В то время, когда Степан Степанович, подозвав Аграфену, беседовал с нею, в глубине двора стоял высокий молодой парень и угрюмо смотрел на эту сцену.
-- Груня! -- крикнул он, едва боярские сани выехали за ворота.
Та подошла.
-- Что, Илья?
-- О чем он с тобой говорил?
-- На работы в доме назначил.
-- Та-ак, -- протянул Илья. -- А по щеке чего хлопал?
-- Красотка, говорит. Ну, и похлопал.
-- Ишь ты! Не знаем без него, что красотка! -- в голосе парня слышалась ревнивая нотка. -- Ты, Груняша, его ласкам не верь.
-- Еще б верить!
-- Сдается мне, что он тебя неспроста работать в доме назначил.
-- Кто его знает! Смотрел на меня так чудно.
-- То-то смотрел! Подлезать он к тебе будет, вот что. Так ты, смотри, ухо держи востро.
-- Как не держать! Дура я, что ли?
209
-- Дура не дура, а только он ходок по бабьей части. Так тебя опутает, что и сама не заметишь.
-- Не бойся, не сдамся! Али ты не люб мне, что ли, красавчик мой!
Груня положила руки на плечо Ильи и ласково смотрела ему в глаза.
-- Эх, Грунька! Пока не поженюсь на тебе -- спокою иметь не буду: и день, и ночь дума одна, как бы кто тебя у меня не отнял!..
-- Али не веришь мне, соколик? -- с упреком промолвила девушка.
-- Тебе ль не верить! Верю, а так вот сам не знаю с чего, точно беды на нас с тобой жду. Сейчас вот, хочешь -- верь, хочешь -- не верь, как увидел я, что с тобой боярин ласково разговаривает, так у меня сердце и захолонуло.
-- Полно, милый, что за страхи! -- с улыбкой проговорила Аграфена.
-- Грунька! Да скоро ль ты придешь? Али мне тебя тут до ночи дожидаться? -- с сердцем крикнул молодой холопке ключник.
-- Сейчас, Иван Митрич, сейчас! -- отозвалась она, не трогаясь с места. -- Вечером где свидимся? -- торопливо спросила она у Ильи.
-- Приди в сад, знаешь, к дубку, где летом видались.
-- Ладно! Только стемнеет, урвусь, прибегу.
С этими словами девушка повернулась, чтобы удалиться.
-- Груня! -- остановил ее Илья, -- Я думаю не мешкая у боярина просить дозволенная нам повенчаться. Спокойнее будет.
-- Спокойнее, вестимо. Что ж, попытай! А только вдруг не позволит?
-- Никто, как Бог!
-- Попытайся, родной! До вечера!
И она быстро отошла от него.
Илья с невеселым лицом смотрел ей вслед.
"С чего это на сердце у меня словно камень?" -- подумал он.
Ключник Иван Дмитриевич повел Аграфену к ключнице Фекле.
-- Вот, Фекла Федотовна, тебе новая работница... Боярин прислал, -- сказал он старухе.
Аграфена низко поклонилась ключнице.
-- С чего ж это он тебя, Грунька, со двора да сюда вдруг вздумал? -- спросила Фекла.
-- Так, -- отрывисто промолвила старуха и сжала губы.
-- Боярин изволил ее еще и по щеке потрепать, -- хихикнув, сказал Иван Дмитриевич и подмигнул ключнице.
-- А, вот что! -- протянула та и сурово взглянула на Груню. -- Ты, может быть, и рада?
-- Чего же радоваться? Здесь ли работать, там ли -- не все равно?
-- Гм... Может, и не все равно. Что же ты умеешь делать? Вышивать знаешь?
-- Нет... Так маленько, а только не скажу, чтобы знала.
-- К чему ж мне тебя приспособить? Посажу хоть нитки сучить. Пойдем в девичью!
Идя следом за Феклой, Груня дивилась, почему это старуха вдруг словно не та с ней стала: говорит так, будто сердита на нее за что-нибудь.
-- Вот вам новая товарка, девоньки. Потеснитесь, дайте-ка ей места в уголку! -- промолвила ключница, войдя с Аграфеной в большую, светлую комнату, в которой работали -- шили, вышивали с десяток девушек. Все они были знакомы Груне.
-- Что это ты, Груняша, со двора, -- ведь ты в птичницах, кажись, была? -- да вдруг сюда попала? -- спросила одна из них.
-- Боярин прислал, -- ответила за нее Фекла.
-- А! -- многозначительно протянула спрашивавшая и насмешливо улыбнулась.
Остальные переглянулись между собой.
Фекла Федотовна посадила Груню на лавку, показала, что и как надо работать, и вышла.
Аграфена принялась за дело, но оно не спорилось. Ее смущали эти несколько пар глаз, не то с насмешкой, не то с любопытством устремленных на нее.
"Чего они на меня все уставились?" -- думала девушка и чувствовала, что кровь приливает к ее щекам.
В то время, когда она с Феклой подходила к дверям девичьей, оттуда несся громкий говор, теперь же царила тишина. Все словно воды в рот набрали, разве изредка перешепнется одна с другой, ухмыльнутся да и опять замолкнут.
Смущение Груни росло. Работа совсем перестала идти на лад.
-- Сделай милость, покажи, как нужно, -- робко обратилась она к сидевшей рядом с нею девушке.
Соседка нехотя показала.
-- Брось, Грунька! Тебе разве этому учиться нужно? -- заметила сидевшая против Аграфены рябая рыжая девка.
Груня вопросительно уставилась на нее.
-- Тебе надо учиться целоваться жