественной службы в своих личных интересах. Гражданские добродетели могут, по воззрению Макиавелли, процветать лишь в государстве, которое умеет ценить эти добродетели и вознаграждать их по заслугам {133* Discorsi. Кн. I. Гл. 16, 24, 29; кн. III. Гл. 28.}.

III

Условия, влияющие на государственную жизнь

1. УСЛОВИЯ МЕСТНОСТИ

Макиавелли считает условия местности важным фактором государственной жизни. Они, по его мнению, определяют внешнюю политику государства, влияют на его внутренний строй и воздействуют на нравственный склад народа. Государство, основанное в защищенной природою местности, может развиваться успешнее, чем общежитие, которому приходится тратить свои силы на отражение внешних врагов. Быстрое развитие венецианской республики Макиавелли объясняет ее географическим положением, которое защищало ее от нападения варваров, опустошавших остальную Италию {134* Там же. Кн. I. Гл. 1.}. Но такое географическое положение, ставящее врагам естественные преграды, имеет и важные неудобства: необходимость не заставляет граждан упражняться в военном искусстве, что развивает в них праздность и изнеженность, т. е. качества, в которых Макиавелли видит источник вредных общежитию влечений {135* См. выше с. 85, 93.}. Такое государство прочно лишь, пока остается в своих естественных границах, но стоит ему только переступить их, и все преимущества его географического положения исчезают и обращаются в невыгоды: распространившись за пределы защищенных природою границ, оно раскрывает врагам настежь двери в свою территорию и, сравнявшись в этом отношении с другими государствами, оно далеко отстает от них в способности защищать свою территорию: оно не может выставить надежной военной силы, ибо население его невелико и испорчено праздною жизнью. Такое государство может поэтому существовать, лишь пока остается в своих естественных границах. Но жизнь всего земного, по Макиавелли, заключается в постоянном движении: оно растет или приближается к упадку. И государство не составляет в этом отношении исключения: стремление к расширению -- естественное стремление, присущее всякому здоровому общежитию; как скоро это стремление замерло и государство остановилось в своем развитии, -- оно уже на пути к упадку. Вот почему государство, которому самой природой указаны известные границы, носит в себе зачаток смерти и рано или поздно должно пасть {136* Discorsi. Кн. I. Гл. 1, 6.}.

Плодородие почвы имеет важное значение для государственной жизни. Оно, с одной стороны, влияет на нравственный склад народа, с другой, -- на внешнее могущество государства. Почва, которая вознаграждает труд человека лишь ценою продолжительных и настойчивых усилий, развивает в людях энергию и любовь к труду {137* Там же. Кн. I. Гл. 1.}. Но бедность почвы -- важное препятствие к размножению населения, а густота населения является первым условием внешнего могущества государства, ибо лишь государство с густым населением может выставить войско, способное отражать внешние нападения. Основатели государств должны поэтому избирать плодородные местности и устранять законами неудобства, проистекающие из богатства природы {138* Там же. Кн. I. Гл. 1; Кн. II. Гл. 3.}.

Если условия местности являются такими важными факторами государственной жизни, то руководители государств должны принимать их во внимание и согласовать с ними цели и средства своей политики {139* Там же. Кн. I. Гл. 1, 6; Кн. II. Гл. 3.}. Но они, с другой стороны, не должны безусловно подчиняться им, ибо предоставлять природе полный простор и безропотно признавать над собою ее господство значит заранее отказаться от всякой благоустроенной жизни. Мы знаем, что мир физический, по воззрению Макиавелли, -- не гармонический порядок, а хаос сил, враждующих с человеком {140* См. выше с. 64 и сл.}. Этот мир ничего даром человеку не уступает, и каждая пядь земли, которую отвоевывает себе человек, носит на себе след его пота и крови. Нет, по мнению Макиавелли, на всем земном шаре уголка, который обеспечил бы человеку мирное существование. Человек избегает одного неудобства лишь для того, чтобы очутиться среди обстановки, которая ставит ему новые препятствия, и человеку ничего другого не остается, как из двух зол выбирать меньшее {141* Discorsi. Кн. I. Гл. 6.}. Люди должны отказаться от мысли найти страну, которая удовлетворяла бы всем требованиям общежития, и трудом и энергией создавать условия, которые не уготовила им природа. Они должны избегать лишь таких местностей, невыгоды которых не могут быть устранены, и вступать в борьбу с природою везде, где эта борьба обещает им успех {142* Там же. Кн. I. Гл. 1.}. История Рима показывает, что энергия и мудрость людей в силах побороть препятствия, которые с первого взгляда кажутся непреодолимыми. Римляне жили в стране, которая щедро вознаграждала труд человека, и тем не менее это богатство не изнежило римлян: они и среди счастливых условий сумели развить в себе те гражданские добродетели, которым Рим обязан своим величием {143* Там же. Кн. I. Гл. 1; Кн. II. Гл. 3.}.

2. ИСТОРИЧЕСКОЕ ПРОШЕДШЕЕ

Как бы различны ни были условия жизни, в которых вращается человек, на какой бы ступени исторического развития он ни стоял, всегда и везде природа его остается неизменной. "Люди, -- говорит Макиавелли, -- родятся, живут и умирают по одним и тем же законам {144* Там же. Кн. I. Гл. 11.}. Кто наблюдает прошедшие и настоящие события, тому легко заметить, что во всех городах и у всех народов господствуют и всегда господствовали одни и те же желания и стремления" {145* Там же. Кн. I. Гл. 39.}. Мы знаем из предыдущего, что главным двигателем исторических событий является человек {146* См. выше примеч. 80*.}. Если же природа этого человека остается всегда и везде неизменной, то и все то, что совершается в истории, должно носить на себе один и тот же отпечаток. "В мире, -- говорит Макиавелли, -- происходит все одинаковым образом и в нем везде существовало столько же добра, сколько и зла, но это добро и зло распределяются лишь неодинаковым образом по различным странам" {147* Discorsi. Кн. II. Введение.}. История, по Макиавелли, есть, таким образом, не что иное, как перестановка сил, раз навсегда в мире существующих. Материал, из которого слагается общественная жизнь, остается все тот же. Если же он в различное время дает различные результаты, то это объясняется тем, что он допускает различные комбинации. Политику не приходится поэтому считаться с исторически сложившимся: он может во всякое время разрушить выработанное предшествующими поколениями и строить новое здание с самого основания по стилю, произвольно избранному.

Государственный строй слагается из учреждений, не имеющих корней в прошедшем, но держащихся исключительно теми потребностями, которыми они были вызваны. Обычай не имеет места в образовании форм общежития; и нет таких условий, которые с естественной необходимостью и независимо от воли людей порождали бы известные неотразимые последствия. Макиавелли не знает учреждений, которые нельзя было бы объяснить разумной причиной: все явления государственной жизни -- искусственные и целесообразные учреждения; они созданы людьми в сознании своих потребностей и держатся только этими потребностями. Если поэтому потребность, ради которой люди создали известное учреждение, исчезла, то этим самым пресечен тот корень, которым оно питалось и жило {148* Gli uomini sono molto più presi dalle cose presenti; che dalle passati; e quando nelle presenti ei trovano il bene, vi si godono e non cercano altro (Il Principe. Гл. 24). Ne credino, che sia vero che gli uomini facilmente ritornino al modo del vivere aecchio e consueto: perché questo si verificia quando il vivere vecchio piacesse più del nuovo; ma quando e' piace meno non si torna se non forzato37) (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze).}.

Как люди не способны стремиться к идеальным целям {149* См. выше, с. 91.}, так точно они не умеют сохранять привязанность к старым учреждениям, теряющимся в тумане отживших веков. Прошедшее не освящает для них учреждений и не вырабатывает преданий и исторических идеалов. Люди не умеют уважать древние учреждения только потому, что с ними связаны дорогие воспоминания {150* E se straordinarii vizi non lo (т. е. наследственного князя) fanno odiare. è ragionevole che naturalmente siaben voluto da' suoi, e nell' antichità e continuazione del dominio sono spente le memorie e le cagioni délie inovazioni; perché sempre una mutazione lascia lo addentellato per la edificazione del l'altra3S) (Il Principe. Гл. 2).}.

Историческое прошедшее, по воззрению Макиавелли, имеет значение лишь настолько, насколько оно живо в людях в форме известных привязанностей и привычек ума. Общественный строй, среди которого люди прожили известное время, влияет на их образ жизни и на их частную обстановку. Они привыкают к этой обстановке, и если она не противоречит их более настоятельным потребностям и обеспечивает им мирное существование, то они привязываются к ней и держатся ее. Вот эти-то привычки и привязанности и являются, по воззрению Макиавелли, теми следами исторического прошедшего, с которыми приходится считаться политику {151* Е a possedergli securamente basta aver spenta la linea del principe cje li dominava; perché nelle altre cose matenendosi loro le condizioni vecchie, e non vi essendo disformità di costumi gli uomini si vivono quietamente (Там же. Гл. 3). Perché gli uomini usi a vivere in un modo, non lo vogliono variare; e tanto più veggiendo il maie in viso, ma avendo ad essere loro mostro per conjetture39) (Discorsi. Кн. I. Гл. 18).}.

Но эти привязанности не пускают глубоких корней в человеке, и причина тому -- крайняя впечатлительность и неустойчивость человеческой природы. Как история проходит для человечества бесследно, так и отдельный человек не имеет прошедшего. Он живет только настоящим: прошедшее не развивает в нем склада мыслей и чувств, которые могли бы устоять против испытываемых им внешних впечатлений и оставались бы неизменными среди изменчивости внешней обстановки. Привязанность к учреждениям держится в людях, пока существуют эти учреждения, но стоит только разрушить эти учреждения, и привязанность к ним исчезает {152* Qualunque diventa principe о d'una città о d'uno stato e tanto più quando i fondamenti suoi fussino deboli e non si vogla о per via di regno о di repubblica alla vira civile, il megliore rimedio che egli abbia a tenere quel principato, è, sendo egli nuove principe fare ogni cosa di nuovo in quello stato: come è nelle citta fare nuovi governi con nuovi nomini; fare i poveri ricchi, come fece David quando ei diventò Re: qui esurientes implevit bonis, et divites dimisit inanes; edificare oltra di questo nuove città, disfarre délie fate, cambiare gli abitatori da un luogo ad un altro40) (Discorsi. Кн. I. Гл. 26).}.

Реформатору, заменяющему старый строй новым, не приходится, следовательно, смущаться древностью известных учреждений, ибо эта древность сама по себе никаких связей не выработала. Он должен только обращать внимание на привычки и привязанности людей, сложившиеся под влиянием этих учреждений, а главное, исследовать, какие интересы людей затрагиваются разрушением старого строя {153* Talchè si vede certo, che di quel che si die un populo circa la mala о buona dispozion sua, si debe tenere non gran conto, quando tu sia ordinato in modo da poterlo mantenere, s'egli è ben disposto s'egli è mal disposto da potere provvedere che non ti offenda. Questo s'intende per quelle maie disposizioni che hanno i popoli, nate da qualunque altra cagione, che о per avère perduto la libertà, о il loro principe stato amato da loro, e che ancora sia vivo, perché le mae disposizioni che nascono da queste cagioni sono sopra ogni cosa formidabili, e che hanno bisogno di grandi rimedi a frenarle: l'altre sue indisposizioni fieno facili, quando ci non abbia capei a che refuggire (Там же. Кн. I. Гл. 57). Perché quello stato che si muta, nacque con violenza о non; eperchè quando e'nasce con violenza, conviene nasca con ingiuria di molti, è necessario poi, nella rovina sua, che gli ingiurati si vogliono vendicare; e da questo desiderio di vendetta nasce il sangue e la morte degli uomini41) (Там же. Кн. III. Гл. 7).}. Кроме того, так как люди дорожат более внешностью, чем действительностью {154* См. примеч. 165*.}, то реформатор должен сохранять внешнюю оболочку учреждений и не разрушать внешних форм, к которым пригляделись люди {155* Colui che desedera о che vuole riformare uno stato d'una città, a volere che sia sccetto, e poterlo con satisfazione di ciascuno martenere, è necessitato a ritenere l'ombra almanco de'modi antichi; accio che a'popoli non paia avère mutato ordine, ancora che in fatto gli ordini nuovi fussero al tutto alieni di passate42) (Там же. Кн. I. Гл. 25).}.

IV

Народ

Хотя страсти и влечения у всех людей и во все времена одинаковы {156* См. выше, с. 96.}, они тем не менее проявляются различно, по различию тех общественных условий, среди которых люди вращаются. Дабы познакомиться с природою отдельных общественных элементов, недостаточно изучить природу человека вообще, а необходимо и проследить, какое направление получают страсти и влечения людей, как скоро люди выступают на поприще общественной деятельности и являются или самостоятельными государственными деятелями, или членами той или другой общественной группы.

Начнем с народа.

Под народом Макиавелли понимает трудящийся люд, состоящий из граждан, которые ни богатством, ни общественным положением не возвышаются над общим уровнем. Рассуждая о достоинствах и недостатках народа, Макиавелли говорит о совокупности граждан как о целом, играющих активную роль в государственной жизни не иначе как выступая замкнутой толпой.

Дурные качества человеческой природы -- крайняя подвижность и неустойчивость -- не могут так резко выступать у народа благодаря тому, что он -- сложное целое, движения которого тормозят его отдельные составные части, -- люди, держащиеся различных воззрений и имеющие неодинаковые стремления. Народ, действуя в совокупности, может выставлять лишь такие требования, которые общи всем гражданам: отдельные противоречащие друг другу воззрения и стремления должны слиться в общее желание, прежде чем сделаться мотивом деятельности народа как целого. Вот почему Макиавелли считает народ неспособным к быстрым решениям и движениям {157* Le repubbliche avère il moto loro tardo, fàra che le porrano sempre più a risolversi, che il principe e per questo porrano più e rompere la fede di lui43) (Discorsi. Кн. I. Гл. 59).}.

Требования, с которыми выступает народ, обусловливаются не своекорыстными влечениями и прихотями отдельных граждан, которые слишком противоречат друг другу и развитию которых, кроме того, препятствует экономическая обстановка народа, а лишь интересами, общими всем гражданам, составляющим народ. Эти интересы -- безопасность и неприкосновенность имущества и чести. Только ради защиты этих интересов народ выходит из своей пассивной роли, и его желания удовлетворены, как скоро ему обеспечена неприкосновенность его имущества и чести {158* Discorsi. Кн. I. Гл. 57. См. также примеч. 162*. I desiderii de'popoli liberi, rade volte sono perniziosi alla libertà, perché e' nascono о da essere oppressi, о da suspizione di avère a essere oppressi (Там же. Кн. I. Гл. 4). Dico ch'ei debbe esaminare prima quello che il popolo desidera, e troverà sempre ch'ei desidera due cose: l'una vendicarsi contro a coloro che sono cagione che sia servo; l'altra di riavere la sua libertà... Ma quanto all'altro popolare desiderio di riavere la sua licertà, non potendo il principe satisfargli, debbe esaminare quali cagioni sono quelle che gli fanno desiderare d'essere liberi; e troverà che una piccola parte di loro desidera d'essere livera per comandare; mai tutti gli altri che sono infiniti de-siderano la libertà per viveresecuri (Там же. Кн. 1.Гл. 16). Altreaquesto non si può con onestà satisfare a' grandi, e senza ingiuria d'altri; ma sibbene al popolo: perché quello del popolo è più onesto fine che quel de' grandi, volendo questi opprimere, e quello non essere oppresso (Il Principe. Гл. 9). E qualunque volta alla université degli uomini non si taglie ne robba, ne onore, vivono contenti44) (Там же. Гл. 19).}.

Этими двумя отличительными качествами народа -- его неспособностью к быстрым решениям и движениям, с одной стороны, и скромностью и ограниченностью его желаний, с другой, -- Макиавелли объясняет все его достоинства и недостатки.

Народ, будучи неспособен к быстрым решениям и движениям, дорожа благами, которые нуждаются прежде всего в прочном государственном порядке, народ, по самой природе своей, отличается постоянством и служит самым надежным хранителем законного порядка. Этот порядок -- необходимое условие народного благосостояния; и где ему грозит опасность, там грозит опасность и тем благам, которыми всего более дорожит народ. Нарушение законного порядка, если только он охраняет имущество и честь граждан, никогда не может быть делом народа, который желает лишь одного -- жить мирно и не быть угнетенным. Народ живет не столько рассудком, сколько чувствами. Он держится известных учреждений не потому, что считает их целесообразными, а скорее потому, что пригляделся и привык к ним. Народ трудно убедить в необходимости преобразований: он не умеет дорожить благами, которые сулят ему выгоды лишь в будущем, как бы соблазнительны эти выгоды ни были {159* Perché li assai uomini non si accordano mai ad una legge nuova che riguardi uno nuovo ordine nella città, se non è mostro loro da una nécessita che bisogni farlo (Discorsi. Кн. I. Гл. 2). E veramente, ma non fu alcuno ordinatore di leggi straordinare in uno popolo, che non ricorresse a Dio; perché altrimente non sarebbero accettate: perché sono molto bene conosciuti da uno prudente, i quali non hanno in se ragioni evidenti da potergli persuadere ad altri (Там же. Кн. I. Гл. 11)... Incrudelità degli uomini, i quali non credano in verità una cosa nuova, se non ne veggono nata esperienza ferma45) (Il Principe. Гл. 6).}. Народ по самой природе своей консервативен {160* I popoli sono tanto superiori nel mantenere le cose ordinate, ch'egli aggiungono senza dubbio alla gloria di coloro che l'ordinano... Vedesi un popolo cominciare ad avère in orrore una cosa e'molti secoli stare in quel-la opinione: il che non si vede in uno principe46) (Discorsi. Кн. I. Гл. 58).}. Властолюбивые влечения, этот главный источник насильственных переворотов, чужды народу, ибо влечения эти для народа беспредметны: масса трудящегося люда за почестями не гоняется и ничего другого от государства не требует, кроме мира и спокойствия {161* E senza dubbio, se si considéra il fine de'nobili e delli ignobili, si vedrà in quelli desiderio grande di dominare, ed in questi solo desiderio di non essere dominati; e, per conseguente, maggiore volontà di vivere liberi, potendo meno sperare d'usurparla che non possono li grandi: talchè essendo i popolani proposti a guardia d'una libertà, è ragionevole ne abbino più cura, e non la potendo occupare loro, non permettino che altri la occupi47) (Там же. Кн. I. Гл. 5).}.

Народ, как мы сказали выше, вмешивается в активную политическую жизнь лишь ради защиты неприкосновенности имущества и чести, т. е. интересов, которые дороги всем гражданам в одинаковой степени; другими словами, мотивами его политической деятельности служит не частное, а общее благо. Если народ и не обладает проницательностью и дальновидностью, то он может похвалиться здоровым чутьем, которое позволяет ему отличать полезное от вредного, его суждение определяется лишь интересами общего блага и не затемняется теми своекорыстными стремлениями, которые в большинстве случаев определяют суждения сильных людей {162* Ma quanto alla prudenza ed alla stabilità, dico, corne uno popolo è più prudente, più stabile e di miglor giudicio che un principe. E non senza cagione si assomiglia la voce d'un popolo a quella di Dio: perché si vede una oppinione universale fare effetti meravigliosi ne' pronostichi suoi: talchè pare che per occulta virtà ei prevegga il suo maie e il suo bene (Discorsi. Кн. I. Гл. 58). E li popoli, corne dice Tulio, benchè siano ig-noranti, sono capaci della verità4S) (Там же. Кн. I. Гл. 4).}. Поэтому Макиавелли и считает народ всего более способным к выбору должностных лиц. Народ не доступен лести: льстить можно лишь отдельным лицам, целый же народ лестью в свою пользу расположить нельзя. Те личные связи и привязанности, которые играют такую важную роль при назначении должностных лиц князем, не имеют места при народных выборах; между народом и служителями государства не могут установиться отношения, обусловливающиеся частными интересами, личными симпатиями и антипатиями. Народ, который не ищет почестей, является самым беспристрастным судьею при раздаче этих почестей и руководствуется при выборе должностных лиц лишь их действительными заслугами и интересами целого {163* Credo ancora, che si possa conchiudere, che mai un uomo prudente non debbe fuggire il giudizio popolare nelle cose particolari, circa le dis-tribuzioni de gradi e délie dignità: perché solo in questo il popolo non si inganna; e se si inganna qualche volta fia si raro, che s'ingannerano più volte i pochi uomini che avessino a fare simili distribuzioni (Там же. Кн. I. Гл. 47). Vedesi ancora, nelle sue elezioni ai magistrati fare di lunga migliore elezione che uno principe; ne mai si persuadera ad un popolo, che sia bene tirare alla degnità uno uomo infâme e di corrotti costumi: il che facilmente e per mille vie si persuade ad un principe49) (Там же. Кн. I. Гл. 58).}.

Но если неподвижностью народа и скромностью его желаний обусловливаются достоинства народа, то ими же объясняются и его недостатки.

Неподвижность народа лишает его способности принимать быстрые и энергические решения. На народ рассчитывать нельзя, где необходимо быстрой и энергической мерой устранить угрожающую государству опасность. Народ не обладает также проницательностью и дальновидностью и не видит опасности, пока она не наступила. Он не способен обозреть положение вещей в целом, спокойно обсудить обстоятельства и предвидеть их последствия {164* Perchè, cosi corne molti non sono atti ad ordinare una cosa, per non conoscere il bene di quella, causato dalle diverse oppinioni che sono fra loro (Там же. Кн. 1.Гл. 9). Edesaminando dondepossaprocederequesto, credo procéda che gli uomini nelle cose generali s'ingannano assai, nelle particolari non tanto50) (Там же. Кн. I. Гл. 47).}.

Отсутствием проницательности объясняется и увлечение народа внешностью. Народ не способен проникать за внешнюю оболочку явлений и понимать их настоящий смысл. Обсуждая то или другое явление, он руководствуется лишь тем внешним впечатлением, которое они на него производят. Народу очень легко импонировать красивым словом, если даже за этим словом не кроется никакого содержания или оно служит лишь для того, чтобы скрыть настоящие намерения оратора. Предприятие, которое производит сильное впечатление своею отважностью, легко может соблазнить толпу, если даже его последствия гибельны для народа {165* La prima, che l'popolo moite volte, ingannato da una falsa immagine di bene, desidera la rovina sua; e se non gli e fatto capace, come quello sia maie, equale sia il bene, da alcuno in chi esso abbia fede, si pone in le repubbliche infiniti pericoli e danni. E quando la sorte fa che il popolo non abbi fede in alcuno, come qualche volta occorre, sendo stato ingannato per lo addietro о dalle cose о dagli uomini; so viene alla rovina di nécessita. .. Pertanto, considerando quello che facile a quello che è difficile persuadere da un popolo, si può fare questa distinzione: о quel che tu hai a persuadere rappresenta in prima fronte guadagno, о perdita; о veramente pare partito animoso, о ville: quando nelle cose che si mettoo innanzi al popolo, si vede guadagno, ancora che vi sia nascosto sotto perdita; e quando e'paia animoso, ancora che vi sia nascosto sotto la rovina della repubblica, sempre sara facile persuaderlo alla moltitudine: e cosi fia sempre difficile persuadere quelli partiti, dove apparisce о viltà о perdita, ancorachè vi fusse nascosto sotto salute e guadagno (Там же. Кн. I. Гл. 53). Lo universale degli uomini si pasce cosi di quel che pare, come di quello che è, anzi moite volte si muovono più per le cose che paiono, che per quelie che sono51) (Там же. Кн. I. Гл. 25).}.

Народ, на которого производит такое сильное впечатление внешность, и который живет не столько рассудком, сколько чувствами, по необходимости труслив. Его легко застращать энергической и суровой мерой, и он теряет голову, встречаясь лицом к лицу с непредвиденной опасностью {166* Dei quali editti, da prima per coloro contra a chi è venivano, si fu fatto beffe; dipoi, quando si appressi il tempo dello ubbidire, tutti ubbidirono. E Tito Livio dice queste parole: Ex ferocibus universis, singuli metu suo obedientes fuere. E veramente, nono si può mostrare meglio la natura d'una moltitudine è audace nel parlare moite volte contra aile deli-berazioni del loro principe; dipoi como veggono la pena inviso non si fidando l'uno del altro, corrono ad ubbidire52) (Там же. Кн. I. Гл. 57).}.

Народ, как мы знаем из предыдущего, ценит лишь блага, которые видит и осязает. Вот почему он дорожит общественными деятелями, лишь пока испытывает на себе их благодеяния, пока любуется их храбростью и отвагою, пока вкушает плоды их полезной деятельности. Но он забывает об их заслугах и честном служении, как скоро он в них более не нуждается, и платит неблагодарностью за оказанные ему услуги {167* Qualunque legge le cose fatte dalle repubbliche troverà in tutte qualche spezie di ingratitudine a suoi cittadini53) (Там же. Кн. I. Гл. 27); см. также примеч. 169*.}.

Мы сказали выше, что желания народа весьма ограниченны. Но чем скромнее желания народа, тем более он дорожит ими и тем чувствительнее он ко всем нарушениям неприкосновенности его чести и имущества {168* Il Principe. Гл. 17; Discorsi. Кн. I. Гл. 16, 57.}. Он ревностно хранит эти блага и недоверчиво смотрит на людей, которые своим поведением дали ему повод подозревать их в намерении стеснить его свободу. Его подозрение нередко бывает неосновательным и поражает людей, оказавших ему действительные услуги {169* Quanto agli errori per mantenersi libéra, sono, intra gli altri questi di offendere quei cittadini, che la doverebbepremiare, aver sospetto di quelli in cui doverebbe confidare54) (Там же. Кн. I. Гл. 29).}. Обыкновенно неподвижный и тяжелый на подъем, он способен на самые отчаянные поступки, как скоро задеты его имущество и честь, и страшно мстит тем, которые лишают его этих благ {170* Non e meraviglia ancora che î popoli hanno vendetti istraordinarii contra a quelli che gli hanno occupata la libertà (Там же. Кн. II. Гл. 2). Dove, nondimeno, il principe farsi temere in modo, che se non acquista l'amore, e fugga l'odio; perché può molto bene stare insieme essere temuto e non odiato: il che farà sempre che s'ategna dalla robba de suoi cittadini e de suoi sudditi, e dalle donne loro. E quando pure gli bisognasse procedere contro di sangue di qualcuno farlo quando vi sia giustificazione conveniente e causa manifesta: ma sopratutto astenersi dalla robbe d'altri: perché gli uomini dimenticano più presto la morte del padre, che la perdita del partimonio55) (Il Principe. Гл. 17); см.: Discorsi. Кн. I. Гл. 16.}.

V

Дворяне, вельможи, князь

1. ДВОРЯНЕ И ВЕЛЬМОЖИ

Дворяне, по воззрению Макиавелли, безусловно вредный элемент для всякого здорового общежития. Они обставлены условиями, которые развивают в них наиболее опасные общежитию влечения. Они пользуются богатством без добродетели и занимают высокое положение в обществе не по заслугам {171* Discorsi. Кн. I. Гл. 54.}. Они хитрые и ловкие властолюбцы {172* Perché essendo in quelli (т. е. дворянах) più vedere e più astuzia, avanzano sempre tempo per salvarsi, e cercano gradi con quello che sperano che vinca56) (Il Principe. Гл. 9).}, и все их стремление направлено к одному: властвовать над народом, дабы угнетать его {173* Discorsi. Кн. I. Гл. 5; также см. выше примеч. 161*. Notasi adunque, per questo testo, in prima esser nato in Roma questo inconveniente di creare questa tirannide per quelle medesime cagioni, che nas cono la maggiore parte délie tirannidi nelle, città: e questo è da troppo desiderio del popolo d'esser libero, e da troppo desiderio de' nobili di commandare (Там же. Кн. I. Гл. 40). La potenza de Tribuni della plèbe nelle città di Romafu grande, e fu necessaria, perché altrimenti non si sarebbe potuto por freno all'ambizione della Nobilità, la quale arebbe molto tempo innanzi corrota quella Repubblica, che la non si corruppe57) (Там же. Кн. III. Гл. 11).}.

От дворян должно отличать вельмож, т. е. лучших людей и именитых граждан, обязанных высоким положением в обществе своим заслугам и талантам и достигнувших власти собственными усилиями. Их властолюбие не грозит опасностью государству, а, напротив, полезно общежитию, если только они обставлены надлежащими условиями и деятельность их стоит под контролем общества {174* См. с. 84--90 и ниже примеч. 229*.}.

2. КНЯЗЬ

Князь, по воззрению Макиавелли, необходимый элемент во всяком государстве, не исключая и республики. Лишь князь, облеченный неограниченной властью и ничем не стесненный в своей деятельности, способен организовать государство, вновь преобразовать старый государственный порядок, устранить решительной и энергической мерой грозящую государству опасность. Везде, где требуется быстрота и единство действия, власть необходима, столько же в республике, сколько и в княжестве {175* Discorsi. Кн. I. Гл. 9; также см. ниже примеч. 176*; Discorsi. Кн. I. Гл. 17. I principi sono superiori a popoli nelle ordinare leggi, formare vite civili, ordinare statuti et ordininuovi (Там же. Кн. I. Гл. 58). Perché a volergli rinovare a poco a poco conviene che ne sia cagione uno prudente, che veggia questo inconviente assai discosto, e quando e'nàsce (Там же. Кн. I. Гл. 18). E quanto a questi, conviene che nasca о da una legge la quale spesso rivegga il conto agli uomini che sono in quel corpo, о vera-mente da uno uomo buono che nasca fra loro, il quale con gli suoi essempi e con le sue Opere virtuose, faccia il medesino effetto che l'ordine5S) (Там же. Кн. III. Гл. 1).}. Но дабы власть князя была действительно полезной общежитию, необходимо, чтобы носитель ее был человек, одаренный энергией и силою воли. Этими же качествами может обладать лишь человек, который возведен на княжеский престол волею народа или личной энергией и ловкостью добился власти. Если князь и способен организовать государство и руководить им в моменты опасности и общественных кризисов, то ему не по силам поддерживать установленный им строй и управлять общежитием, когда государственная жизнь снова потекла своим нормальным течением. И интересы общежития требуют, чтобы он возвратил власть в руки народа, когда дело переустройства государства окончено или опасность, грозившая государству, миновала {176* Debbe (т. е. князь-организатор) in tanto esser prudente e virtuoso, che quella autorità che si ha presa, non là lasci creditaria ad un altro: perché essendo gli uomini più proni al maie che al bene, potrebbe il suo suc-cessore usare ambiziosamente quello che da lui virtuosamente fusse stato usato. Oltre di questo, se uno e atto ad ordinare, no è la cosa ordinata per durare molto, quando la rimagna sopra le spalle d'uno; ma si bene, quando la rimane aile cura di molti, e che a molti sia il manteneria59) (Там же. Кн. I. Гл. 9). См. также: Там же. Кн. I. Гл. 34 и ниже с. 145.}.

Если, таким образом, деятельность князя, обязанного высоким положением своим заслугам, и бывает иногда полезной государству, а в известных случаях и безусловно необходима, то наследственный князь, по воззрению Макиавелли, не способен руководить здоровым государственным строем {177* Там же. Кн. I. Гл. 9, примеч. 180*. E perché i principi sono di corta vita, conviene che quel regno manchi presto, secondo che manca la virtù d'esso. Donde nasce che i regni i quali dependono solo dalla virtù d'uno uomo, sono poco durabili, perché quella virtù manca con la virtù di quello; e rade volte accade che la sia rinfrescata con la successione, come prudentemente Dante dice: Rede volte risurge per li rami l'umana probitade: e questo vuole quelche la dà, perché da lui si chiami (Там же. Кн. I. Гл. 11). E certamente si può stimare, che se Roma sortiva per terzo suo Re un uomo che non sapesse con le armi renderle la sua riputazione, non arebbe mai poi, о con grandissima difficultà, potuto pigliare piede, ne fare quelli effetti ch'ella fece. E cosi, in mentre ch'ella visse sotto i Re, la porto questi pericoli di rovinare sotto un Re о debole о tristo. Poiche Roma ebbi cacciati i Re, mancò di quelli pericoli i quali di sopra sono detti che la portava, succedendo in lei uno Re, о debole о tristo. Perché la somma dello imperio si ridusse ne'consoli, i quali non per eredità о per inganni о per ambizioni violenta, ma per suffragi liberi venivano a quello imperio, ed erano sempre uomini eccelentissimi60) (Там же. Кн. I. Гл. 19--20).}.

Мы знаем из предыдущего, что лишь личный интерес может заставить человека любить общее благо и служить ему {178* См. выше с. 92.}. Положение же наследственного князя не побуждает его действовать в интересах целого: он обязан своею властью не народу и управляет им помимо его воли, ему поэтому совершенно безразлично, благоденствует ли этот народ или нищенствует. Порочность власти князя не зависит от благоденствия целого; напротив, угнетенный и извращенный народ терпеливее выносит ярмо княжеской власти. "То, что князь делает в своих интересах, -- говорит Макиавелли, -- то оскорбляет народ, и наоборот, то, что он делает в интересах народа, то вредит ему" {179* Al contrario interviene quando vi è uno principe; dove il più délie volte quello che fa per lui, offende la città; e quello che fa per la città, offende lui. Non può ancora le città che egli acquista, sottometterle о farle tributarie a quella città di che egli è tiranno: perché il farla potente non fa per lui; ma per lui la tenere lo stato desgiunto e che ciascuna terra e ciascuna provincia ricanosca lui. Talchè di suoi acquisti, solo egli ne profitta, e non la sua patria (Там же. Кн. II. Гл. 2). Le crudeltà délie moltitudine sono sontra ei temono che occupe il ben commune, quelle d'un principe sono contra a che ei temono che occupi il bene proprio61' (Там же. Кн. I. Гл. 58).}.

Наследственный князь не обставлен условиями, которые сдерживали бы и дисциплинировали его влечения; напротив, он вырос и вращается в обстановке, которая дает перевес дурным наклонностям человеческой природы. Отсутствие труда, жизнь в довольстве и роскоши развивают в нем животные страсти и похоти плоти, затемняют его умственные способности, расслабляют его тело, развращают его вкусы. Он находит удовольствие в одних плотских наслаждениях, всякая умственная работа, всякий физический труд ему в тягость {180* Ma come dipoi si cominciò a fare il principe per successione e non per elezione, subito cominciorno li eredi a degenerare dai loro antichi; e lasciando l'Opere virtuose, pensavano che i principi non avessero о fare altro che superare li altri di sontuosità e di lascivia e d'ogni altra qualita deliziosa62) (Там же. Кн. I. Гл. 2). См. также след. примеч.}.

Лишенный всякого нравственного устоя, наследственный князь неспособен к последовательной деятельности. Непостоянство -- отличительная черта наследственного князя {181* Un principe sciolto dalle leggi, sarà ingrato, vario ed imprudente più che uno popolo... E se nelle cose gagliarde о che paiano utili, corne di sopra si dice, egli erra; moite volte erra ancora un principe nelle sue proprie passioni, le quali sono moite più che quello de'papoli... Perché ad un popolo licenzioso e tumultuario, gli può da un uomo buono esser parlato, e facilmente può essere ridotto nella via buona: ad un principe cattivo non è alcuno che possa parlare, ne vi è altro rimedio che il ferro. Da che si può far coniettura della importanza della malattia dell' uno e dell' altro: chè se a curare la malattia del popolo bastano le parole, ed a quella del principe bisogna il ferro, non sarà mai alcuno che non guidi-chi, che dove bisogna maggior cura, siano maggiori errori63) (Там же. Кн. I. Гл. 58).}. Князь при назначении должностных лиц руководится не действительными заслугами людей, а своими личными симпатиями и антипатиями. Людей с талантом и воодушевленных любовью к общему благу он не допускает до участия в управлении государством; он видит в них опасных врагов своей неограниченной власти и боится их. Народ недоверчиво относится к именитым гражданам, достигнувшим высокого положения в обществе из слишком ревнивого охранения своей свободы, подозрение же князя имеет своим мотивом боязнь за прочность своей власти {182* E se la sorte facesse che vi surgesse un tiranno virtuoso, il quale per animo e per virtù d' arme ampliasse il dominio suo, non ne risulterebbe alcuna utilità a quella repubblica, ma a lui proprio: perché e' non può onorare nessuno di quelli cittadini che siano valenti e buoni, che egli tiranneggia, non volendo avère ad avère sospetto di loro64) (Там же. Кн. II. Гл. 2). См. также: Dell' Arte della guerra. Кн. II (место приведено в примеч. 197*).}.

Расположение народа можно купить лишь ценою действительных услуг; в княжестве же лживое слово, угождение вкусам князя, поблажки его прихотям раскрывают всякому ловкому льстецу доступ к высшим почестям {183* Il Principe. Гл. 23; Discorsi. Кн. I. Гл. 58.}.

VI

Республика

1. РЕСПУБЛИКА - НАИЛУЧШАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ФОРМА

Познакомившись с воззрением Макиавелли на цель государства {184* См.: С. 71--75.} и на природу отдельных общественных элементов {185* См.: С. 99--108.}, рассмотрев условия {186* См.: С. 94--99.}, которые влияют на государственную жизнь, мы можем теперь приступить к разрешению вопроса: какую государственную форму Макиавелли считает наилучшей, т. е. какая, по его воззрению, наиспособнее осуществит цель государственного общежития?

Ни княжество, ни аристократия, ни демократия не удовлетворяют требованиям общежития. И после всего изложенного нами выше понятно, почему. В княжестве власть покоится исключительно в руках князя, в аристократии -- в руках вельмож, в демократии -- в руках народа. Каждая из этих государственных форм основывается, таким образом, лишь на одном из трех общественных элементов, между тем ни один из них, как мы видели выше, не способен быть исключительным носителем государственной власти. Кроме того, все эти три государственные формы, сосредоточивая всю власть в руках или князя, или вельмож, или народа, не обставляют правительственный класс условиями, которые обуздывали бы страсти правителей. А мы знаем, что там, где нет этих условий, люди постепенно приближаются к нравственному упадку, которые не только лишает их тех добродетелей, без которых правители не могут удержать в своих руках власть, но и делают их вообще неспособными ко всякой благоустроенной государственной жизни.

Если причины неудовлетворительности княжества, аристократии и демократии заключаются, во-первых, в том, что они основываются лишь на одном из общественных элементов, во-вторых, в том, что они своим устройством не предупреждают нравственного упадка правителей, то наилучшей формой общежития должно считать тот государственный строй, который основывается на всех общественных элементах и обставляет правителей и граждан условиями, сдерживающими их влечения и обуздывающими их страсти.

Такой государственной формой является, по воззрению Макиавелли, республика. Под республикой Макиавелли подразумевает не народное правление, а смешанную государственную форму, в которой власть покоится в руках выборного князя, вельмож и представителей народа {187* Discorsi. Кн. I. Гл. 2.}.

В республике отдельные функции государственной власти распределяются между общественными элементами сообразно их наклонностям и способностям, и эти отдельные общественные элементы, участвуя в управлении государством, дополняют и контролируют друг друга {188* Discorso sul Riformar lo stato di Firenze.}.

Недостатки народа не выступают так резко в республике, ибо народ участвует в управлении лишь настолько, насколько то позволяют ему его способности: он лишь выбирает главу государства и должностных лиц и контролирует их действия; там же, где требуется энергия и быстрота действия, он предоставляет кормило правления своему выборному главе, где требуются рассудительность и осмотрительность, он поручает именитым гражданам заведование государственными делами. Неподвижность народа не задерживает хода управления, ибо орудиями народной воли являются лучшие люди, одаренные теми качествами, которых недостает народу. Слишком ревнивое охранение народом своей свободы, его увлечение внешностью, его трусость в моменты опасности не могут вызывать насильственных переворотов в республике, ибо народом руководят умные и просвещенные граждане, заменяющие недостающее народу самообладание.

Но и недостатки единоличной власти смягчаются в республике тем, что народ избирает главу государства лишь на короткий срок и обставляет ее условиями, предупреждающими злоупотребления князем властью {189* Discorsi. Кн. I. Гл. 33--34.}.

Властолюбие вельмож не опасно республике, если только народ контролирует их деятельность и следит за тем, чтобы она оставалась в пределах законного порядка {190* См. ниже примеч. 223*.}.

Республика более других государственных форм удовлетворяет первому условию всякого общежития -- прочности. Государственная власть обнимает все общественные элементы, и нет в республике класса, который был бы исключен от участия в управлении, и неудовольствие которого могло бы послужить причиною переворотов {191* Ne ej è altra via da fuggire questi mali, che fare in modo che gli ordini della città per loro medesimi possino stare ferme; e staranno sempre fermi, quando ciascheduno vi averà sopra le mani; e quando ciascuno saperrà quello ch'egli abbi a fare ed in che gli abbi a confidare; e che nessuno grado di cittadino, о per paura di se о per ambizione, abbi a desiderare innovazione65) (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze).}. Все законные желания находят себе полное удовлетворение в республике. Те блага, которыми всего более дорожит народ, обеспечены в свободном государстве. Властолюбие и честолюбие сильных людей находят себе законный исход: всем способным и заслуженным гражданам раскрыт широкий путь к почестям и отличиям. Все здоровые и мощные элементы имеют доступ к управлению {192* E se Fabio fusse stato re di Roma, poteva facilmente per dere quella guerra; per chè non arebbe saputo variare col procedere suo, secondo che variavano i tempi: ma sendo nato in una repubblica, dove erano di-versi cittadini e doversi umori, corne la ebbe Fabio, che fu ottimo ne'tepi debiti a sostenere la guerra, cosi ebbe poi Scipione ne' tempi atti a vin-cerla. Di qui nasce, che una repubblica ha maggior vita, ed ha più lungamente buona fortuna che un principato; perché la può meglio acco-modarsi alla diversité de temporali, per la diversité di cittadini che sono in quella, che non può un principe. Per chè un uomo che sia consueto a procedere in un modo, non si muta mai come è detto; e conviene di nécessita, quando si mutano i tempi disformi a quel suo modo, che rovini (Discorsi. Кн. III. Гл. 9). Il che tanto più debbe fare una repubblica, avendo il modo della allegere non solamente due succesioni, ma infinité principi virtuosissimi, che sono l'uno dell'altro succesori; la quale virtuosa succesiona fia sempre in ogni repubblicabene ordinata66) (Там же. Кн. I. Гл. 20). См. также примеч. к гл. 16 кн. I. "Discorsi".}. Граждане могут свободно расширять свое благосостояние, мирно пользоваться плодами своей деятельности и, заботясь о своем частном благе, содействовать благу целого. И благосостояние отдельных лиц и целого растет в свободном государстве в удивительных размерах {193* E facil cosa è conoscere donde nasca né popoli questa affezione del vivere libero; perché si vede per esperienza, le cittadi non avère mai ampliato né de dominio né di richezza, se non mentre son state in liberté... La cagione è facil ad intendere: perché non il bene particolare, ma il bene comune è questo che fa grandi le città... Non è meraviglia adunque, che gli antichi popoli con tanto e dio perseguitassino i tiranni ed amassino il vivere libero... Per chè tutte le terre e le provincie che vivono libère in ogni parte, come di sopra disse, fanno i progressi grandissimi. Perché quivi si vede maggiori popoli, per essere i matrimoni pi? liberi, e più desirabili da gli uomini: perché ciascuno procréa volentieri quelli figgu-oli che crede potere nutrire, non dubitando che il patrimonio gli sia tolto, chè e' conosce non solamente che nascono liberi e non schiavi, ma che possono mediante la virtù loro diventare principi. Vegonvisi le ricchezze multiplicare in maggiore numéro, e quelle che vengono dalla celtura, e quelle che vengono dalle arti. Perché ciascuno volentieri multiplica in quella cosa, cerca di acquistare quel béni, che srede acquistati potersi godere. Onde ne nasce che gli uomini a gara pensano ai privati ed a publici comodi, e l'uno l'altro viene meravigliosamente a crescere (Там же. Кн. II. Гл. 2). Vedesi le città, dove i popoli sono principi, fare in brevissimo tempo augumenti eccesivi, e molto maggiori che quelle che sempre sono state sotto un principe: corne fece Roma dopo la cacciata de're, ed Atene da poi che la si libero da Pisistrato67) (Там же. Кн. I. Гл. 58).}.

В республике осуществляется цель общежития, ибо в свободном государстве власть покоится в руках всех и служит не интересам немногих лиц или одной партии, а интересам целого. Республика, кроме того, основывается на народе, который, как мы видели выше, всего способнее понимать общее благо и охранять его {194* E senza dubbio, questo bene comune non è osservato se non nelle repubbliche, perché tutto quello che fa a proposito suo, si eseguisce68' (Там же. Кн. II. Гл. 2).}. Только в республике могут процветать гражданские добродетели {195* E' si è di sopra discorso, corne un tristo cittadino non può maie operare in una repubblica che non sia corrota... Pertanto io non credo che s'a essempio in questa istoria più atto a mostrare la bontà di tutti gli ordini di quella Repubblica, quantò è questo; veggendo che nessuno di quella città si mosse a diffendere un cittadino d'ogni virtù, e che pubblicamente e privatamente aveva fatte moltissime Opere laudabili. Perché in tutti loro poté più l'amore della patria, che nessuno altro rispetto, e conside-rarono molto più ai pericoli presenti che la lui dipendavano, che ai meriti passati: tanto che con la morte sua e'si libirarono. E Tito Livio dice: Hune exitum habuit vir, nisi in libéra civitate natus esset, memorabilis69) (Там же. Кн. III. Гл. 8).}. Свободное государство наделяет людей теми благодеяниями, которые только и могут заставить их любить свою родину, дорожить ее честью и благоденствием {196* См. выше примеч. 133*.}. Граждане республики участвуют в управлении государством, имеют не только частные, но общественные интересы. Услуги государству вознаграждаются в республике, и граждане, побуждаемые личной выгодой, стремятся на поприще общественной службы, научаются служить общему благу, любить его и дорожить им {197* Nelle repubbliche escono più uomini eccelenti, che de'regni perché in quelle più délie volte si onora la virtù, ne'regni si teme onde ne nasce ehe nell'una gli uomini virtuosi si nutriscono, nell' altri si spergono70) (Dell' arte della guerra. Кн. II). См. также: Discorsi. Кн. I. Гл. 16.}. Лесть и низкопоклонство в свободном государстве никому впрок не идет, каждый чувствует себя самостоятельным и независимым, и если и получает вознаграждение за свои труды и заслуги, то никому не считает себя обязанным, кроме как себе и государству: чувство собственного достоинства может окрепнуть только в республике {198* Il vivere libero pronono onori e premii, medianti alcune oneste e determinate cagioni, e fuori di quelle non premia ne onora alcuno; e quando uno ha quelli onori e quelli utili, che gli pare meritare non confessa avère obbligo con coloro, che lo rinumerano71) (Discorsi. Кн. I. Гл. 16).}.

В свободном государстве развивается все богатство и разнообразие народных сил. Трудящийся люд может спокойно и мирно работать, уверенный, что его труд не пропадет даром; таланты людей не остаются под спудом; им раскрыт широкий путь развиваться и крепнуть. Ни бедность, ни происхождение не закрывают людям доступа к почестям: республика отыскивает добродетель, где бы она ни находилась. Жизнь народных сил течет в свободном государстве широким руслом, и все, что способно жить, живет полной и цельной жизнью {199* Discorsi. Кн. I. Гл. 20; Кн. II. Гл. 2; кн. III. Гл. 25.}.

2. ПРИ КАКИХ УСЛОВИЯХ И КАКИМИ СРЕДСТВАМИ ВВОДИТСЯ РЕСПУБЛИКА

Основание государства есть творческий акт свободной воли людей, действующих в сознании своих интересов. Люди, соединяясь в общежитие, вполне понимают те цели, которые преследует государство, и способны взвесить достоинства тех мер, с помощью которых они намереваются осуществить эти цели. И те потребности, которые заставляют людей соединиться в общежитие, остаются всегда неизменными и составляют главнейшее связующее звено и для грядущих поколений; государственная жизнь никаких новых факторов не вырабатывает, которые не были бы налицо при самом возникновении государства. Основатели государств не только вполне ясно сознают цели общежития, но и имеют под руками весь тот материал, из которого слагается государственная жизнь. Они, таким образом, могут похвалиться сведениями и вооружены средствами, которые ничуть не уступают тем, которыми обладают государственные люди, имеющие за собою исторический опыт. Но они имеют перед ними и важные преимущества. При основании государства дурные влечения человеческой природы еще дремлют в людях, ибо они беспредметны: люди, живя разрозненно, не имеют повода соперничать друг с другом в погоне за земными благами, они не ищут власти и почестей, ибо ни того, ни другого в догосударственном быту не существует. Страсти и влечения не затмевают поэтому рассудка людей при основании государства. Кроме того, потребности общежития никогда так ясно не сознаются, как при основании государства, ибо только эти потребности заставили людей сблизиться, и все в одинаковой степени сознают неудобства жизни врассыпную {200* Discorsi. Кн. III. Гл. 1.}.

Из такого взгляда на условия, при которых возникает государство, вытекают последствия, перед которыми Макиавелли не останавливается, и которые он высказывает очень ясно и определенно.

Во-первых. Если при основании государства людей еще не коснулась испорченность и они всего яснее сознают потребности общежития, то наисчастливейшим должно считать то государство, которое сумело воспользоваться этими благоприятными условиями и при самом своем основании получило совершенное устройство, сделавшее всякие дальнейшие преобразования и улучшения излишними {201* Non è, adunque, la salute di una repubblica od'uno regno avère uno principe, che prudamente governi mentre vive, ma uno che l'ordini in modo, che morendo ancora si mantegna (Там же. Кн. I. Гл. 12). Talchè fekice si può chiamare questa repubblica la quale sortisce uno uomo si prudente, che le dia leggi ordinati in modo, che senza avère bisogno di coreggerle, possa vivere securamente sotto quelle... E, pel contrario, tiene qualche grado d'infelicità quella città, che, non si sendo abbatutta ad uno ordinatore prudente, è necessitata da se medesima riordinarsi: e di queste ancora è più discosto dall'ordine; e quell è più discosta, che con suoi ordini è al tutto fuori del dritto cammino, che la possi condurre al perfetto e vero fine: perché quelle che sono in questo grado, è quasi impossibile che per qualche accidente si rassettino. Quelle altre ce, se le non hanno l'ordine perfetto, hanno preso il principio buono, atto a diventare migliori, possono per la occorenza delli accidenti diventare perfette72) (Там же. Кн. I. Гл. 2).}.

Во-вторых. Если государство при самом своем возникновении получает устройство, регулирующее общественные отношения и для будущих поколений, то основание государства не может быть делом народа, который не обладает ни проницательностью, ни дальновидностью. Государство не может быть основано иначе как усилиями одного лица {202* E debbesi pigliare questo per una regola générale: che non mai о di rado occorre che alcuna repubblica о regno sia da principio ordinato bene, о al tutto di nuovo fuori delli ordini vecchi riformato, se non è ordinato da uno; anzi è necessario che uno solo sia quello che dia il modo, e dalla cui mente dipenda qualunque simile ordinazione. Però uno prudente ordinatore d'una repubblica, e che abbia questo animo di volere giovare non а se, ma al bene comune, non allo sua propria succesione, ma alla comune patria, debbe ingegnarsi di avère l'autorita solo; ne mai uno ingegno savio reprendera alcuno di alcana azione istraordinaria, che per ordinare un regno о constituire una repubblica usasse73' (Там же. Кн. I. Гл. 9).}.

В-третьих. Если самое совершенное устройство то, которое получает государство при своем возникновении, то все дальнейшие преобразования и улучшения могут иметь лишь одну цель -- возвращать государство к его первоначальной исходной точке {203* Там же. Кн. III. Гл. 1, 22.}.

Чем свободнее и самостоятельнее основатель республики в своей организаторской деятельности, тем совершеннее созданное им дело. Зависимость от людей и обстоятельств стесняет его деятельность, заставляет его принимать во внимание не только интересы устраиваемого им государства, но и чужие желания, и посторонние обстоятельства. Эта зависимость ставит ему целый ряд препятствий, которые могут быть устранены лишь жестокими и суровыми мерами {204* Там же. Кн. I. Гл. 49.}.

Наибольшей самостоятельностью пользуется основатель республики, вводящий государственные учреждения у народа, которого еще не коснулась испорченность {205* Там же. Кн. I. Гл. 11.}. Человеку же, вводящему республиканский строй у народа, не впервые вступающего в гражданскую жизнь, приходится бороться с привязанностью народа к старым учреждениям и с враждою людей, извлекавших выгоду из разрушенного строя. И нет другого средства устранить последнее препятствие, как сделать этих людей неспособными вредить делу свободы {206* Там же. Кн. I. Гл. 16.}.

Еще труднее основать республику у народа, в который проникла испорченность, обусловливающаяся экономическим и общественным неравенством {207* Io credo che non sia fuori di proposito, ne disforme dal soprascritto discorso, considerare se in una città corrotta si può mantenere lo stato libe-ro, sendovi; о quando e'non vi fusse, se vi si può ordinare. Sorpa la quai cosa dico, come gli è molto difficile fare о l'uno о l'altro74) (Там же. Кн. I. Гл. 18).}. В стране, в которой существует дворянство, республиканский строй не может упрочиться, ибо дворяне, как мы знаем из предыдущего, желают лишь одного -- властвовать над народом, дабы угнетать его {208* См. выше примеч. 173*.}. Основатель республики, желающий ввести в такой стране свободный строй, должен прежде всего устранить эти вредные всякому здоровому общежитию элементы {209* Colui, che vuole fare dove sono assai gentiluomini una repubblica, non la può fare se prima non gli spegni tutti (Там же. Кн. I. Гл. 55). A voler creare una repubblica in Milano, dove è grande inequalità di cittadini, bisognerebbe spegnere tutta quella nobilità e ridurla ad una equalità con gli altri75) (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze).}.

Ввести республику у народа, извращенного жизнью под властью князя, по силам лишь тирану. Народ, который был устранен от всякого участия в общественной жизни, за которого мыслил и действовал князь, такой народ, стряхнув с себя ярмо княжеской власти, превращается в дикого зверя, укротить которого может лишь человек, облеченный неограниченной властью {210* Quanta difficulté sia ad uno popolo, uso a vivere sotto un principe, pre-servare dipoi la liberté, se per alcuno accidente l'acquista, corne l'acquistò Roma dopo la cacciata de Tarquini; lo dimo ostrano infiniti esempi che si keggono nelle mémo rie délie antiche istorie. E taie difficulté è ragio-nevole; perché quel popolo è non altrimenti che uno animale bruto, il quale, ancora che di féroce natura e silvestre, sia stato nudrito sempre in carcere ed in servitù, che dipoi lasciato a sorte in uno campagna libero, non essendo uso a pascersi, ne sappiendo le latebre dove si abbia a rifuggire, diventa preda del primo, che cerca rincatenarlo. Questo medesimo interviene ad uno popolo, il quale sendo uso a vivere sotto i governe d'altri, non sapiendo raggionare de délie diffese e offese publiche, non cognoscendo i principi ne essendo conosciute da loro, ritorna presto sotto un giogo, il quale il più délie volte è più grave che quello che per poco innanzi si aveva levato d'un su'l collo: e trovasi in questa difficulté, ancora che la materia non sia in tutto corrotta; perché in uno popolo dove in tutto è entrata la corruzione, non può, non che piccol tempo, ma punto vivere libero (Discorsi. Кн. I. Гл. 16). E debbesi presuppore per cosa verissima, che una citté corrota che vive sotto un principe, ancora che quel principe con tutta la sua stripe si spegna, mai non si può ridurre libéré, anzi conviene che l'un principe spegna l'altro; e senza creazione d'un nuovo signore non si posa mai, se gié la bonté d'uno, insieme con la virtù, non la tenessi libéré; ma dureré tanto quella liberté, quanto dure-ré la vita di quello76) (Там же. Кн. I. Гл. 17).}.

3. КАКИМИ СРЕДСТВАМИ ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ РЕСПУБЛИКА

Республика держится добродетелью граждан; там, где эта добродетель исчезла, свободный строй должен рушиться. Вот почему все мудрые законодатели республики заботились прежде всего о создании и поддержании тех условий, которые благоприятствуют развитию гражданских добродетелей {211* Quanto sia difficile, nello ordinare una repubblica, provvedere a tutte quelle leggi che la mantenghino libéra, lo dimostra assai bene il processo della Repubblica romana: dove non ostante che fussinno ordinate di moite leggi da Romolo prima, dipoi da Numa, da Tullo Ostilio e Servio, ed ultimamente dai dieci cittadini creati a simile opéra; nondimeno sempre nel maneggiare quella città si scoprivano nuove nécessita, ed era neces-sario creare nuovi ordini: come intervenne quando crearono i Censori, i quali furono uno di quelli provvedimenti che aiutarono tenere Roma libéra, quel tempo che la visse in libertà. Perché, diventati arbitri de' costumi di Roma, furono cagione potissima che i Romani differissino più a corrompersi77) (Там же. Кн. I. Гл. 49).}. Мы знаем из предыдущего, что эти условия заключаются главным образом в равномерном распределении экономических богатств и в равенстве граждан перед законом {212* См.: с. 81--94.}.

Равномерное распределение имущества установляется законами, предупреждающими накопление богатств в руках немногих. Образцами таких законов Макиавелли выставляет законы Ликурга {213* Discorsi. Кн. I. Гл. 6. См. также примеч. 117*, 119*.}. Равенство граждан обеспечено там, где ни бедность, ни происхождение не закрывают людям доступа к должностям и почестям {214* Там же. Кн. III. Гл. 25.}.

Закон, по выражению Макиавелли, -- нерв политической свободы {215* Там же. Кн. I. Гл. 33. Ср. также: Storie Florentine. Кн. III, § 5. Le città, e quelle massimamente che non sono bene ordinate, le quali sotto nome di repubblica ei ammînistrano, variano spesso i governi e stati loro, non mediante la libertà e la servità, come molti credono, ma mediante la servità e la licenza: perché della libertà solamente il nome dai ministri della licenza, che sono i popolani, e da quelli della servità, che sono i nobili, è celebrato, disiderando qualunque di costoro non essere ne aile leggi ne agli uomini sottoposto. Vero è che quando pure avviene (che avviene rade volte) che, per buona fortuna della città, surga in quella uno savio, buono e potente cittadino, dai quale si ordinino leggi, per le quali questi umori de'nobili e de'popolani si quietino, о in modo si ristringhino che maie operare non possino; allora è che quella città si può chiamar libéra, e quello stato si può stabile e fermo giudicare: perché, sendo sopra buone leggi e buoni ordini fondato, non ha nécessita della virtù di un uomo, come hanno gli altri, che lo mantegna. Di simili leggi ed ordini moite repubbliche entiche, gli stati délie quali ebbono lunga vita, furono dotate: di simili ordini e leggi sono mancate e mancano tutte quelle, che spesso i loro governi dallo stato tirannico al licenzioso, е da questo a quell' altro hanno variato e variano; perché in essi, per i potenti nimici che ha ciascuno di loro, non è, ne puote essere alcuna stabilità: perché l'uno non piace agli uomini buoni, l'altro dispiace ai savj; l'uno può far maie facilmente, l'altro con difficulté può far bene; nell'uno hanno troppa autorità gli uomini insolenti, nell'altro gli sciocchi; e l'uno e l'altro di essi conviene che sia dalla virtù e fortuna di un uomo mantenuto, il quale, о per morte può venir meno, о per travagli diventare inutile78) (Там же. Кн. IV, § 1).}, и тот республиканский строй прочен, который кладет закон в основание государственной жизни, и который обставляет деятельность правителей и граждан законными нормами, исключающими всякий произвол.

Государственные учреждения и законы должны предусматривать события и на случай их наступления устанавливать правила, которые сделали бы личную деятельность граждан, не связанную законами, излишней. Государственные законы не должны оставлять ни одной лазейки, через которую мог бы проскользнуть честолюбивый человек и под предлогом служить общему благу воспользоваться своим исключительным положением ради личных интересов {216* Ed in una republica non vorebbe mai accader cosa, che coi modi estraordinari s'avesse a governare. Perché, ancora che il modo istraordinario per allora facesse bene, nondimeno lo esempio fa maie; perché si mette una usanza di rompere gli ordini per bene, che poi sotto quel colore si rompono per maie. Talchè mai fia perfetta una repubblica, se con le leggi non ha provvisto a tutto, ed ad ogni accidente posto il rimedio, e dato il modo a governarlo. E pero, conchiudendo, dico che quelle repubbliche le quali negli urgenti pericoli non hanno refugio о al Dittatore о а simili autoritàti, semprene gravi accidenti rovinerano79) (Discorsi. Кн. I. Гл. 34).}.

Законы и учреждения не должны раздражать народ и сдерживать страсти людей одной внешней силой. Граждане должны видеть в законе не пугало, а своего защитника и покровителя. Повиновение законам и уважение к существующим учреждениям поддерживаются не репрессивными мерами, а вниманием к интересам народа. Не заглушать должно голос народа, а давать ему полный простор высказаться, прислушиваться к нему и следовать ему. Макиавелли требует, чтобы народу было дано право обвинять общественных деятелей, которые кажутся ему опасными. Это учреждение предупреждает насильственные перевороты, которые наступают там, где народное неудовольствие, не находя законного исхода, ищет незаконных путей {217* Там же. Кн. I. Гл. 7.}.

Но законы, по воззрению Макиавелли, лишь тогда достигают своей цели, когда носителями и исполнителями их являются граждане, проникнутые тем же самым духом, который вложен в эти законы законодателем. "Как хорошие нравы, -- говорит Макиавелли, -- дабы удержать, нуждаются в хороших законах, так и законы, дабы быть соблюдаемы, нуждаются в хороших нравах" {218* Там же. Кн. I. Гл. 18.}. Сами по себе законы не осчастливят народ. Если они не находят добросовестных исполнителей и истолкователей, то они остаются мертвыми буквами. Дабы быть рычагами народного благоденствия, законы нуждаются, как выражается Макиавелли, в оживлении добродетелью граждан {219* Там же. Кн. III. Гл. 1.}.

Кроме того, как бы совершенны эти законы ни были, они не способны обнять все разнообразие общественных явлений и всегда оставят простор личной деятельности граждан. Там, где эти граждане не проникнуты сознанием своих обязанностей, они воспользуются во зло предоставленной им свободой. И то общежитие счастливее и прочнее, которое держится не столько законами, сколько добродетелью граждан {220* Там же. Кн. I. Гл. 8, 18.}.

Макиавелли различает три функции государственной власти: власть исполнительную, власть совещательную и власть контролирующую {221* Del governo della città di Lucca.}. Эти три функции государственной власти должны быть распределены между отдельными общественными элементами, сообразно их наклонностям и способностям. Исполнительная власть покоится в руках одного лица, совещательная -- в руках лучших людей, контролирующая -- в руках народа {222* Там же. Discorso sul Riformar lo stato di Firenze.}.

Государственная власть должна, с одной стороны, пользоваться авторитетом; с другой стороны, носители ее должны быть обставлены условиями, которые не позволяли бы им злоупотреблять предоставленной им властью {223* Эти условия заключаются, во-первых, в контроле народа (Discorsi. Кн. I. Гл. 5, 40), во-вторых, во взаимном контроле должностных лиц (Там же. Кн. I. Гл. 50; кн. III. Гл. 11).}.

Государственная власть пользуется авторитетом лишь там, где носителями ее являются достойнейшие граждане республики, облеченные широкими полномочиями. Достойнейшие же граждане будут стоять во главе республики лишь в том случае, если занятие высших должностей предоставит им действительные выгоды. Лишь личный интерес может заставить людей променять частную жизнь на служение общественному делу. Где это служение не представляет выгод, которые могли бы соблазнить знатнейших граждан, там искать его будут лишь ничтожные люди, не сумевшие создать себе положение в обществе и видящие в государственной службе доходную статью. Вот почему необходимо, во-первых, чтобы носители государственной власти получали высокое вознаграждение, во-вторых, чтобы срок службы не был слишком короток, в-третьих, чтобы они были наделены действительной властью {224* Discorso sul Riformar lostato di Firenze; Del governodellacittàdi Lucca.}.

Так как государственный механизм республики очень сложен, то необходимо организовать его таким образом, чтобы ни одно учреждение не могло задерживать обыкновенного течения государственных дел {225* Discorsi. Кн. I. Гл. 50; Discorso sul Riformar lo stato di Firenze.}.

Эта сложность затрудняет и быстроту решений, которая бывает необходимой в моменты опасности и общественных кризисов {226* Discorsi. Кн. I. Гл. 33--34.}. В этих случаях необходимо облечь одно лицо широкими полномочиями, но обставить его условиями, которые не позволили бы ему злоупотребить предоставленной ему властью {227* Там же. Кн. I. Гл. 34.}.

VII

Княжество

1. ПРИ КАКИХ УСЛОВИЯХ И КАКИМИ СРЕДСТВАМИ ВВОДИТСЯ КНЯЖЕСТВО

Княжество держится исключительно властью князя и чем неограниченнее эта власть, тем прочнее княжество. Власть же князя тем сильнее, чем более она обладает средствами для удержания народа в повиновении. Этими средствами не могут быть законы, ибо законы соблюдаются лишь добродетельными гражданами, подданные же князя извращены политическим рабством. Военная сила заменяет собою в княжестве силу закона. Если республика есть царство законного порядка, то тирания -- господство личного произвола, основывающегося на военной силе {228* См. ниже с. 129--130.}. Власть князя тем прочнее, чем она сосредоточеннее. Если князь нуждается в помощниках при управлении государством, то эти помощники не должностные лица, пользующиеся самостоятельностью в предоставленной им сфере деятельности, а не что иное, как личные слуги князя {229* См. ниже с. 131--132.}. Но эти помощники недостаточны. Если князь хочет упрочить свою власть, то он должен найти себе пособников в деле угнетения народа. А мы знаем, что дворяне стремятся лишь к одному -- властвовать над народом, дабы угнетать его {230* См. выше примеч. 173*.}. Услугами дворян и должен поэтому воспользоваться князь. Если республика управляется лучшими людьми, то княжество может удержаться лишь с помощью наиболее вредных элементов общежития {231* Е che colui che dove è assai equalità vuole fare uno regno о uno principato, non lo potrà mai fare se non trae di quella equalitatà molti di animo ambizioso ed inquieto, e quelli fa gentiluomini in fatto, e non in nome, donando loro castella e possesioni, e dando loro favore di sustanze e d'uomini; acciochè, posto in mezzo di loro, mediante quelli mantegna la sua potenza; ed essi, mediante quello, la loro ambizione; e gli altri sono constretti a sopportare quel giogo che la forza, e non altro mai, può far sopportare loro (Discorsi. Кн. I. Гл. 55). E per il contrario, a volere un principato in Firenzi dove è una grandissima equalità, sarebbe necessa-rio ordinavi prima la inequalità, e farvi assai nobili di castella e ville, i quali insieme con il principe tenessino con l'armi e con l'aderenzie loro suffocata la città e tutta la provincia. Perché un principe solo spogliato di nobilità non può sostenere il pondo del principato, pero è necessario che infra lui e l'universale sia un mezzo che l'aiuti sostenerloso) (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze).}. Очевидно, что при таких условиях государственной жизни благосостояние народа не может процветать, но должно постепенно приближаться к упадку {232* Conoscesi ancora nelle lezioni délie istorie, qualli danni i popoli e le città ricevino per la servitù... Dimodochè, subito che nasce una tirranide sopra un viver libero il manco maie che ne resulti a quelle città, è non andare più innanzi, ne crescere più in potenza о in richezze; ma il più délie volte, anzi sempre, interviene loro, che le tornano indietro... Il contrario di tutte queste cose segue in auelli paesi che vivono servi, e tanto più mancano del consueto bene, quanto è più dura la servitùsl) (Discorsi. Кн. II. Гл. 2).}.

Макиавелли смотрит, таким образом, на княжество как на ненормальный государственный строй. Но эта государственная форма существует и встречается чаще, чем республика, и причина тому -- природа людей, которые более склонны ко злу, чем к добру {233* Discorsi. Кн. I. Гл. 10.}. Княжество есть факт, с которым приходится считаться политику; и его несовершенство не может освободить его от необходимости исследовать природу княжества, изучать те условия, при которых оно возникает, и те средства, с помощью которых оно поддерживается.

Княжество является последствием или завоевания, когда князь силою оружия подчиняет своей власти свободный город {234* Il Principe. Гл. 3, 5.}, или борьбы партий, когда враждующие между собою вельможи и народ наделяют властью одного человека, дабы с его помощью задавить враждебную партию {235* Там же. Гл. 9.}, или нравственной испорченности народа {236* См. примеч. 207*, 210*, 239*.}. В последнем случае тирания является неизбежным несчастьем. Испорченный народ не способен жить под сенью республиканского строя: он утратил способность управляться и лишен тех добродетелей, которыми только и держится республика. Законы не в состоянии обуздать страсти испорченного народа: лишь железной руке тирана по силам сдержать разнузданную толпу {237* Ed ha ad intendere questo Vostra Santità, che in tutte le città dove è grande equalità di cittadini non vi si pu? ordinare principato se non con massima difficulté: perché, a voler creare una repubblica in Milano, dove è grande inequalità di cittadini, bisognerebbe spegnere tutta quella nobilità e ridurla ad una equalità con gli altri; perché tra di loro sono tanto estraordinari, che le leggi non bastano a reprimerli, ma vi bisogna una voce viva ed una potestà regia che gli reprima (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze). Dove manco il timoré di Dio, conviene che о quel regno rovini, о che sia sostenuto dal timoré d'un principe, che supplisca a' defetti della religione (Discorsi. Кн. I. Гл. 11). Dove la materia è corotta, le leggi bene ordinate non giovano, se già le non son mosse da uno che con una estrema forza le facci osservare (Там же. Кн. I. Гл. 17). Da tutte le so-prascritte cose nasce la difficultà, о imposibilità, che è nelle città corrot-te mantervi una repubblica, о a crearela di nuovo. E quando pure la vi si avesse a creare о a mantenere, sarebbe necessario ridurla più verso lo stato regio, che verso lo stato popolare; accioche quelli uomini i qu alli dalle leggi, per la loro insolenzia, non possono essere corretti, fussero da unapodest? quasi regia in qualche modo frenati (Там же. Кн. I. Гл. 18). Dove è tanto la materia corrotta che le leggi non bastino a frenarla, vi bisogna ordinare insie me con quelle maggior forza; la quale e una mono regia, che con la potenza assoluta ed eccessiva ponga freno alla eccessiva ambizione e corruttela de'potenteS2) (Там же. Кн. I. Гл. 55).}. Для народа, в который проникла испорченность, княжество -- единственный выход из анархического состояния. Если княжество и бессильно наделить его теми благами, которые выпадают лишь на долю свободного народа, то оно, по крайней мере, обеспечит ему внешний порядок и этим спасет его от конечной гибели {238* Е veramente, dove non è questa bonta, non si può sperare nulla di bene; corne non si può sperare nelle provincie che in queste tempi si veggono corrotte: corne è la Italia sopra tutte le altre; ed ancora la Francia e la Spagna di taie corruzione ritengono parte. E se in quelle provincie non si vede tanti disordini quanti nascono in Italia ogni di, dériva non tanto dalla bontà de'popoli, la quale in buona parte è mancata; quando dallo avère uno re che gli mantiene uniti non solamente per la virtù sua, ma per l'ordine di quelli regni, che ancora non sono guastiS3) (Там же. Кн. I. Гл. 55).}.

Средства, с помощью которых вводится княжество, не могут быть иными как крайне суровыми и жестокими, и добродетельному человеку они не по силам {239* Qualunque diventa principe о d'una città о d'uno stato, e non si voglia о per via di regno о di repubblica alla vita civile; il meggliore rimedio che egli abbia a tenere quel principato, è, sendo egli nuovo principe, fare ogni cosa di nuovo in quello Stato... Sono questi modi crudelissimi, e nemici d'ogni vivere, ma solamente christiano, ma umano; e debbegli qualunche uomo fuggire, e volere piuttosto vivere privato, che diventar Re con tanta rovina degli uomini: nondimeno, colui che non vuole man-tenere, conviene che entri in questo malr (Там же. Кн. I. Гл. 26). Quanto ad innovare questi ordini ad un tratto, quando ciascuno conosce, che non sono buoni, dico che questa inutilità, che facilmente si conosce, è difficile a riccorreggerla: perché a fare questo, non basta usare termini ordinari essendo i modi ornari cattivi; ma è necessario venire allo istraordinario, come è alla violenza ad ail' armi, e diventare innanzi ad ogni cosa principe di quella città, e poterne disporre a suo modo. E perché li riordinare una città al vivere politico presuppone uno uomo buono, ed il diventare per violenza principe di una repubblica presuppone un uomo cattivo; per questo si troverà che radissime volte accagia, che uno uomo buomo voglia diventare principe per vie cattive, ancorachè il fine suo fusse buono; e che uno reo divenuto principe, voglia operare bene, e che gli caggia mai nell'animo usare quella autorità bene, che egli ha maie acquistata (Там же. Кн. I. Гл. 18). Perché taie corruzione e роса at-titudine alla vita libéra, nasce da una inequalità che è in quella città: e volendola ridurre equale, è necessario usare grandissimi estraordinari; i quali pochi sanno о vogliono usare (Там же. Кн. I. Гл. 17). Ed è una regola verissima, che quando si со manda cose aspre, conviene con asprez-za farle osservare: altrimenti, te ne troveresti ingannato. Dove è da nota-re, che a voler essere ubbidito, è necessario saper comandare e a coman-dare le cose forti, conviene esser forte; e quello che è di questa fortezza e che le comanda, non può poi con dolcezza farle osservare (Там же. Кн. III. Гл. 22). Vero è ch'io giudico infelici quelli principi, che per assicurare lo Stato loro hanno a tenere vie straordinarie, avendo per nemici la moltitudine (Там же. Кн. I. Гл. 16). Il che dépende da un'altra nécessita naturale ed ordinaria, quale fa che sempre bisogna offendere quelli di chi si diventa nuovo principe, e con gente d' arme, e con infiuite altre ingiurie che si tira dietro il nuovo acquisto. Dimodochè ti trovi aver inimici tutti quelli che tu hai offesi in occupare quel principato; e non ti puoi mantenere amici quelli che vi t' hanno (Discorso sul Riformar lo stato di Firenze). Quali Opere voleté voi che siano le vostre, che contrappesino alla dolcezza del vivere libero, о che faccino mancare gli uomini dell disiderio délie presenti condizioni? Non, se vio aggiugnessi a questo imperio tutta la Toscana, e se ogni giorno tornassi in questa città trionfante de' nimici nostri; perché tutta quella gloria non sarebbe sua, ma vostra, e i cittadini non acquisterebbero sudditi, ma conservi, per i quali si vedrebbono nella servit? raggravare. E quando i costumi vostri fussero santi, i modi benigni, i giudici retti, a farvi amare non basterebbero: e se voi credessi che bastassino, v'ingannereste; perché a uno consueto a vivere sciolto ogni catena pesa, ed ogni legame lo strigue; ancora che trovare uno stato violento con un principe buono sia impossibile, perché di nécessita conviene, о che diventino simili, о che presto l'uno per l'altro rovini. Voi avete dunque a credere, о di avère a tenere con massima violenza questa città, alla quai cosa le cittadelle, le guardie, gli amici di fuora moite volte non bastano; о di essere contento a quella autorità che noi vi abbiamo data: a che noi vi confortiamo, ricordandovi che quel dominio è solo durabile, che è volontario; ne vogllate, accecato da un poco d'ambizione, condurvi in luogo, dove non potendo stare, ne più alto salire, con massimo danno vostro e nostro, di cader necessitatoS4) (Storie Florentine. Кн. II, § 34).}. Необходимость прибегать к таким мерам объясняется, во-первых, тем, что они приводятся в исполнение князем, с природою которого мы познакомились выше {240* См. выше с. 105--108.}, во-вторых, теми условиями, которыми сопровождается основание княжества у свободного или испорченного народа. Достоинства нового князя заключаются исключительно в силе и энергии, средства же, к которым он прибегает для упрочения своей власти -- во внешнем могуществе, основывающемся на военной силе. Условия же, которыми сопровождается основание княжества, также не могут содействовать смягчению образа действий нового князя. Князь, завоевывающий свободный город, силою вещей принужден прибегать к огню и мечу для упрочения своей власти {241* Il Principe. Гл. 3.}. Княжество, которое возникает из борьбы партий, является следствием внутренних смут. Внутренние же неурядицы разрушают законный порядок в государстве, и диктатор, делающийся тираном при таких условиях, не может уважать закона, ибо он ниспровергнут, не может уважать желания борющихся партий, ибо одна партия наделила его властью, дабы обезоружить другую, не может уважать свободы, ибо его цель -- на развалинах этой свободы основать тиранию {242* Там же. Гл. 9.}. Княжество же, которое выводит развращенный народ из анархического состояния, не может быть введено иначе как суровыми мерами, ибо такой народ лишился свободы именно потому, что мягкие меры, на которые только и способна республика, оказались недостаточными для поддержания порядка и вызвали необходимость в неограниченной власти князя, который заменяет господство закона военной диктатурой {243* См. примеч. 239*, 212*.}.

Итак, средства, к которым прибегает новый князь, дабы быть целесообразными, должны по необходимости отличаться суровостью. Но князь должен помнить, что они легко могут возбудить ярость народа. Князь не должен понапрасну раздражать народ и, вынужденный прибегать к суровым мерам, князь должен стараться быстро покончить с ними и потом обратить их на пользу народа {244* Il Principe. Гл. 8.}. Если же это невозможно, то суровость этих мер должна быть настолько действительной, чтобы лишила народ возможности мстить князю за нанесенные ему оскорбления {245* Там же. Гл. 3.}. Князь должен избегать полумер, ибо чем решительнее он действует, тем меньше ему приходится опасаться народной ненависти. Действовать же энергически и решительно может лишь тот князь, который пользуется независимостью и свободою действий {246* Там же. Гл. 6.}.

Препятствия, которые встречает князь, подчиняющий своей власти новую область и присоединяющий ее к своему государству, лежат или в нравах и обычаях завоеванной страны, или в ее государственном устройстве.

Всего легче завоевать страну, которая имеет одинаковые нравы с государством завоевателя: князю не приходится здесь разрушать старых учреждений, он вынужден лишь устранить князя этой страны и уничтожить его династию. И народ, оставаясь при своих обычаях, спокойно переносит власть нового владыки и забывает своего старого князя, ибо привязанность к нему сделалась беспредметной, а мы знаем, что люди живут лишь настоящим, и что прошедшее для них не существует. В стране же, нравы, язык и учреждения которой отличаются от существующих в государстве завоевателя, князь вынужден не только устранить прежнего владыку и его династию, но и разрушить весь старый строй и заменить его новым. Самое лучшее средство упрочить свою власть в такой стране -- это самому поселиться в ней {247* Il Principe. Гл. 3.}. Князь, поселившийся в завоеванной стране, увидит возникающие беспорядки в самом зачатке и сумеет предупредить их своевременно; чиновники не будут грабить жителей, и народ, имея убежище в князе, будет чувствовать успокоение. Другим средством к упрочению власти в завоеванной стране является основание в ней военных колоний {248* Там же.}. Военные колонии обходятся дешевле содержания большого войска и оскорбляют меньшее число жителей, а именно лишь тех, у которых отняты дома и пашни и переданы колонистам; да и эти немногие не опасны: они живут в бедности и разрозненно. Остальная же, большая часть жителей пользуется неприкосновенностью своего имущества и живет спокойно, опасаясь участи, постигшей ограбленных жителей {249* Там же.}.

Что же касается препятствий, которые встречает князь в государственном устройстве завоеванной страны, то они зависят от того, кто управляет завоеванной страной, неограниченный ли властитель и его слуги, как в Турции, или князь или дворяне, как во Франции. Страну, как Турцию, труднее завоевать, но легче удержать в своей власти, ибо завоеватель не находит себе союзников в стране, населенной рабами, слепо преданными своему владыке. Завоевав же раз такую страну, легко удержать ее в своей власти -- стоит только уничтожить властителя и его династию и занять его место: рабское население будет так же крепко держаться нового властителя, как оно рабски повиновалось своему прежнему владыке. Государство же, которое управляется князем и вельможами, нетрудно завоевать, ибо среди дворян всегда найдутся недовольные. Удержаться же в такой стране нелегко, ибо те же самые дворяне, которые раскрыли завоевателю двери в свое отечество, легко могут сделаться орудиями погибели нового князя, как только представится к тому удобный случай {250* Там же. Гл. 4.}.

Трудная задача выпадает на долю князя, делающегося тираном свободного города. Такому князю приходится бороться не только с привязанностью народа к старым учреждениям, но и с любовью народа к свободе. А мы знаем, что если народ дорожит чем-нибудь, то это -- своей свободой, и если что может разжечь его страсти, то это -- лишение свободы {251* См. выше с. 59--60.}. Князю, который хочет основать тиранию в свободном городе, ничего другого не остается как или разрушить его, или самому поселиться в нем {252* Там же. Гл. 5. См. также: Storie Florentine. Кн. II, § 34 (письмо это приведено выше в примеч. 239*).}.

Частное лицо, которое делается тираном города, обязано своим возвышением или стечению счастливых обстоятельств, или своей собственной энергии. Тому, кто ничем не обязан счастью, труднее достигнуть власти, но легче удержать ее. Труднее стать ему во главе княжества, потому что не счастье, а он сам расчищает себе путь к власти. А нет ничего труднее, как заменять старый строй новым, ибо вводящий новые порядки имеет своими врагами всех тех, которые извлекали выгоду из старого порядка, и вялыми защитниками тех, которые надеются извлечь выгоду из нового порядка; вялость же эта проистекает, во-первых, из боязни противников, на стороне которых закон, во-вторых, из неверия людей, которые не доверяют нововведениям, пока опыт не доказал им их пригодность. Легче же удержать такому князю власть потому, что он обязан своим положением не слепому случаю, а собственным усилиям: не им руководят обстоятельства, а он управляет ими; такой князь, кроме того, не избалован счастьем и прошел школу, которая закалила его силы. И положение такого князя тем прочнее, чем он самостоятельнее, чем менее ему приходится принимать во внимание чужие интересы и желания, чем свободнее он может распоряжаться своими средствами и чем эти средства способнее подчинять его воле обстоятельства и людей. Князь же, который обязан своим положением счастливому стечению обстоятельств и чужой помощи, должен прежде всего стремиться к тому, чтобы стать самостоятельным и сделать чужую помощь излишней {253* Il Principe. Гл. 7.}. Так именно поступил Цезарь Борджиа. Он достиг власти благодаря счастливому стечению обстоятельств и сделался князем Романьи с помощью французского короля, Орсини и Колонна85). Но он знал, что французский король ненадежный союзник и что Орсини и Колонна его скрытые враги. Вот почему все его стремления были направлены к одному: сделаться самостоятельным и независимым. С этой целью он прежде всего позаботился о хорошем войске. Потом он заручился союзом с испанцами, врагами французов, ослабил партию Орсини в Риме и, завлекши их хитростью в Синигалию, уничтожил тех, которые искали лишь удобного случая, чтобы погубить его. Зная, что власть князя крепка лишь привязанностью к нему народа, Цезарь поспешил наделить Романью хорошим управлением. Но это была задача нелегкая, так как в Романье господствовала полнейшая анархия. Нельзя было иначе внести порядок в эту страну как ценою жестоких мер. Дабы не сделаться жертвою народного неудовольствия, он велел казнить одного из своих слуг и выставить его изуродованное тело на поруганье народа.

Тот, кто с помощью преступлений сделался тираном свободного города, должен, решившись раз вступить на этот путь, не останавливаться на полдороге, а решительными и быстрыми ударами устранить своих врагов и всех тех, которых он раздражил своими жестокостями, или которые так или иначе могут сделаться ему опасными. Так именно поступил Агафокл86), и если он достиг цели, то был обязан своим успехом тому, что сумел покончить с жестокостями сразу и, обезопасив себя со стороны своих врагов, не имел более повода жестокими мерами возбуждать народное неудовольствие {254* Il Principe. Гл. 8.}.

Князю, который делается тираном города, пользуясь смутами, возбужденными борьбою партий, не приходится прибегать к насильственным мерам, к огню и мечу: его сила заключается в хитрости, в умении пользоваться слабостями партий. Такой князь обязан своим положением или вельможам, которые наделяют авторитетом одного из своей среды, когда чувствуют свое бессилие совладать с народом, или народу, который облекает властью одного человека, дабы иметь вождя и защитника в борьбе с дворянами. Князю, достигшему власти с помощью дворян, трудно удержаться, ибо он окружен людьми, считающими себя ему равными, и которыми поэтому труднее повелевать; кроме того, нельзя удовлетворять желаниям дворян, не нарушая интересов других, ибо они не только стремятся властвовать и угнетать, но, обладая дальновидностью и хитростью, умеют и настаивать на своих требованиях. Власть же князя, основывающегося на народе, прочнее. Стремления народа, желающего лишь одного -- не быть угнетенным -- честнее, и их легче удовлетворить. Кроме того, князь никогда не может обезопасить себя со стороны враждебного народа, который своею многочисленностью всегда опасен князю; вельмож же немного и их нетрудно обезоружить {255* Там же. Гл. 9.}.

2. КАКИМИ СРЕДСТВАМИ ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ КНЯЖЕСТВО

Княжество есть господство личного произвола. Оно управляется не законами, а личною волею князя, который сосредоточивает в своих руках всю полноту государственной власти. Так как княжество основывается исключительно на власти князя и держится только ею, то вся задача управления в княжестве заключается в поддержании и упрочении княжеской власти. Вопрос: какими средствами поддерживается княжество? -- сводится к вопросу: какими средствами поддерживается власть князя?

О справедливости и законности в княжестве речи быть не может, ибо справедливость и законность предполагают существование законного порядка и уважение к нему, а ни того, ни другого в княжестве не существует. Князь управляет среди беззаконного порядка необузданным и недисциплинированным народом, в котором прирожденные человеку страсти не сдержаны условиями государственной жизни, а проявляются во всей своей отвратительной наготе; на людей же, в которых государственная жизнь не воспитала гражданских добродетелей и для которых не существует различия между добром и злом, нельзя воздействовать иначе как грубой силой {256* См. ниже примеч. 262*.}.

Этими условиями государственной жизни обусловливается характер тех средств, к которым прибегает князь для поддержания своей власти.

Власть князя, во-первых, тем прочнее, чем большими средствами она обладает для удержания народа в повиновении. Этими средствами может быть лишь внешняя сила -- сила войска. "Власть того князя прочна, -- говорит Макиавелли, -- который своим богатством или деньгами, или людьми может выставить многочисленное и хорошо организованное войско" {257*Il Principe. Гл. 10.}. "Князь не должен иметь другого занятия, другой мысли, другого искусства, кроме войны. Ибо только военное искусство приличествует тому, кто повелевает" {258* Там же. Гл. 14.}.

Управляя развращенным народом, князь может удержать его в повиновении лишь страхом наказания и не должен смущаться прозванием грозного. "Ибо, прибегая к немногим устрашительным примерам, он окажется милосерднее тех, которые из излишнего мягкосердечия дают волю беспорядкам, порождающим грабежи и убийства: эти беспорядки поражают все общежитие, наказания же, исходящие от князя, лишь немногих" {259* Discorsi. Кн. III. Гл. 19, 22; Il Principe. Гл. 17.}.

Власть князя, во-вторых, тем сильнее, чем она сосредоточеннее. Князь должен держать все нити управления в своих руках и не терпеть в государстве самостоятельных властей. Его помощники при управлении государством должны быть его личными слугами и в своей деятельности руководствоваться исключительно волею своего повелителя {260* Там же. Гл. 9, 4.}. Князь должен щедро вознаграждать своих слуг и обставлять условиями, которые заставляли бы их из личной выгоды верно и преданно служить своему владыке. Князь должен связать их судьбу со своею судьбою, должен делиться с ними почестями и упреками, выгодами и невыгодами своего положения, дабы его интересы были бы их интересами {261* Там же. Гл. 22.}. Князь, как мы знаем из предыдущего, легко доступен лести. Лесть же ловких придворных может сделаться очень опасной князю: она может лишить его самостоятельности. Князь должен поэтому остерегаться льстецов, и самое действенное средство обезоружить их -- это окружить себя мудрыми советниками и позволить им говорить князю правду в лицо. Но князь должен лишь принимать во внимание мудрые советы и, выслушав их, действовать по собственному усмотрению {262* Там же. Гл. 23.}.

Княжеская власть, в-третьих, тем прочнее, чем безропотнее и охотнее народ подчиняется ей. Ярмо княжеской власти должно, с одной стороны, держать народ в повиновении, с другой -- оно должно быть наложено осторожной и предусмотрительной рукой. Одна внешняя сила не может удержать народ в повиновении. Как республика держится не одними законами, а и добродетелью граждан, так и княжество нуждается в подданных, которые повиновались бы не только из страха наказания, но из уважения и привязанности к князю. В республике гражданская добродетель -- любовь общего блага -- возбуждается тем, что государство наделяет граждан благодеяниями и, привлекая их к участию в политической жизни, заставляет их принимать близко к сердцу общественные интересы. Князь к таким средствам прибегать не может, ибо те качества, которые он должен привить своим подданным, не имеют ничего общего с теми добродетелями, в которых нуждается республика. Качества эти -- не любовь общего блага, а привязанность к князю. В республике граждане должны любить государство, в княжестве -- князя.

Первое условие привязанности -- отсутствие ненависти. А ничто так не возбуждает народной ненависти как нарушение неприкосновенности имущества и чести граждан. Князь, который хочет приобрести расположение народа, должен прежде всего не касаться тех благ, которыми более всего дорожат люди {263* Discorsi. Кн. I. Гл. 16--17, 40; Кн. III. Гл. 19; Il Principe. Гл. 16--17. Vivevano adunque i cittadini pieni di indegnazione, veggendo la maestà dell stato rovinata, gli ordini guastil le leggi annullate, ogni onesto vivere corrotto, ogni civii modestia spenta; perché coloro che erano consueti a non vedere alcuna régal pompa, non potevano senza dolore quello d'armati satelliti apiù e a cavallo, circundato riscontrare. Per che, veggendo più d' appresso la loro vergogna, erano colu che massimamente odia-vano di onorare necessitati: a che si aggiugneva il timoré, veggendo le spesse morti e le continove taglie, con le quali impoveriva e consumava la città. I quali sdegni e paure erano dal duca cognosciute e termite; non di meno voleva dimostrare a ciascuno di credere essere amato. Onde occorse che, avendogli rivelato Matteo di Morozzo, о per gratificarsi quello, о per liberar se dal pericolo, come la famiglia de' Medici con alcuni altri aveva contra di lui congiurato, il duca, non solamente non ricercò la cosa, ma fece il rivelatore miseramente morire: per il quai partito toise animo a quelli che volessino dalla salute sua avvertirlo, a lo dette a quelli che cercassinno la sua rovina. Fece ancora tagliare la lingua con tanta crudeltà a Bettone Cini, che se ne mori, per aver biasimate le taglie che ai cittadini si ponevano [1343]: la quai cosa accrebbe ai cittadini lo sdegno, e al duca l'odio; perché quella città, che a fare ed a parlare di ogni cosa e con ogni licenza era consueta, che gli fussino legate le mani, e serrata la bocca, sopportare non poteva. Crebbono adunque questi sdegni in tanto e questi odj, che, non che i Fiorentini, i quali la liberté mantenere non sanno, e la servitù patire non possono, ma qualunque servile popolo arebbono alla recuperazione della liberté infiammato: onde che molti cittadini e di ogni qualité, di peder la vita, о di riavere la loro libertéS7) (Storie Florentine. Кн. III, § 36).}.

Князь должен не только не раздражать народ, но и стараться заслужить его расположение.

Он не может приобрести расположение народа действительными добродетелями. Добродетели ценятся лишь добродетельными людьми, народ же, которым управляет князь, развращен политическим рабством, а какими бы добродетелями князь разукрашен ни был, он этими добродетелями на испорченный народ никакого впечатления не произведет {264* Volendo un principe manteneri lo stato, è spesso forzato a non esser buono; perché, quando quella université, о popolo, о soldati, о grandi, che sieno della quella tu giudichi per mantenerti aver bisogno, è corrota, ti convien seguire l'umor suo, e satisfarle; e allora le buone Opere ti sono inimichess) (Il Principe. Гл. 19).}. Живя среди волков, князь должен уметь и выть по-волчьему. "Человек, -- говорит Макиавелли, -- который при всех обстоятельствах видит в добродетельных поступках свое назначение, должен необходимо погибнуть среди злых людей. Поэтому князь, который хочет удержаться, должен научиться быть злым, дабы в случае необходимости воспользоваться этим уменьем" {265* Il Principe. Гл. 15.}. "Как похвально, -- говорит Макиавелли в другом месте, -- соблюдать верность слову и жить честно -- очевидно всякому. Тем не менее опыт нашего времени доказывает, что те князья совершали великие дела, которые не дорожили этой честностью и вероломством завлекали людей в свои сети и в конце концов брали верх над теми, которые полагались на свою честность. Умный владетель не должен поэтому соблюдать верность слову, если эта верность может принести ему вред, и если исчезли причины, побудившие его связать себя словом. Если бы все люди были хороши, то это правило было бы не хорошо, но так как люди злы и не держат слова, то и князя ничто не обязывает считать себя связанным данным обещанием" {266* Там же. Гл. 18.}.

Итак, князь не может заслужить уважения народа, воздействуя на хорошую сторону человеческой природы, так как эту хорошую сторону заглушило политическое рабство. Князю ничего другого не остается, как воспользоваться слабостями людей. Мы знаем, что народ увлекается внешностью, что на него производят сильное впечатление блестящие предприятия, красивые речи, отважные подвиги, все то, что имеет оболочку, ослепляющую его чувства {267* См. выше примеч. 165*.}. Этой-то стороной человеческой природы и должен воспользоваться князь. "Князь, -- говорит Макиавелли, -- должен производить на людей впечатление великого, из ряда вон выходящего человека {268* Il Principe. Гл. 21.}. Ничто так не возвеличивает авторитет князя, как блестящие подвиги и личные примеры мужества. Князь должен казаться поощрителем заслуг и чтить всех, отличающихся в своей области... Он должен в известные промежутки времени устраивать для народа празднества и зрелища" {269* Там же.}.

Князь должен отличаться лишь такими качествами, которые умеет ценить испорченный народ. Но такой народ не в состоянии отличать действительно полезное от вредного. Что же, спрашивается, определяет его суждение? Ходячая, уличная мораль, отвечает Макиавелли. "Людям, -- говорит Макиавелли, -- приписывают известные качества, ради которых их или хвалят, или хулят: одного считают щедрым, другого скупым, одного жестоким, другого милосердным, одного вероломным, другого честным, одного женоподобным и трусливым, другого мужественным и отважным, одного сладострастным, другого воздержанным и тому подобное" {270* Там же. Гл. 15.}. Вот с этими ходячими воззрениями и должен считаться князь и производить своим поведением впечатление человека, обладающего всеми теми качествами, которым рукоплещет толпа, в своих же действиях руководствоваться исключительно тем, что содействует упрочению власти, и помнить, что успех в глазах толпы оправдывает всякое средство. "Всякий скажет, -- говорит Макиавелли, -- что было бы похвально, если бы князь был разукрашен добродетелями, но так как обладать ими и вместе с тем оставаться неприкосновенным не допускают людские отношения, то князь должен уметь избегать упреков в недостатках, которые лишают его власти" {271* Там же.}. "Князю необходимо не обладать всеми добродетелями, а производить на людей впечатление человека, обладающего ими. Да, я решаюсь утверждать, что если он в действительности обладает ими, то они опасны, если же они лишь кажущиеся добродетели, то они полезны. Князь, в особенности новый, не может соблюдать всего того, что люди называют хорошим, так как он часто для удержания власти вынужден действовать наперекор благочестию, честности, любви к ближнему, человечности. Поэтому он должен обладать гибкостью и уметь сообразоваться с обстоятельствами и колебаниями судьбы. Он не должен покидать пути добра, если этот путь лежит в пределах возможного, но и уметь делать зло, когда его к тому вынуждают обстоятельства. Князь должен крайне остерегаться проронить слово, которое противоречило бы вышеперечисленным качествам. В особенности же князь должен казаться благочестивым, ибо люди судят более по глазам, чем по рукам: видеть могут все, проникать же вглубь -- удел немногих" {272* Там же. Гл. 18.}.

Итак, если в республике добродетель служит основанием общежития, то в княжестве ей нет места, и князь должен обладать лишь призрачными добродетелями, вводящими в заблуждение народ, извращенный политическим рабством и утративший способность отличать действительное добро от действительного зла.

Эти "добродетели" князя должны служить лишь блестящей вывеской, ослепляющей толпу и прикрывающей нравственную наготу тирана.

Часть II

КАК И ПРИ КАКИХ УСЛОВИЯХ СЛОЖИЛИСЬ ФИЛОСОФСКИЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ МАКИАВЕЛЛИ

Wer auch nur einen Augenblick lang wahrhaft

einer hohen Idée ins Antlitz schaute, der ist

ihr fur immer verfallen mit seinem ganzem

Leben, seiner Kraft und seinen Hoffnungen.

Rücksichstlos erfasst sie ihn und schreitet

über ihn hinweg ihrer Vollendung entgegen.

Ob er es vermag ihre Last zu tragen, oder

nicht, ob er leidet oder siegt, ob er

untergeht, sie achtet es nicht, denn sie

muss sich erfüllen.

L. Stein 89)

I

Задача Макиавелли

Макиавелли провел лучшую пору своей жизни на государственной службе. И когда возвращение Медичи во Флоренцию заставило его покинуть общественную деятельность, он не перестал трудиться на пользу своего отечества: его помыслы по-прежнему вращаются в области, к которой он прирос душою, судьба родного города по-прежнему волнует его и составляет предмет его постоянных дум и забот. Уединившись в круг своей семьи, он с напряженным вниманием следит за течением государственных дел в своем отечестве, переписывается с друзьями, наделяет их советами, делится с ними своим опытом и глубоким знанием политических отношений. Но эта переписка с друзьями не удовлетворяет его. Привыкнув к общественной деятельности и полюбив ее, он тяготится досугом. "Долго так продолжаться не может! -- восклицает он. -- Такая бездеятельная жизнь подтачивает мое существование, и если Бог не сжалится надо мною, то я в один прекрасный день покину мой дом и сделаюсь репетитором или писарем у какого-нибудь вельможи" {273* Письмо от 10 июля 1514 г.}. Он неоднократно выражает желание покинуть свое убогое убежище, возвратиться во Флоренцию и снова вступить на службу. "Я был бы счастлив, -- пишет он к Веттори90), -- если бы Медичи воспользовались моими услугами и дали бы мне какое-нибудь поручение во Флоренции или вне города" {274* Письмо от 20 декабря 1514 г.}. Его желанию не суждено было исполниться. Но и вдали от государственных дел его помыслы постоянно заняты ими. Вот как он нам описывает свою жизнь в деревне: "Я встаю с восходом солнца и иду в рощу присмотреть за работою дровосеков, вырубающих мой лес, и из рощи я направляюсь к ручью, а оттуда к птицеловному току с книгою в кармане: или с Данте и Петраркою, или с Тибуллом и Овидием. Я читаю их любовные интриги и похождения, вспоминаю пережитое мною и некоторое время наслаждаюсь этими думами. Потом захожу в харчевню, что на большой дороге, говорю с проезжающими, спрашиваю о новостях с родины, прислушиваюсь к их разговорам и присматриваюсь к различным вкусам и фантазиям людей. К тому времени наступает обеденный час, и я сажусь с своею семьею за скромную трапезу... После обеда я возвращаюсь снова в харчевню, там обыкновенно уже восседают хозяин, мясник, мельник и два кирпичника. И с ними я провожу остальную часть дня, играя в карты... Когда наступает вечер, я возвращаюсь домой и иду в свою рабочую комнату. На пороге я сбрасываю свое крестьянское платье, все в грязи, облачаюсь в роскошную придворную одежду и отправляюсь к дворам великих мужей древности. Приветливо ими встреченный, я питаюсь пищею, которая одна мне приличествует и для которой я рожден. И тогда стыд меня не удерживает разговаривать с ними, спрашивать о причинах их поступков, и они охотно отвечают мне. И четыре часа я не чувствую усталости, забываю все страдания, не боюсь бедности, меня не пугает смерть, и я весь погружаюсь в этот забытый мир" {275* Письмо от 10 декабря 1513 г.}. И вот в эти вечерние часы Макиавелли пишет свои сочинения, сделавшие его имя бессмертным, и этот простой рассказ о том, как он писал их, как нельзя лучше характеризует мотивы и цели его литературной деятельности. Потребность его души -- заниматься государственными делами, мыслить и думать о них, натолкнула его на путь теоретических размышлений о государстве. Его пером руководит не тщеславие, не жажда славы, не склонность к теоретическим исследованиям, а желание наделить соотечественников полезными советами, поделиться своим опытом, воодушевить подрастающее поколение любовью к родине и научить его дорожить общественной деятельностью. В своем введении к "Discorsi" он в следующих словах объясняет нам цель своих рассуждений о первых десяти книгах Тита Ливия. "Я не могу не удивляться и не скорбеть, когда вижу, каким уважением пользуется древность, и как часто (оставляя в стороне многие другие примеры) обломок древней статуи покупается за большую цену, для того чтобы иметь его при себе, украшать им свой дом, дать возможность подражать ему тем, которые посвятили себя искусству, и как потом эти последние стараются всеми силами воспользоваться им во всех своих произведениях, и когда я вижу, с другой стороны, как самые доблестные подвиги, которые, как показывает нам история, совершены государствами и древними республиками, царями, предводителями, гражданами, законодателями и другими людьми, понесшими много трудов на пользу своего отечества, -- служат более предметом удивления, чем подражания, и что даже всякий избегает их, так как от древней доблести не осталось никакого следа. Особенно же становится это прискорбным, когда я вижу, что в тяжбах, которые происходят между гражданами, и в болезнях, которым подвергаются люди, постоянно прибегают к тем решениям и тем лекарствам, которые уже определены и указаны древними; во всем же, что касается устройства республик, поддержания государства или управления им, что касается устройства войска, образа ведения войны, суда и расправы над подданными, средств увеличить государственную власть, -- нет ни государя, ни республики, ни предводителя, ни гражданина, которые брали бы пример с древних. И я думаю, что это происходит не столько от слабости, в которую поверг мир теперешний способ воспитания, и от того зла, которое причинила честолюбивая праздность многим странам и городам христианским, сколько от того, что ни у кого нет истинного понимания истории, чтобы при чтении ее постигать смысл и дух исторических событий, gustare quel sapore délie istorie che le hanno in se91). Отсюда происходит, что большинство читателей находят удовольствие в разнообразии тех случаев, о которых повествует история, и не думают о подражании им, считая подражание не только трудным, но и невозможным, как будто небо, солнце, стихии, люди изменились в своем движении, в своей природе и в своем могуществе против того, чем они были прежде. Желая сколько-нибудь извлечь людей из этого заблуждения, я решился написать о книгах Тита Ливия все, что по характеру событий древнего и нового времени я сочту нужным для лучшего уразумения их, так что те, которые будут читать мои "Рассуждения", могли бы извлечь из них ту пользу, из-за которой следует стремиться к знанию истории" {276* Discorsi. Введение к кн. I (перевод Герье).}. "Я выскажу прямо и смело все то, что я знаю о новых и древних временах, дабы сердца юношей, которые прочтут мою книгу, отвернулись бы от первых и научились бы подражать последним. На каждом честном человеке лежит обязанность учить других тому добру, которое ему не удалось применить к жизни, в надежде, что между ними найдутся люди, которые воспользуются данным уроком" {277* Discorsi. Введение к кн. III.}. В своей "Истории Флоренции" Макиавелли не только хочет исследовать исторические события, но и извлечь из них практические правила и советы. Он в следующих словах объясняет нам тенденцию своей книги: "Если при описании событий в этом испорченном мире нам не придется повествовать о храбрости солдат, о мужестве полководцев, о любви к отечеству граждан, то мы зато увидим, к какому обману, к какой хитрости, к каким уловкам прибегали князья, полководцы и правители республик, чтобы завладеть властью и влиянием, которые не соответствовали ни их заслугам, ни их способностям. И знакомство с этими явлениями окажется, может быть, не менее полезным изучения древней истории, ибо если эта последняя воспламеняет благородные умы к подражанию, то история Флоренции удержит их от тех ложных путей, которым следовали наши предки" {278* Storie Florentine. Кн. V, § 1 (разделение книг на параграфы находим в новейшем издании сочинений Макиавелли P. Fanfani и L. Passerini).}.

Макиавелли, сойдя с поприща практической деятельности, не превращается, таким образом, в отвлеченного мыслителя, а остается государственным мужем, принимающим близко к сердцу судьбы своего отечества. Макиавелли -- секретарь флорентийской республики и государственный деятель, и Макиавелли -- историк и политический мыслитель, воодушевлены одним и тем же чувством -- любовью к своему отечеству, проникнуты одним и тем же сознанием -- сознанием своих гражданских обязанностей, преследуют одну и ту же цель -- служение своему отечеству.

Макиавелли не является в своих политических трактатах ученым, изучающим политическую жизнь независимо от каких бы то ни было практических задач: он выступает в них гражданином и патриотом, пишущим свои трактаты в виду тех вопросов, которые волновали современную ему политическую жизнь Италии; потребность его ума -- думать и писать о государственных делах -- натолкнула его на путь политических исследований, цель же этих исследований -- выяснить причины тех недугов, которыми страдало его отечество, и отыскать те средства, с помощью которых они могли бы быть устранены. Потребности политической жизни Италии вообще и Флоренции в особенности были для Макиавелли исходными точками его теоретических исследований, и эти потребности определяют задачу его политических трактатов.

Чем, спрашивается теперь, страдала современная ему Италия и в чем заключались те недуги, которые нуждались во врачевании?

Причина всех зол, преследующих Италию, по воззрению Макиавелли, -- ее бессилие. Италия раздроблена на мелкие государства, ее правители не имеют собственного оружия и не в состоянии оказывать сопротивление тем иноземным полчищам, которые то и дело врываются в ее пределы. Раздробленность Италии и ее военное бессилие -- вот, по воззрению Макиавелли, причина тому, что она перестала быть хозяином у себя дома, что ее судьбы в руках алчных иноземцев, и что отдельные итальянские государства, находящиеся под страхом иноземного нашествия, не могут свободно расти и развиваться и занять подобающего им места в системе европейских государств {279* Il Principe. Гл. 25--26; Discorsi. Кн. III. Гл. 10; кн. I. Гл. 12.}. Но разъединение Италии интересует Макиавелли лишь настолько, насколько оно отражается на отношениях ее к "варварам". Он нигде не указывает нам на раздробленность Италии как на причину ее внутренних неурядиц, нигде не требует, чтобы отдельные итальянские государства отказались от своей самостоятельности, слились в одно политическое тело и образовали государство наподобие Франции и Испании. Внутреннее государственное устройство Италии -- вопрос, которого Макиавелли не касается вовсе.

Но Макиавелли был не только итальянцем, но и флорентийцем, и мы утверждаем наперекор господствующему мнению, что он принимал ближе к сердцу интересы Флоренции, чем интересы Италии. Макиавелли провел лучшую пору своем жизни на службе флорентийской республике, те пятнадцать лет, в течение которых он состоял секретарем Совета Десяти, были не только самым счастливым, но и самым плодотворным временем его жизни. Он был в это время поглощен государственными делами, которые, по его собственному сознанию, были той областью, которая всего более соответствовала его наклонностям и вращаясь в которой он только и чувствовал себя на своем месте. И эта-то его деятельность, посвященная флорентийской республике, и определила образ его мыслей и его политические убеждения, которым он остался верен до конца своей жизни. Неудивительно поэтому, что он рассуждал о политических вопросах не столько как итальянский патриот, сколько как гражданин свободной Флоренции.

Флоренция, по Макиавелли, страдает общим всем итальянским государствам недугом: она не имеет собственного оружия. Другой источник постигших ее несчастий -- борьба партий. "Естественная вражда между народом и дворянством, -- говорит Макиавелли, -- причина которой заключается в том, что последнее хочет повелевать, а первый не хочет повиноваться, -- источник всех тех зол, которые возникают в городах. Из этой борьбы проистекает все то, что расшатывает республики. Вражда между народом и дворянами была причиною раздоров в Риме, и она же разъединяла Флоренцию. Последствия этих раздоров были там и здесь не одинаковы. Вражда между народом и дворянами была улажена в Риме словами, во Флоренции -- мечом. В Риме она закончилась взаимным соглашением, получившим форму закона, во Флоренции же -- ссылками и убийствами. В Риме она лишь изощрила военное мужество, во Флоренции она окончательно убила его. В Риме она породила неравенство, во Флоренции же она привела к полнейшему равенству. Это различие в последствиях можно объяснить лишь различием в тех целях, которые преследовали эти два народа. Римский народ хотел лишь одинаковых прав с дворянами, флорентийский же народ стремился сосредоточить власть в своих руках и исключить дворян от всякого участия в правлении. Так как требования римского народа были справедливы, то они и не могли раздражать дворянство в такой степени, как требования флорентийского народа, которые были оскорбительны и несправедливы. Дворянство во Флоренции, кроме того, вступило в борьбу для защиты своих прав с большим запасом сил, и это имело своим последствием кровопролития и ссылки. И законы, которые издавались по окончании борьбы, издавались не в интересах общего блага, а в интересах победоносной партии {280* Storie Florentine. Кн. V, § 1; Discorsi. Кн. II. Гл. 30.}. Отсюда проистекают все то зло и все те беспорядки, которыми страдает наше отечество. Мы не находим между гражданами ни согласия, ни дружбы, разве только среди тех, которые соединяются для совершения какого-нибудь преступления против отечества или против частных лиц. Религия и страх Божий исчезли; клятва и обещания соблюдаются лишь до тех пор, пока того требует личная выгода. Люди прибегают к клятве лишь для того, чтобы нарушить ее; она служит им средством обмана, и чем обман ловчее придуман, тем более он заслуживает похвалы в глазах людей. Все, что способно портиться -- испорчено... Юноши праздны, старцы распутны, и нет пола, нет возраста, который не был бы заражен дурными правилами. Законы бессильны положить конец этой всеобщей испорченности, ибо они извращаются и искажаются дурными нравами. Отсюда возникают алчность, стремление не к истинной славе, а к позорным почестям, которое, в свою очередь, порождает ненависть, вражду, несогласия, ссоры, кровопролития, ссылки, угнетение добра и возвеличение зла. В уповании на свою правоту добродетельные граждане не окружают себя партией приверженцев, которые бы защищали их, как то делают злые граждане, а, лишенные защиты, они погибают в неравной борьбе со злыми. И такие примеры воспитывают в людях любовь к партиям; злые примыкают к этим партиям из властолюбия и тщеславия, добродетельные же -- уступая необходимости. Но что еще хуже -- это то, что вожаки и передовые люди партий прикрывают свои настоящие намерения и цели привлекательною завесою. Хотя все они враги истинной свободы, они тем не менее попирают республиканский строй под предлогом защиты свободы... И когда они вышли победителями из борьбы, то наградою им служит не сознание того, что они упрочили свободу, а злорадство: они всего более довольны тем, что преодолели своих врагов и захватили власть в свои руки. И раз достигнув власти, они не останавливаются ни перед каким средством, как бы жестоко, как бы безнравственно, как бы несправедливо оно ни было. Вот почему законы, которые издаются такой победоносной партией, имеют в виду не общее благо, а личную выгоду вожаков этой партии. Вот почему ведутся войны, заключаются договоры не для славы отечества, а ради удовлетворения тщеславия немногих" {281* Storie Florentine. Кн. III, § 5.}. История Флоренции, по воззрению Макиавелли, не что иное, как история борьбы партий. Эта борьба, по его мнению, не есть зло само по себе и делается пагубной для государства лишь тогда, когда кончается победой одной партии и порабощением другой, когда последствием ее является не законный порядок, примиряющий требования борющихся партий, а устройство, имеющее в виду лишь интересы победоносной партии. Такое устройство не может быть прочно: порабощенная партия ждет лишь удобного случая, чтобы ниспровергнуть государственный строй, пренебрегающий ее интересами; господствующий класс, опьяненный победой, спешит воспользоваться плодами этой победы, эксплуатирует власть исключительно в своих интересах и целым рядом несправедливых, насильственных и жестоких мер пытается обезоружить своих противников. Эти несправедливые меры не уничтожают побежденную партию, а лишь раздражают ее. Все недовольные элементы в государстве соединяются с целью опрокинуть существующий строй: господствующий класс забывает, какою ценою была куплена победа, засыпает на своих лаврах и тратит свои силы на мелкие интриги и раздоры. И тогда порабощенная партия поднимает знамя восстания, и начинается снова борьба, которая имеет то же последствие: господство одной партии и порабощение другой. И эта постоянная смена правительства, эта неустойчивость государственного строя, это отсутствие преемственности в развитии государственных учреждений подрывает уважение к законному порядку, разжигает политические страсти и дает широкий простор тщеславию и властолюбию отдельных граждан. Любовь общего блага, эта главнейшая гражданская добродетель, не может развиваться в государстве, которое защищает интересы одной партии, а не имеет в виду блага целого.

Все учение Макиавелли о государстве есть не что иное, как ответ на вопрос, как должно быть устроено и управляемо государство, чтобы оно не впало в те ошибки, которые погубили Флоренцию. Зная теперь, чем Макиавелли объясняет эти ошибки, мы можем предугадать его ответ. Лишь то государство стоит на высоте своей задачи, которое обладает внешним могуществом и внутреннею устойчивостью. Главнейшее условие внешнего могущества -- сильное и хорошо организованное войско, важнейшее условие внутренней устойчивости -- законный порядок, привлекающий к участию в управлении все общественные элементы и стоящий на страже общего блага.

Лишь то войско может служить надежной опорой внешнего могущества государства, которое состоит из граждан, сплоченных преданностью своему отечеству. Этому условию не удовлетворяют ни наемные, ни союзнические войска. Всего опаснее последние. Государство не может распоряжаться ими по своему усмотрению и не имеет над ними власти, которая в руках союзника, преследующего свои собственные интересы. В случае поражения государство, опиравшееся на союзнические войска, пропало; в случае победы оно делается пленником своего союзника {282* Discorsi. Кн. II. Гл. 20.}. Но и наемные войска имеют важные неудобства. Ничто не связывает их с государством, кроме денежной выгоды: стоит им только найти более щедрого владыку, и они покидают знамя, которому служили. Наемные войска подчинены не государству, которое платит им жалованье, а своему предводителю, который ведет их туда, куда его влечет жажда славы и наживы. Они состоят из людей, которые избрали войну своим ремеслом. Такие люди не могут быть хорошими солдатами, ибо их ремесло выгодно для них лишь в том случае, если они грабят и разбойничают. Они или должны желать беспрерывной войны, или так воспользоваться военным временем, чтобы им было чем жить в мирное время. Наемные войска, кроме того, самый беспокойный элемент в государстве, которым легко может воспользоваться ловкий честолюбец для осуществления своих замыслов, направленных против существующего порядка. Как лишь то государство прочно, в котором процветают гражданские добродетели, так и лишь то войско надежно, которое состоит из граждан, воодушевленных любовью к своему отечеству и преданностью государству. Граждане, вступившие в ряды войска, не должны видеть в военном занятии ремесло и доходную статью, а обязанность, лежащую на всех гражданах в равной степени.

Войско, состоящее из людей, вышедших из среды народа, будет связано с этим народом общностью своих интересов, и такое войско не будет пугалом для мирных жителей, а их защитником и покровителем {283* Il Principe. Гл. 12; Discorsi. Кн. I. Гл. 43; Dell' arte dellaguerra. Кн. I.}. Главное условие внешнего могущества государства заключается, таким образом, по Макиавелли, в том, чтобы государство имело собственное войско, чтобы это войско состояло не из наемных ратников, а из граждан, отправляющих военную повинность по зову правительства; это войско должно быть, кроме того, в полнейшей и безусловной зависимости от государства, которое одно имеет право распоряжаться военными силами страны.

Макиавелли объясняет внутренние неурядицы, истощившие Флоренцию, как мы показали выше, тем, что государственные устройства, то и дело сменявшие друг друга, были правительствами партий, эксплуатировавших власть в своих интересах и пренебрегавших интересами остального населения. Исходя из этого наблюдения, Макиавелли требует, чтобы государственная власть не находилась в руках того или другого класса, а обнимала все те общественные элементы, из которых слагается государство. Такое государственное устройство, во-первых, прочно, ибо принимает во внимание интересы отдельных партий, старается примирить их между собою и не дает повода к недовольству, являющемуся причиною переворотов; оно, во-вторых, справедливо, ибо предоставляет каждому общественному классу подобающее ему участие в государственном управлении; оно, в-третьих, имеет самое благотворное влияние на народные нравы, ибо развивает в народе уважение к законному порядку, любовь общего блага и преданность государству.

К этим основным положениям сводится учение Макиавелли о государственном устройстве. Мы видим, что они были навеяны политическим бытом Флоренции и служили лишь ответом на те вопросы, которые должен был задавать себе Макиавелли, вдумываясь в причины тех недугов, которыми страдало его отечество.

II

Как и при каких условиях сложились политические воззрения макиавелли

Объяснив цель литературной деятельности Макиавелли и выяснив те вопросы, которыми он задавался в своих политических трактатах, мы должны теперь спросить себя, как сложились те его положения и воззрения, которые служат ответом на эти вопросы.

Не должно думать, что любовь Макиавелли к теоретическим размышлениям, которая принесла такой богатый плод в его политических трактатах, зародилась лишь тогда, когда изменившиеся условия его внешней обстановки лишили его возможности служить государству на поприще практической деятельности. Не досуг натолкнул Макиавелли на теоретические размышления: этот досуг был для него лишь удобным случаем дать волю широкому полету его теоретической мысли. Макиавелли, еще находясь на государственной службе, задумывался над общими вопросами, старался уяснить себе природу социальных отношений и занять точку зрения, которая позволила бы ему беспристрастно и спокойно относиться к вопросам практической политики и разрешать их в связи с общим ходом государственной жизни. В посольских донесениях и письмах Макиавелли мы узнаем автора "Discorsi", теоретика и мыслителя, в его политических трактатах -- государственного мужа, закаленного долголетним опытом. В своей практической деятельности Макиавелли не теряет из виду теоретических соображений, в своей литературной деятельности он не утрачивает практического смысла и трезвого взгляда.

До нас дошел интересный документ, из которого видно, как Макиавелли понимал обязанности посланника. Этот документ -- инструкция посланнику при дворе императора Карла V (Рафаэло Джиролами), написанная Макиавелли. В этой инструкции мы читаем: "Тот хорошо исполняет данное ему поручение, кто знакомится с природою князя и тех, которые руководят им. Прежде всего вы должны изучить характер императора: сам ли он управляет или предоставляет управление другим, скуп ли он или щедр, любит ли он войну или дорожит миром, руководит ли им славолюбие или другая страсть, любим ли он народом, какими он окружен советниками, чего они хотят, подстрекают ли они его к новым войнам или советуют ему пользоваться его настоящим выгодным положением. Вы должны также присмотреться к настроению вельмож и баронов, живущих вдали от императора, узнать, велико ли их могущество и влияние, довольны ли они императором, и если недовольны, то какими путями они могут вредить ему и может ли Франция подкупить их и завлечь на свою сторону". Эта инструкция является как бы программой, по которой Макиавелли собирал наблюдения, послужившие ему материалом для его "Князя". Из нее видно, что все те вопросы, о которых он рассуждает в "Il Principe", интересовали его уже тогда, когда он присматривался к политической жизни не в качестве теоретика, а в качестве практического политика. Вчитываясь внимательнее в его дипломатическую переписку, нам нетрудно заметить, что Макиавелли в своей посольской деятельности держался тех именно правил и приемов наблюдения, которым он советует следовать Рафаэло Джиролами. Находясь при дворах Александра VI и Юлия II, Людовика XII и императора Максимилиана, следя за деятельностью Цезаря Борджиа в Романье, Макиавелли не только собирает сведения, необходимые для добросовестного исполнения данного ему поручения, но и обращает особенное внимание на характер правителя и его приближенных, на вооруженные силы страны, на экономическую обстановку, нравы и обычаи народа. В этом отношении особенно замечательны его "Rapporto délie cose della Magna", "Discorso sopra le cose dell' Alemagna", "Rittratti délie cose della Francia", "Della Natura de Francesi" 92). В этих донесениях мы встречаем все те наблюдения и замечания о государственном устройстве Германской империи и Французского королевства, об экономическом состоянии и нравственном складе французов и немцев, которые Макиавелли изложил затем в своих "Discorsi", и на основании которых он делает свои выводы о влиянии нравов на политический быт народов, выводы, определившие, между прочим, его воззрения на происхождение и сущность морали.

Описывая в своем "Rapporto délie cose della Magna" политическое состояние Германии, Макиавелли подробно описывает нам характер Максимилиана. "Император, -- говорит он, -- ни у кого совета не спрашивает, а между тем всякий навязывается ему с советами. Он всегда хочет настоять на своем, на самом же деле он находится в полнейшей зависимости от своих приближенных. Хотя он добровольно никому своих намерений не доверяет, тем не менее, когда его план сделался известным, его умеют настроить так, что он отказывается от них. Он получает громадные доходы, а между тем никогда не имеет гроша в кармане и, что всего хуже, не знаешь, куда он девает деньги" {284* Rapporto délie cose della Magna fatto questo di 17 giugno 1508.}. В другом месте он говорит о Максимилиане следующее: "Император до такой степени бесхарактерен, что всякий может провести его и настроить по-своему... Он обладает многими добродетелями и был бы совершенным человеком, если бы не имел указанных недостатков. Он отличный полководец и умеет поддерживать правосудие в своей стране, он приветлив и любезен на аудиенциях и обладает многими другими качествами лучших правителей" {285* Там же.}. "Его расточительность превосходит всякое вероятие: он всегда нуждается в деньгах, и никакая сумма его удовлетворить не может, как бы выгодно его положение в данное время ни было. Он непостоянен: нынче он хочет одного, завтра другого, он желает невозможного, а то, что осуществимо, не манит его; он принимает поэтому решения вкривь и вкось. С другой же стороны, он великий полководец и поддерживает в своем войске справедливость и порядок. Он очень вынослив и храбр и в этом отношении никому не уступит. Его ум и его тело в постоянном движении, но очень часто вечер расстраивает то, что решило утро" {286* Discorso sopra le cose d'Alemagna e sopra l'imperadore.}. Эта характеристика Максимилиана показывает, с каким интересом и вниманием Макиавелли изучал людей и вникал во внутренние пружины их действий и поступков. И каждый раз, когда он на пути своей служебной деятельности встречается с из ряда вон выходящей личностью, он изучал ее характер и тщательно анализировал его. Такой личностью был для него и Цезарь Борджиа, с которым он вел переговоры от имени Флорентийского правительства с октября 1502 г. по январь 1503 г. Если неудачи Максимилиана Макиавелли объясняет его бесхарактерностью и нерешительностью, то в Цезаре его поразили противоположные качества, и он видит причину его успехов в его силе воли, железной энергии и последовательности. Приведем некоторые места из писем Макиавелли, показывающие, какое впечатление на него произвел герой Синигалии. "Трудно выведать что-нибудь у герцога, ибо имеешь дело с князем, который правит самостоятельно" {287* Legazione X al duca Valentino, письмо от 13 ноября 1502 г.}. "Он очень скрытен и совещается с немногими" {288* Там же, письмо от 27 октября 1502 г.}. "Никто не говорит с ним, за исключением трех-четырех советников, и время от времени он выслушивает иностранца, который докладывает ему какое-нибудь важное дело. Он никогда не покидает своей рабочей комнаты, за исключением 5-и или 6-и часов ночи. Поэтому имеешь случай говорить с ним лишь на официальных аудиенциях. Но тот, кто не приходит к нему за каким-нибудь делом, того он не принимает вовсе" {289* Там же, письмо от 3 ноября 1502 г.}. "Герцог очень скрытен, и я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь знал его настоящие намерения. Его приближенные неоднократно говорили мне, что он лишь тогда раскрывает свои намерения, когда делает приказания, а раздает он приказания лишь тогда, когда его принуждает к тому необходимость, т. е. непосредственно перед исполнением и никогда не раньше того" {290* Там же, письмо от 26 декабря 1502 г.}. "На стороне этого князя необыкновенное счастье, мужество, сверхъестественная решительность. Это -- человек необыкновенного ума. Он имеет в своем распоряжении значительное и хорошо организованное войско и стоит во главе государства, которым управляет с большим авторитетом, и не имея ни близ себя, ни вокруг себя сколько-нибудь опасных врагов, ибо он или уничтожил, или обезоружил их" {291* Там же, письмо от 8 января 1503 г.}. В этих последних словах кроется вся программа "Il Principe" и стоит лишь подробнее развить скрывающуюся в них мысль, чтобы вывести из нее все те положения, которые Макиавелли выставляет в "Князе".

Изучение Макиавелли характера Максимилиана и Цезаря определило его воззрения на те качества, которыми должен обладать князь. В "Il Principe" Макиавелли предостерегает князя от тех недостатков, на которые он указывает в своих посольских донесениях, рассуждая о Максимилиане; требуя же от князя решительности, энергии, последовательности, он указывает на черты, которыми обладал Цезарь и которых недоставало Максимилиану. В 16-й главе "Il Principe" Макиавелли доказывает вред излишней щедрости теми же самыми доводами, которыми он в своих посольских донесениях подкрепляет свой взгляд на расточительность Максимилиана как на одну из причин его постоянных денежных затруднений, лишавших его свободы действия и парализовавших все его начинания. В "Il Principe" Макиавелли говорит, что щедрость князя удовлетворяет лишь немногих, большинство же раздражает. В письме же из Мантуи он замечает, что если Максимилиану и удастся облагодетельствовать сто тысяч подданных, то двести тысяч увидят себя обманутыми в своих ожиданиях. В главе, озаглавленной "Как нужно избегать льстецов", Макиавелли говорит, что князь должен быть разборчивым в выборе приближенных, прислушиваться к мнениям мудрых советников, пользоваться их указаниями, но, приняв к сведению их советы, действовать по собственному усмотрению и быть настойчивым при исполнении раз принятого решения. Что Макиавелли, выставляя эти правила, имел в виду Максимилиана, видно из того, что он в подтверждение их приводит в пример императора и, указывая на последствия его уступчивости, повторяет почти буквально то, что он говорит о нем в своих посольских донесениях. "Император, -- замечает Макиавелли, -- очень скрытен, он никому не доверяет своих планов и ни у кого не спрашивает совета. Но когда эти планы обнаруживаются, тогда его приближенные начинают противоречить ему, и он, будучи человеком бесхарактерным, уступает их настояниям". В этой же главе Макиавелли повторяет слова того же приближенного, на мнение которого он ссылается в своем письме из Мантуи.

Все основные правила политического искусства, выставляемые Макиавелли в "Il Principe" и "Discorsi", мы уже встречаем в его посольских донесениях. В письмах к Совету Десяти Макиавелли неоднократно повторяет, что государственный человек, который хочет достигнуть успеха, должен обладать независимостью и полной свободой действия {292* Legazione XX presso la Corte di Roma, письмо от 11 ноября 1503 г.}, что он должен избегать средних путей, не останавливаться на полдороге {293* Legazione X al duca Valentino, письмо от 9 октября 1502 г.}, уметь пользоваться благоприятной минутой и сообразовать свои поступки с обстоятельствами {294* Там же, письмо от 8 ноября 1502 г.; там же, письмо от 3 ноября 1502 г.}.

Как в "Discorsi", так и в "Il Principe" Макиавелли советует князю не раздражать народа, а стараться приобретать и заслужить его расположение, ибо это расположение -- одна из главнейших и надежнейших опор его власти. На том же основании Макиавелли советует завоевателям упрочивать свою власть во вновь приобретенных странах не одними только устрашительными мерами, но вниманием к интересам населения. Эти политические правила сложились у Макиавелли еще тогда, когда он присматривался к обращению современных ему правителей с подданными и к различным способам ведения войны. Состоя посланником при императоре, он пишет письма Совету Десяти, в которых неоднократно указывает на политическую прозорливость венецианцев, умевших возбуждать к себе доверие населения: "Венецианцы очень хорошо обращаются с жителями этого города, ибо этот город для них -- важный стратегический пункт" {295* Legazione a Pandolfo Pertucci, письмо от 27 июня 1503 г.; Legazione XX, Seconda presso la Corte di Roma, письмо от 6 сентября 1506 г.; Legazione XXIV, ail' Imperadore Massimiliano in Germania, письмо от 8 февраля 1508 г.}. "Чем медленнее они будут вести войну, тем сильнее скажется желание народа возвратиться под власть прежних владык, ибо население все более раздражается постоянными военными постоями, грабежами и убийствами. Венецианцы же поступают наоборот, они берегут жителей городов и деревень более, чем то можно было ожидать от войска, находящегося в неприятельской стране" {296* Там же, письмо от 29 ноября 1507 г.}. В одном из писем, написанных Макиавелли из Рима, где он состоял посланником при папском дворе, мы читаем: "Своими вооружениями папа скорее наживает себе врагов, чем друзей, ибо он принуждает жителей вооружаться из собственных средств и делает еще многое другое, чем наживаешь себе врагов, а не друзей" {297* Legazione XX, Secondapresso la Corte di Roma, письмо от 26 сентября 1506 г.}. Макиавелли указывает тоже на Цезаря как на правителя, умевшего дорожить привязанностью народа и приобретать его расположение. Говоря о тех мерах, которые необходимы для умиротворения восставшего населения Ареццо, Макиавелли замечает, что верностью мятежных городов можно заручиться двояким путем: или оказывая населению благодеяния, или же сделавши его примерным наказанием раз навсегда безвредным {298* Del modo di trattare i popoli della Valdichiana ribellati 93).}.

Лишь то государство наслаждается спокойствием и благоденствием, которое обладает внешним могуществом и имеет в своем распоряжении хорошо организованное войско. Это одно из основных положений политического учения Макиавелли. И оно сложилось у флорентийского секретаря еще в то время, когда он не помышлял о литературной деятельности, и было результатом его наблюдений над политическим состоянием современных ему государств, как то доказывают следующие места из его посольских донесений: "В борьбе государств за существование смерть постигает всегда слабейшие тела" {299* Legazioni XIII, aPandolfoPetrucci, письмо от 17 июля 1505 г.}. "Я всегда говорил и снова повторяю, что слабые государства должны скорее бояться, чем желать смут" {300* Там же, письмо от 23 июля 1505 г.}. "Венецианцы повсюду выставляют образ Св. Марка, который держит в руках вместо книги -- меч. Они, кажется, уразумели, что государства не поддерживаются одною ученостью" {301* Legazione XXI, a Mantova per affari col Imperadore, письмо от 7 декабря 1509 г.}. "Герцог поступает разумно, вооружаясь и вербуя друзей. Дружбы между князьями поддерживаются оружием, и только оно может служить им прочным основанием" {302* Legazione X, al duca Valentino, письмо от 8 ноября 1502 г.}. "Наилучший способ удерживать раз приобретенную власть -- это иметь собственное оружие, приобретать расположение народа и заручаться друзьями" {303* Там же, письмо от 13 ноября 1502 г.}. "Князь, хорошо вооруженный и имеющий собственное оружие, всегда может рассчитывать на успех" {304* Там же, письмо от 20 ноября 1502 г.}.

Прочность и благоустройство государства, по воззрению Макиавелли, развиваемому в "Discorsi", зависит в гораздо большей степени от нравов народа, чем от законов и учреждений. Читая посольские донесения флорентийского секретаря, мы убеждаемся, что Макиавелли еще будучи посланником пришел к сознанию о том тесном взаимодействии, которое существует между политическим бытом народа и его нравственным складом. Этим только и можно объяснить, что он в своих отчетах о политическом состоянии Германии и Франции так подробно останавливается на нравах и обычаях народа, старается объяснить характер французов и немцев политическими и экономическими условиями и с особенным интересом изучает то влияние, которое оказывает нравственный склад этих народов на их материальное богатство и на особенности их политического строя. Приведем те места из этих донесений, в которых Макиавелли, описав политическое и военное устройство Германии и Франции и указав на достоинство и недостатки этого устройства, рисует нам быт и нравы французов и немцев. "Французский народ унижен и раболепен и отличается большой преданностью королю. Он живет доходами со своей земли, которых хватает лишь на уплату податей и на удовлетворение насущных потребностей. Излишки крестьянского хозяйства стекаются в казну баронов, которая поэтому всегда полна. Если же крестьянин имеет флорин в кармане, то он уже считает себя богачом" {305* Rittratti délie cose della Francia.}. "Французы не прочь воспользоваться чужим добром. Они воруют очень ловко и нередко прокучивают свою добычу в компании тех, которых только что обокрали. Французы более вспыльчивы, чем смелы и ловки, и если их первый натиск отражен врагом, их смелость обращается в бабью трусость. Они скорее хитры, чем умны. Они дорожат лишь минутной выгодой, о будущем не заботятся и скоро забывают как нанесенные им обиды, так и полученные благодеяния" {306* Della natura de Francesi.}. "В могуществе Германии никто сомневаться не может, ибо она имеет излишек в людях, в материальных богатствах и в военных силах. Что касается богатства, то нет города, который не имел бы общественной казны, и все говорят, что один Страсбург имеет несколько миллионов гульденов. Объясняется это, во-первых, тем, что деньги не уходят за границу и все необходимое для городского хозяйства производится городскими жителями, во-вторых, тем, что они не делают лишних трат, а употребляют общественные деньги лишь на покрытие расходов по городскому хозяйству и по военной обороне города. В их запасных магазинах всегда хранятся жизненные припасы, напитки и топлива на целый год; у них запасено и много сырья, обработка которого в случае осады может прокормить весь трудящийся люд без ущерба для города. Содержание войска им ничего не стоит, так как граждане вооружены и постоянно упражняются в военном искусстве. Но если в Германии государство богато, то граждане бедны. И эта бедность граждан -- причина богатства государства. Граждане тратят очень мало на свои личные нужды, на постройку, на одежду, на домашнюю утварь. Каждый гражданин живет по своему состоянию, и их потребности несравненно ограниченнее наших. Последствием таких нравов является то, что деньги остаются в стране, и что жители удовлетворяются тем, что производит их страна. И эта простая и свободная жизнь вполне удовлетворяет их" {307* Rapporto délie cose della Magna.}.

Если Макиавелли, еще будучи секретарем республики, с таким вниманием изучал нравы народов и характер политических деятелей, то неудивительно, что мы уже в его дипломатической переписке встречаемся с тем пессимистическим взглядом на природу человека, который так резко бросается в глаза при чтении его политических трактатов. В своих посольских письмах Макиавелли постоянно повторяет, что люди не умеют взвешивать последствия своих поступков, что единственным мотивом их деятельности являются личная выгода и соображения пользы. Он предостерегает правителей Флоренции от излишней доверчивости, советует им не полагаться на обещания, не забывать, что начало неприязни -- оскорбления, и начало дружбы -- благодеяния, и помнить, что лишь те дружбы прочны, которые основываются на взаимной выгоде.

В 1503 г., т. е. в начале своей служебной карьеры, Макиавелли по поводу восстания в Ареццо написал небольшой трактат, озаглавленный "Del modo di trattare i Popoli della Valdichiana ribellati". Если бы мы не знали, когда и при каких условиях Макиавелли написал его, мы могли бы подумать, что перед нами лежит глава из "Discorsi", почему-либо не вошедшая в его главный политический трактат. Мы встречаем здесь те же ссылки на римского историка, те же приемы исследования политического вопроса, ту же методу изложения, которые характеризуют его "Рассуждения о первых десяти главах Тита Ливия". Как отдельные главы "Discorsi" обычно начинаются рассказом из Тита Ливия, так и этот трактат Макиавелли начинает словами римского историка, передающего речи консула Фурия Камилла, который предлагал различные меры для умиротворения Лациума. Рассказав затем, на какие мероприятия решился сенат, Макиавелли продолжает: "Из этого постановления видно, что, по мнению римлян, можно заручиться верностью возмутившегося народа лишь двумя путями: или оказывая ему благодеяния, или делая его безвредным. Средние же пути они считали вредными. Когда дело дошло до исполнения приговора, то римляне избрали и тот, и другой путь. Тем, на покорность которых они могли рассчитывать, они оказывали благодеяния, с остальными же они поступали так, что всякая опасность нового возмущения в будущем исчезала. Дабы достигнуть последнего результата, римляне прибегали обыкновенно к двум средствам. Первое заключалось в том, что они разрушали непокорный город и переселяли жителей в Рим, другое в том, что они или выселяли всех жителей и поселяли новых, или же оставляли часть жителей и переводили такое количество колонистов, что последние составляли большинство. Историю называют руководительницей поступков, и особенно поступков государственных людей. И действительно, мир был всегда один и тот же и был населен людьми, имеющими всегда одни и те же страсти... Тот, кто этому не верит, тот пусть обратит внимание на события, разыгравшиеся в Ареццо, и сравнит их с событиями в Лациуме, о которых нам повествует история... Если же история -- руководительница наших поступков, то те, в руках которых лежала судьба восставших городов долины Кианы, должны бы последовать примеру римлян, но они этого не сделали".

Этот трактат замечателен во многих отношениях. Он показывает, во-первых, что Макиавелли, стоя еще в самом круговороте политической жизни, относился к совершавшимся на его глазах событиям не как практический политик, принимающий во внимание лишь то, что входит в круг его служебной деятельности, но как мыслитель, старавшийся раскрыть внутренние причины явлений, подвести их под общие точки зрения и извлечь из них правила политической мудрости. Этот политический трактат показывает, во-вторых, что Макиавелли, еще будучи весь поглощен практической деятельностью, обращался к римлянам за советами и изучал древних писателей с целью черпать у них правила политического искусства. И те воззрения, которые излагает Макиавелли в этом трактате, написанном под свежим впечатлением события, совершившегося на его глазах, он впоследствии повторяет в "Discorsi" и "Il Principe". 23-я глава I книги "Рассуждений" есть не что иное, как второе издание этого трактата. В этой главе Макиавелли приводит слова консула Фурия Камилла и решение сената и затем делает выводы, с которыми мы только что познакомились. Если бы мы не знали, при каких условиях и по какому поводу Макиавелли написал этот трактат, мы могли бы подумать, что рассказ Ливия навел его на те размышления, которые он развивает в 23-й главе "Discorsi". На самом же деле он излагал здесь воззрения, которые сложились у него под впечатлением события, в котором он играл активную роль в качестве комиссара флорентийского правительства {308* Ribellione della Valdichiana e di Arezzo. Scritti inedite di Niccolò Machiavelli illustrati da Giuseppe Canestrini; Legazione IX, Commissi-one al campo contro Arezzo 94).}. Свои политические правила Макиавелли извлекал не из римской жизни, а из изучения действительной жизни. Он обращался к римлянам лишь за советами и изучал древнюю жизнь лишь для того, чтобы проверить воззрения, которые слагались под впечатлением пережитых им событий. Исходной точкой политических размышлений Макиавелли является не тот или другой рассказ Ливия, а всегда та или другая проблема, с которой он сталкивался на пути своей служебной деятельности.

Кругозор наблюдений Макиавелли очень ограничен: он не выходит за пределы итальянской жизни. Макиавелли путешествовал по Германии и Франции, но государственный быт этих народов не имел решающего влияния на его политические воззрения. Читая его донесения о политическом состоянии Франции и Германии, нетрудно заметить, что он все свое внимание сосредоточивает на изучении организации вооруженных сил, личного характера правителей, нравов народа; когда же он переходит к изложению государственного устройства, он ограничивается кратким и сухим перечнем должностей и учреждений. Раздробленность Германии, борьба князей с городами, отношение их к императору имеют в глазах Макиавелли много аналогичного с раздробленностью и разъединением Италии, и вот почему он пускается в более подробное объяснение этих явлений. Что наблюдения Макиавелли над государственным устройством Германии и Франции остались без влияния на его политическую доктрину, всего яснее вытекает из того, что он в своих политических трактатах лишь мимоходом упоминает о политическом строе этих стран. Мы видели выше, что характеристика императора Максимилиана, его наблюдения над нравами немецкого народа перешли целиком в "Il Principe" и "Discorsi", все же то, что он в своих посольских донесениях говорит о политическом строе Германии и Франции, не оставило по себе никаких следов в его политических трактатах. Он упоминает в своих сочинениях о Франции лишь для того, чтобы противопоставить господствующее в ней единство разъединению Италии. Но он не объясняет нам, чем это единство обусловливается и какими средствами оно поддерживается. Когда же он делает попытку объяснить значение французского парламента, то эта попытка служит только лишним доказательством тому, что он не понимал государственного устройства Франции: везде ему мерещится борьба народа с дворянами, и этой борьбой он объясняет и назначение парламента, который, по его словам, был введен французскими королями для обуздания властолюбия дворян {309* Il Principe. Гл. 19.}.

Как пребывание Макиавелли в Германии и Франции не расширяет кругозора его наблюдений, так и изучение римской истории не могло его снабдить новым материалом для исследования политической жизни. Читая Ливия, Макиавелли не переносится в те отдаленные времена, о которых повествует римский историк, а остается в политической атмосфере своего родного города. В "Discorsi" Макиавелли не исследует римской жизни, а лишь те политические вопросы, которые имели для него, задумывавшегося над причинами безотрадной судьбы своего отечества, особенный интерес. Как путешествуя по Франции и Германии Макиавелли присматривался лишь к военному устройству, к личным качествам правителей, к нравам народа, так точно, и изучая римскую историю, он с особым тщанием сопоставляет лишь те места из Ливия, которые рисуют военное искусство римлян, нравственный склад римского народа и те правила, которым следовали государственные мужи древности в своей политической деятельности. Государственные учреждения Рима стоят для него на втором плане. Он изучает государственный быт Рима лишь настолько, насколько он представляет аналогии с государственным бытом Флоренции, и останавливается лишь на тех римских учреждениях, с помощью которых, по его мнению, римляне избегли тех ошибок, в которые впали его соотечественники. Мы привели выше место из "Storie Florentine", в котором Макиавелли проводит параллель между борьбою партий во Флоренции и в Риме. Различием в характере и исходе этой борьбы он объясняет и различие, существующее в государственном быте этих двух государств. Уже из этого места видно, что борьба плебеев с патрициями заинтересовала Макиавелли своим сходством с борьбою партий во Флоренции. И вот почему он в своих "Рассуждениях о первых десяти главах Тита Ливия" обращает внимание лишь на те государственные учреждения, которые стоят в связи с борьбою плебеев с патрициями. Такими учреждениями были в глазах Макиавелли трибунат, децемвират95) и диктатура. "Когда были изгнаны Тарквинии, -- говорит Макиавелли, -- страх перед которыми сдерживал дворян, тогда нужно было придумать другое учреждение, которое производило бы такое же действие, как Тарквинии. И вот почему после долгих волнений, мятежей и раздоров между дворянами и народом был учрежден трибунат и вооружен такими полномочиями и таким сильным авторитетом, что трибуны могли сделаться впоследствии посредниками между сенатом и народом и сдерживать высокомерие дворян" {310* Discorsi. Кн. I. Гл. 3.}. Трибунат, по Макиавелли, есть, таким образом, не что иное, как учреждение, созданное для поддержания равновесия между плебеями и патрициями и для защиты народа от властолюбивых притязаний дворян {311* Там же.}. И о децемвирате Макиавелли рассказывает нам только потому, что он дает ему случай выяснить своим читателям вредные последствия борьбы партий. "После долгих переговоров между народом и дворянами о тех законах, которые должны были установить свободу на более прочных основаниях, было решено послать Спурия в сопровождении двух других граждан с целью достать списки законов Солона, которые должны были лечь в основание нового законодательства". Рассказав затем историю децемвирата, Макиавелли продолжает: "Тирания возникла в Риме вследствие тех же причин, вследствие которых тирании вообще возникают в городах, т. е. вследствие чрезмерного стремления народа к свободе и дворян к власти. И когда они не могут согласиться относительно закона, который обеспечил бы им свободу, и одна партия возлагает на одно лицо защиту своих прав, тогда возникает тирания. Народ и дворяне согласились назначить децемвиров и вооружить их исключительными полномочиями, народ -- в надежде уничтожить консульскую власть, дворяне -- в надежде сломить власть трибунов. Когда же, после избрания децемвиров, народу показалось, что Аппий стоит на его стороне и притесняет дворян, то доверился ему и стал покровительствовать ему. Но когда народ впадает в подобное заблуждение и наделяет властью одно лицо для того, чтобы оно притесняло тех, которых он ненавидит, то всегда случится, что это лицо, если только он умный человек, сделается тираном города. Ибо, благоприятствуя народу, он постарается сломить с его помощью власть дворян и никогда не станет угнетать народ, пока не расправится с дворянами. И лишь покончив с последними, он приступит к угнетению народа. И если тогда народ спохватится и заметит свою ошибку, то уже будет поздно: ловушка захлопнулась" {312* Там же. Кн. I. Гл. 40.}.

Макиавелли в своих "Discorsi" разбирает еще другое учреждение -- диктатуру, которая стоит также в связи с борьбою партий, хотя и не непосредственно. В "Storie" Макиавелли говорит, что власть во Флоренции переходила неоднократно в руки одного лица, восстановлявшего то единение, в котором нуждался город и поддерживать которое было не в силах республиканское правительство, раздираемое на партии. Но не город облекал это лицо исключительными полномочиями, а оно само, пользуясь раздорами, захватывало власть в свои руки. Макиавелли считает диктатуру полезной и необходимой при известных условиях: он в своих сочинениях неоднократно выражает мысль, что энергичному и мудрому законодателю, ничем не стесненному в своей организаторской деятельности, нетрудно было бы ввести во Флоренции республику и упрочить в ней свободный государственный строй; он считал, кроме того, лишь князя, облеченного исключительной властью, способным объединить вооруженные силы итальянских государств и изгнать варваров из Италии. Но он требует, чтобы этот диктатор был не узурпатором, а возведен в свой высокий сан волею народа. И вот этому-то условию не удовлетворяли владыки Флоренции: они были обязаны своим исключительным положением не народному избранию, а мелким интригам и недостойным ухищрениям. Медичи, напр<имер>, своим богатством и своей хитрой политикой сумели проложить себе путь к власти и сделались фактически владыками Флоренции, хотя и оставались частными людьми и никакого официального положения не занимали. Правления Козимо и Лоренцо сделались пагубными для Флоренции именно потому, что они, с одной стороны, своим влиянием парализовали республиканские учреждения, с другой же, стоя вне правительства и принужденные действовать через посредство существовавших правительственных органов, были лишены свободы действия {313* Discorso sopra il Riformar lo stato di Firenze.}. Макиавелли, изучая политическую жизнь своего отечества, натолкнулся, таким образом, на исследование вопроса: при каких условиях диктатура необходима и какими условиями должно быть обставлено лицо, облеченное исключительными полномочиями, дабы оно, с одной стороны, выполняло успешно возложенное на него дело, с другой злоупотребило предоставленной ему властью? И вот, дабы ответить на этот вопрос, Макиавелли обращается за советом к римлянам и посвящает несколько глав своих "Рассуждений" исследованию римской диктатуры: "Когда значение, могущество и владычество римской республики стали возрастать, тогда соседи ее, которые первоначально не понимали опасности, грозившей им с этой стороны, уразумели, наконец, свою ошибку, соединились против Рима и заключили наступательный союз для отражения этой опасности. Римляне учредили тогда диктатуру, т. е. облекли одно лицо властью принимать и исполнять решения по своему усмотрению, не отдавая никому отчета в своих действиях. И так как эта мера оказалась в данном случае полезной и римлянам, только благодаря ей удалось устранить грозившую им опасность, то они стали прибегать к диктатуре во всех тех смутах и замешательствах, которые обусловливались расширением внешнего могущества. Тут следует заметить, что при возникновении опасности, наступающей вследствие внешних или внутренних причин и разрастающейся до такой степени, что она возбуждает всеобщий страх, гораздо лучше выждать время, чем пытаться устранить ее. Ибо те, которые хотят устранить ее, не дав ей созреть, вливают лишь масло в огонь и ускоряют зло. И подобные замешательства возникают в республиках чаще из внутренних, чем из внешних причин. Дело в том, что республика предоставляет гражданину очень часто большую власть, чем ему приличествует, искажает этим закон, жизненный нерв свободы, и дает разрастись злу до таких размеров, что опаснее бороться против него, чем предоставлять его своему естественному течению. И такие замешательства труднее распознаются при их возникновении благодаря присущей людям наклонности благоприятствовать началу вещей. И эта наклонность благоприятствовать новым начинаниям сказывается в особенности тогда, когда эти начинания соблазняют людей своей привлекательной внешностью и когда они исходят от молодых людей. Ибо когда выступает в республике благородный юноша, одаренный блестящими способностями, тогда взоры всех обращаются на него и все соперничают в оказании ему почестей, так что он, если в нем есть хоть искра самолюбия, быстро завоевывает себе высокое положение в государстве. Когда же он раз добрался до такой высоты, то граждане, уразумев свою ошибку, не имеют более средств исправить ее и своей враждой против влиятельного гражданина лишь содействуют упрочению его могущества. Можно было бы в подтверждение сказанного привести много примеров, но я ограничусь примером из истории нашего города. Козимо Медичи, которому наш город обязан своим величием, достиг благодаря своей мудрости и невежеству остальных граждан такого могущества, что, с одной стороны, боялись оскорблять его, с другой же стороны, считали его исключительное положение в республике опасным. Уцано, мудрый и опытный гражданин, понял, что была сделана ошибка, т. е. что опасность, которой угрожало городу могущество Козимо, не была сознана вовремя, но он не хотел, чтобы была сделана вторая ошибка, т. е. чтобы граждане вооружались открыто против Медичи, ибо он предвидел, что такая попытка должна повлечь за собою погибель государства. Пережившие его граждане пренебрегли этим мудрым советом: они прибегли к насилию и изгнали Козимо из Флоренции. Последствием этого поступка было то, что партия Козимо, возмущенная нанесенным ему позором, скоро затем снова призвала его и сделала правителем Флоренции, т. е. возвела его на такую ступень, которой бы он никогда не достиг, если бы ему не оказали открытого сопротивления. То же самое случилось в Риме с Цезарем" {314* Discorsi. Кн. I. Гл. 33.}. После этого введения Макиавелли обращается к рассмотрению римской диктатуры и объясняет, почему диктатура в эпоху республики никогда не угрожала опасностью Риму. Из приведенного нами места видно, что Макиавелли, рассуждая о диктаторской власти в Риме, имел в виду один из недугов политического быта Флоренции и что он говорит об этом римском учреждении лишь для того, чтобы предостеречь своих соотечественников от тех ошибок, в которые впали их предки, расчистив Козимо Медичи путь к власти.

Если в "Discorsi" Макиавелли указывает на тот путь, следуя по которому Флоренция может приобрести свою прежнюю силу и могущество, то в "Storie" он объясняет нам тот исторический процесс, который довел ее до политического бессилия. "История Флоренции" Макиавелли не что иное, как история той болезни, которая истощила его отечество. Обо всем том, чему Флоренция была обязана своим величием, что сделало из нее центр умственной жизни Италии и носительницу итальянской культуры в эпоху Возрождения, обо всем этом Макиавелли умалчивает в своей "Истории Флоренции". Он нигде не говорит об экономической жизни своего родного города, об его промышленности и торговле, о процветавших в ней науках и искусствах. Все его внимание поглощено политической жизнью, и вся его "История Флоренции" сводится к истории ее военных неудач и борьбы партий. Итак, куда бы Макиавелли ни обращал свой взор, что бы он ни исследовал, о чем бы он ни говорил, всегда и везде он преследует лишь одну цель -- раскрыть причины тех недугов, которыми страдал его родной город, и изыскать те средства, которые могли бы излечить его от этих недугов. К исследованию политической жизни неитальянских государств он прилагает мерило, которое сложилось у него под влиянием той политической обстановки, среди которой он жил и действовал; и путешествуя по Германии и Франции, и изучая Ливия, кругозор его наблюдений не расширяется, и он остается в политической атмосфере своего родного города. Плебеи и патриции для него не что иное, как popolo mi-nuto и popolo grosso96) Флоренции; французский парламент не что иное, как учреждение, имеющее целью умерить властолюбие дворян; в Цезаре он узнает Козимо Медичи, в Аппии Клавдии -- итальянского тирана.

III

Как и при каких условиях сложились философские воззрения Макиавелли

В предшествующем отделе мы показали, как сложилась политическая доктрина Макиавелли, на следующих же страницах мы хотим объяснить генезис его философских воззрений.

Разбирая посольские донесения флорентийского секретаря, мы уже имели случай заметить, что Макиавелли никогда не рассматривает исследуемых им явлений вне связи с окружающими их условиями и всегда видит в отдельном явлении необходимое звено в общей цепи причин и следствий. Рассматривая частный случай, он всегда восходит к общим причинам и старается занять такую точку зрения, которая позволила бы ему отнестись объективно к этому частному случаю и приложить к нему не случайное, а более общее мерило. Благодаря такому способу разрешения отдельных случаев из практической жизни, теоретическая мысль Макиавелли изощрялась, и у него постепенно складывались те основные философские воззрения, которые являются необходимым предположением для разрешения отдельных вопросов практической политики. Но эти философские вопросы не интересуют Макиавелли сами по себе, он задумывается над ними лишь по поводу подлежавших его разрешению политических проблем, и они должны служить ему лишь точками опоры при обсуждении отдельных вопросов политического искусства.

Одно из первых дошедших до нас писем Макиавелли {315* Письмо от 8 мая 1498 г.}, написанное им еще до поступления на государственную службу, свидетельствует, что он по самому складу своего ума был скептиком и трезво и беспристрастно относился к окружавшим его явлениям. В этом письме Макиавелли передает содержание проповедей Савонаролы97) и рассказывает нам, как этот ловкий доминиканец, дабы нагнать страх на своих противников, называл их орудиями дьявола, себя же и своих приверженцев -- служителями Бога, сила и число которых растет в борьбе с притеснителями и гонителями. В заключение Макиавелли замечает: "Когда синьория заступилась за Савонаролу пред папою, и он заметил, что ему нечего более бояться своих противников, тогда он переменил свою тактику. И так как он не считал более нужным поддерживать единение в своей партии страхом перед грозящим ей будто бы политическим рабством, то он перестал говорить о тиранстве и порочности своих врагов и старался вооружить всех против папы и его посланников. Он говорил о нем все то, что только можно сказать о безбожном человеке, и лгал что ни есть мочи" {316* Там же.}. Макиавелли видит, таким образом, в Савонароле не убежденного проповедника, не боговдохновенного человека, а ловкого и хитрого политика, морочащего толпу и пользующегося своим влиянием и даром слова для проведения своих планов. Это замечательное письмо показывает, что Макиавелли вступил на поприще общественной деятельности трезвым наблюдателем, свободным от всяких увлечений и предвзятых мнений. Его ум был белым листом бумаги, не исписанным ни общественными, ни религиозными предрассудками: те наблюдения и впечатления, которые он испытал в течение своей долголетней служебной деятельности, могли отпечатлеваться на этом неисписанном листе, не перемешиваясь никакими посторонними элементами. Макиавелли рассматривал наблюдаемые им явления такими, какими они представлялись ему в действительности, между его проницательным оком и объектами его наблюдений не существовало никакой посредствующей среды, которая помрачала бы его взор и окрашивала бы ложным цветом предметы его исследования.

Его трезвый ум был недоступен иллюзиям. Он был враг всякой лжи и сторонился ее и тогда, когда она могла скрыть от него всю отвратительную наготу действительной жизни и хоть на время рассеять его тяжелые думы. Макиавелли не принадлежал к тем счастливым натурам, которые умеют отвлекаться от окружающей их обстановки и создать себе мирок, до которого бы не доносились стон и плач, оскорбляющие их нежный слух и нарушающие их душевное спокойствие. Макиавелли не искал этого спокойствия, напротив: он боялся и избегал его. Когда обстоятельства принудили его покинуть общественную службу, он мучается своей бездеятельностью, и тишина деревенской жизни тяготит его. Он жаждет тех тревог и треволнений, которые пугают других. Страдать страданиями своего народа, радоваться его радостями было потребностью его души. То, что для других душевное спокойствие вдали от мирской суеты, то было для Макиавелли общественная жизнь; то, что для других семейный очаг, убаюкивающий их в мирный и безмятежный сон, то была для Макиавелли общественная площадь. А человек, который смотрит действительности прямо в лицо, который стоит среди своего народа и не затыкает ушей, когда он зовет о помощи, для такого человека иллюзий не существует, для него эта жизнь -- тернистый путь, и этот мир -- не лучший из миров, а мрачное поле брани, пропитанное потом и кровью несчастных жертв, обессилевших в отчаянной борьбе за существование. Макиавелли не принадлежал к тем убогим духом, которые в сознании своего бессилия сторонятся борьбы с жизнью, но он и не принадлежал к тем сильным духом, для которых эта сила -- источник духовных наслаждений, отвлекающих их от суеты мирской и скрывающей от их взора людские страдания. Макиавелли был поэтом, но не тем поэтом, который "рожден для вдохновенья, для песен сладких и молитв". Как его исследующая мысль занята судьбами его отечества, так и источник его вдохновения -- бедствия, постигшие Италию. В своих поэтических произведениях он изливает свое горе, оплакивает несчастную судьбу своего родного города, воспевает геройские подвиги павших за святое дело свободы и громит тиранов и деспотов {317* I Decenali ad Almano Salviati.}.

Ни поэтическое вдохновение, ни философские размышления, ни исторические исследования не могли оторвать Макиавелли от той почвы, к которой он прирос душою. Макиавелли жил и мыслил в самом круговороте итальянской политики, он был свидетелем тех катастроф, которые разразились над Италией и сделали из нее добычу варваров. Он пережил те тяжелые времена, когда правители Флоренции извивались перед высокомерной Францией и завистливой, но бессильной империей, и деньгами и подарками задабривали Людовика XII98) и Максимилиана99); он был посланником при французском дворе и сам рассказывает нам, с каким презрением смотрели на его отечество и как нагло издевались над его бессилием {318* Legazione (V) prima alla Corte di Francia.}; он играл активную роль в той несчастной войне с Пизой, которая обнаружила всю бессовестность и продажность кондотьери, этой язвы современной ему Италии {319* Legazione IV, Comissione in Campo contro i Pisani и Spedizione contra Pisadel 1409 и del 1504 (в: Scritte inedite, изд. Canestrini).}; он должен был от лица когда-то могущественной Флоренции вести переговоры с мелкими тиранами, с такими извергами рода человеческого, как Пандольфо Петруччи и Паоло Больони, уверять их в дружбе своего правительства, восхвалять их мудрость, как милостыни, испрашивать у них помощи, унижаться и раболепствовать перед ними {320* Legazione VII, a Siena a Pandolfo Petrucci; Legazione XII, a Siena a Pandolfo Petrucci, per la seconda volta; Legazione XVI, a Gianpolo Baglioni.}; он сопровождал Цезаря Борджиа в его походе на Романью и мог собственными глазами видеть, к каким средствам должны были прибегать государственные мужи Италии, чтобы не сделаться жертвою тех подпольных интриг и недостойных ухищрений, к которым сводилась вся политическая мудрость того времени {321* Legazione X al duca Valentino in Romagna; Legazione XI, allo stesso; Descrizione del modo tenuto dal duca Valentino nell' ammazzare Vitellozzo Vitelli, Oliverotto da Fermo; il signor Pagolo e il duca di Gravina, Orsini.}; он состоял посланником при римском дворе и рассказывает нам о продажности кардиналов и о том золоте и тех обещаниях, ценою которых Юлий II сделался наместником Христа {322* Legazione XIII, alla corte di Roma. Ср. также: Dispaccei di Giustiniani (изд. Villari). T. II.}; он должен был терпеть личные обиды и оскорбления и сказать себе, что они наносятся ему не как частному лицу, а как представителю Флоренции {323* См. ниже примеч. 318*.}. Макиавелли, таким образом, пережил и перестрадал все то, что пережило и перестрадало его отечество. Что ж удивительного, если он, сын того века, в котором человеческая мысль эмансипируется от средневековых предрассудков и в котором зарождается дух свободного исследования, сын той страны, которая воспитала Галилея, если он, говорим мы, своим трезвым умом не хотел верить, чтобы несчастья и бедствия, постигшие его отечество, были ниспосланы любящим Творцом? Что ж удивительного, если этот мир не представлялся ему целесообразным порядком, которым управляет высший разум или благое провиденье, а темным царством, в котором хозяйничает злая судьба?

Макиавелли пережил знаменательную эпоху в истории своего родного города.

На его глазах рушилось владычество Медичи, он присутствовал при восстановлении демократического строя, во главе которого стал Савонарола, он был свидетелем его смерти на костре и видел, как созданное им дело погибло, он играл активную роль в реорганизации республиканских учреждений и был достойным сподвижником Содерини; он с болью в сердце должен был покинуть свой город, когда эти учреждения пали и Медичи заняли свое прежнее место. На его глазах совершился целый ряд переворотов, которые стерли с лица земли старые учреждения и создали новые. Демократия вытеснила тиранию, умеренная республика -- народное правление, пока, наконец, не восторжествовала снова тирания. И все эти перевороты были связаны с именем той или другой выдающейся личности. И в остальной Италии Макиавелли мог наблюдать ту же неустойчивость политического строя и следить за деятельностью отдельных государственных мужей, уничтожавших старые учреждения и вводивших новые, разрушавших государства и созидавших новые. Карта Италии на глазах Макиавелли несколько раз меняла свои очертания. Все мелкие государства Италии были или республиками, так же быстро менявшими свое устройство, как Флоренция, или государствами, во главе которых стояли тираны-узурпаторы. Большинство этих тиранов были когда-то кондотьери 100) и насилием захватили государственную власть в свои руки. Они могли удержаться лишь прибегая к тем средствам, которым они были обязаны своим возвышением. Они жили в постоянном страхе за свой престол, за свою жизнь. Хитрость и преступления были их политическими орудиями, огонь и меч заменяли им государственные законы и учреждения. Эти тирании держались властью одного лица: они покоились исключительно на плечах тирана. Чем он был хитрее, предусмотрительнее, решительнее, энергичнее, тем прочнее и устойчивее было его государство; малейшая ошибка, малейший недосмотр, неловкий расчет могли лишить его власти, а государство - единственной опоры. Личный произвол заменял в этих тираниях государственное устройство, к личной деятельности тирана и его слуг сводилось все государственное управление. Макиавелли был неоднократно при дворе этих тиранов. Он состоял посланником при Цезаре Борджиа в Романье, Пандольфо Петруччи в Сиене, Паоло Больони в Перудже, Екатерине Сфорца в Форли. А Цезарь, Пандольфо и Паоло были типами итальянских тиранов того времени, а их государства - теми тираниями, которые создавались и поддерживались деятельностью одного лица. На его глазах Цезарь очистил Романью от мелких тиранов и объединил ее в одно политическое тело. Но Макиавелли был свидетелем и тому, как это вновь созданное государство просуществовало лишь несколько месяцев и снова распалось на свои составные части.

Мы сказали выше, что не изучение истории и не знакомство с политическим бытом других государств определили воззрения Макиавелли, а исключительно наблюдения над политической жизнью Италии. Эта же политическая жизнь, как мы сейчас показали, должна была поразить его своей неустойчивостью и теми постоянными переворотами, во главе которых стояли отдельные выдающиеся личности. Неудивительно поэтому, что он сводил все явления общественной жизни к свободной деятельности людей, т. е. к такому фактору, который бросался ему всего резче в глаза и влияние которого на государственную жизнь было для него всего яснее, всего осязательнее. И, рассуждая об отдаленных эпохах, о возникновении государств и религий, Макиавелли объясняет все эти явления теми причинами, которые на его глазах обусловливали собою перевороты в государственной и религиозной жизни Италии. Рассуждая о Нуме, в котором он видит основателя римской религии, ему рисуется Савонарола, говоря об основателях государств Моисее, Тезее, Кире, Ромуле, он думает о Цезаре Борджиа, Франческо Сфорца. Он не замечает различия в исторических условиях и убежден, что люди древности действовали точно так же, как и те государственные мужи, мотивы и цели деятельности которых он изучил вблизи. Как миланское герцогство и княжество в Романье были творениями Франческо Сфорца и Цезаря, так и римское государство, по воззрению Макиавелли, не что иное, как искусственное учреждение, созданное личной деятельностью Ромула. Как Савонароле удалось воодушевить флорентийцев своею проповедью и сделать их послушными орудиями своих реформаторских начинаний, так точно и Нума ввел религиозные обряды, дисциплинировавшие римлян и положившие основание тем добрым нравам, которые послужили твердой опорой римскому государству. Все различие между организаторской деятельностью Ромула и Цезаря сводится лишь к тому, что первый действовал самостоятельно, второй же был обязан своим возвышением чужому оружию и счастливому стечению обстоятельств. Различие же между Нумою и Савонаролою заключается лишь в том, что первый взялся за свое дело умнее и опирался на военную силу, созданную Ромулом, второй же выступил невооруженным пророком и хотел воздействовать на людей не силою оружия, а силою убеждения.

Итак, Макиавелли, рассуждая о государстве и религии, имеет в виду политические условия своего времени и объясняет происхождение государств теми же самыми причинами, которые на его глазах обусловливали собою возникновение политических тел, т. е. деятельностью отдельных передовых людей. Так складывается основное положение его учения, которое гласит: свободная деятельность людей создает государства и религии, ею держатся все государственные и религиозные учреждения, она направляет общественную жизнь и является причиною всего того, что не физическая природа.

Если свободная деятельность людей, по Макиавелли, -- главный фактор государственной жизни, то его взгляд на природу человека должен был иметь решающее влияние на его философскую доктрину. Мы показали выше, что этот взгляд сложился у него еще тогда, когда он был всецело поглощен практической деятельностью. В своих посольских донесениях он неоднократно повторяет, что люди действуют не иначе как под напором своекорыстных влечений, что они лишены всякого нравственного чутья, и что единственным мотивом их деятельности служит личная выгода.

Если же такова, по воззрению Макиавелли, природа человека, то он и не мог верить в самобытность нравственных начал и должен был объяснить возникновение нравственных понятий и качеств людей влиянием внешней обстановки. В первом политическом трактате, написанном им в 1503 г., он выражает мысль, что природа людей не меняется, и что их страсти и влечения остаются те же, на какой ступени исторического развития они бы ни стояли. Путешествуя же по Германии и Франции, он обратил особое внимание на народные нравы и, читая Ливия, с особенным тщанием собирал свидетельства о гражданских добродетелях римлян. Мы знаем также, что в испорченности итальянских нравов Макиавелли видит главный источник бедствий, постигших его отечество. Сравнивая нравы итальянского народа с нравами французов, немцев и римлян, Макиавелли заметил, что нравственный склад этих народов далеко не одинаков. Если же природа людей не меняется и если страсти и влечения людей были в древности такими, какими мы их наблюдаем в наше время, если ни историческое прошедшее, ни климатические условия, ни принадлежность к тому или другому племени или национальности не имеют влияния на нравственный склад народа, то различие в нравах итальянцев, французов, немцев и римлян Макиавелли мог отнести лишь на счет различия в государственном быте этих народов.

Как политическое учение Макиавелли есть не что иное, как ответ на вопрос, как должно быть устроено государство, чтобы оно не страдало теми недугами, которыми заражен политический строй Флоренции, так и содержание его учения о нравственности определяется его воззрением на причины нравственной испорченности итальянского народа.

Мы привели выше место из "Storie", в котором Макиавелли рисует нам растление итальянских нравов и вместе с тем указывает на причины этого явления. Из этого места видно, что Макиавелли объясняет испорченность нравов флорентийского народа условиями его политической жизни. Испорченность эта, по его воззрению, обусловливается тем, что индивидуальные интересы преобладают над общественными, что эгоизму и личному произволу дан слишком широкий простор, что граждане руководятся не интересами общего блага, а соображениями личной пользы, что они не признают над собою авторитета каких бы то ни было нравственных начал, которые сдерживали бы их своекорыстные страсти и влечения. Мы знаем из истории, что в этом действительно заключалась нравственная испорченность итальянского народа в эпоху Возрождения. Все те объективные начала, перед которыми склонялся человек Средних веков, рушились, и эмансипированная личность в сознании своей силы расправляет свои крылья и сбрасывает все те оковы, которые сдерживали ее свободный полет. В Средние века отдельный человек не выступал из пределов общины или корпорации; вся его жизнь и деятельность вращались в рамках того союза, к которому он принадлежал по рождению; его общественную деятельность регулировала корпорация; в своей частной обстановке он следовал унаследованным традициям и преданиям. Его семейные нравы, его частная жизнь находились под контролем общества; субъективному суждению, личному произволу, свободному почину места не было; за человека мыслила и действовала корпорация, он мыслил ее мыслями, жил ее жизнью. С распадением же феодального быта, с развитием торговли и промышленности, с возникновением республик и тираний, установивших гражданское равенство, итальянец эпохи Возрождения освобождается от всех тех стеснений, которые сдерживали его личное суждение и свободу деятельности. Традиции и предания не могли более определять порядка его жизни и образа его мыслей, ибо исчезли те союзы, которые определяли их и передавали от поколения к поколению. Он не находил более опоры в корпорации, он стоял на собственных ногах и должен был личной энергией прокладывать себе дорогу в жизни. Общество расчленялось теперь не по сословиям, а по классам и по политическим партиям. Неимущий мог сделаться имущим, приверженец побежденной ныне фракции мог сделаться завтра главою господствующей партии; гражданин, живший в скромной обстановке, мог подняться с низшей ступени общественной лестницы на высоту, которая обеспечила ему власть и влияние. Вождь шайки разбойников мог собрать вокруг себя отважных бойцов и, увеличивая число своих сподвижников, стать во главе сильного войска и насилием пробить себе путь к власти. Положение лица в обществе определяют ни рождение, ни принадлежность к тому или другому сословию, а исключительно, как выражается Макиавелли, счастье и личные способности. Кондотьери мог сделаться королем (Сфорца), монах стать во главе правительства (Савонарола), богатый купец держать в своих руках судьбы одного из могущественнейших городов Италии (Медичи). И эти владыки, сами вышедшие из народа, окружают себя государственными мужами, художниками, учеными, писателями, поэтами, которые были такого же темного происхождения, как и они, но которые сумели своими талантами завоевать себе положение в обществе. Тиран, который занимал престол не по закону, положение которого в государстве было лишено всяких легальных основ, должен был прибегать к хитрости, обману и насилию, чтобы власть не ускользнула от него и чтобы какой-нибудь ловкий соперник не перехитрил его. Но не только в тираниях, но и в республиках государство держалось не столько законами и учреждениями, сколько ловкостью той партии, которая заправляла делами республики, или, вернее, того вождя, который стоял во главе этой партии. И для этих вождей законы служили лишь ширмами, которые должны были скрывать от народа их настоящие планы и намерения. Козимо Медичи, этот разбогатевший купец, стоял вне правительства, а на самом деле был главой флорентийского правительства. И вокруг этого солнца вращается целый ряд мелких планет, людей, сумевших завоевать себе положение в обществе или своим богатством, или своими талантами. Все они чувствуют, что стоят не на твердой почве, и что новый государственный порядок может вытеснить их в ряды тех, которых они теперь притесняют. Воспользоваться своим положением, жить, пока живется, и держать ухо востро, -- вот тот кодекс правил, который определяет и направляет их деятельность. А те, которые стоят вне правительства, точат кинжалы, заготовляют яд, интригуют, составляют заговоры и ждут лишь нового взрыва, чтобы ворваться в те дворцы, в которых пируют их враги {324* Ср.: Burkhard. Cultur der Renaissance in Italien. Гл. I.}.

Эта неустойчивость государственного строя, лишенного всяких легальных основ, это отсутствие объективных начал, которые указали бы каждому свое место в обществе, это неуважение к существующему порядку, этот произвол отдельных выдающихся личностей, их клевретов и сподвижников, эта погоня за почестями и богатствами - все это вместе взятое раскрывает, с одной стороны, широкий простор развитию личности, придает ей уверенность в своих силах, изощряет индивидуальные способности, но, с другой стороны, узаконяет эгоизм, разнуздывает страсти, порождает в людях пренебрежение чужими интересами и всеми теми благами, которые не служат наслаждениям минуты.

Для нас эпоха Возрождения в Италии - то богатое талантами время, когда впервые зарождается современный человек, когда свободное исследование рассеивает мрак средневекового невежества, когда писали и создавали свои бессмертные творения Петрарка, Буаналекки, Рафаэль, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Тициан, Макиавелли, Гвиччардини. И мы признаем во всестороннем развитии личности источник той богатой и разнообразной культуры, плодами которой мы не перестаем наслаждаться. Темные же стороны индивидуализма, которые отразились на общественном и политическом быте того времени, отступают для нас на второй план. Макиавелли же относится к последствиям индивидуализма совершенно наоборот.

Наука и искусство процветали при дворах тех тиранов, в которых Макиавелли видел угнетателей итальянского народа; их умели ценить кондотьери, эти апостолы политического коварства; им покровительствовали Козимо и Лоренцо Медичи, виновники политического рабства Флоренции; они служили утехою папам, которые внесли смуты и раздоры в Италию; ими гордились те богачи и вельможи, про которых Макиавелли говорит, что в них не было и искры любви к отечеству. И поэты и художники были плохими патриотами, равнодушными к судьбам своего отечества; они льстили сильным мира сего, потакали их прихотям, развлекали их в часы досуга. Макиавелли, внимание которого всецело поглощено политическими судьбами отечества, признавал добром лишь то, что содействует государственному благу, и злом все то, что ему противоречит. Неудивительно поэтому, что наука и искусство в его глазах высокой цены не имели. Говоря о людях, заслуживающих похвалы, он ставит на первое место учредителей религий, на второе основателей республик и королевств, на третье полководцев, последнее же место занимают люди науки {325* Discorsi. Кн. I. Гл. 10.}. В своей "Истории Флоренции" Макиавелли говорит: "Мудрецы заметили, что науки следуют за военными успехами, и что полководцы предшествуют философам. Когда хорошо организованное войско одержало победу, а победы обеспечили мир и покой, тогда наступает благородная праздность, и нет праздности, которая могла бы ослабить воинственный дух под более благовидным предлогом, как та праздность, которая состоит в занятиях науками. Это понял Катон, когда афиняне отрядили в Рим в качестве посланников философов Диогена и Карнеада. Заметив, что римское юношество с удивлением стало прислушиваться к их речам, и поняв то зло, которое могла породить эта благородная праздность, Катон распорядился, чтобы ни один философ не имел доступа в Рим" {326* Storie Florentine. Кн. V, § 1.}. Выше же мы показали, что Макиавелли в "Storie" не обращает никакого внимания на развитие наук и искусств и ни единым словом не упоминает о тех именно сторонах культурной жизни Флоренции, которые имеют для нас такой высокий интерес. Если Макиавелли не умеет ценить значение наук и искусств и если он рассматривает влияние индивидуализма лишь настолько, насколько он отразился на политическом и общественном быте его отечества, то неудивительно, что он заметил лишь дурные последствия эмансипации личности и видел в отсутствии всяких объективных начал, которые сдерживали бы свободу суждения и действия, источник всех тех пороков, которые истощили его отечество. Выходя из этого убеждения, он развивает в своих сочинениях мысль, что лишь то государство прочно и счастливо, в котором эгоизм и личный произвол отдельных граждан сдержаны условиями государственной жизни, воспитавшими в людях страх Божий, уважение к законному порядку, преданность государству и любовь к отечеству.

Итак, основные положения Макиавелли, выясняющие нам его воззрения на происхождение и сущность морали, на воспитательную задачу государства и на те условия, которые благоприятствуют развитию гражданских добродетелей, суть, во-первых, последствия его взгляда на природу человека, сложившегося в течение его долголетней общественной деятельности, во-вторых, результат его наблюдений над испорченностью итальянского народа и его размышлений над причинами этой испорченности.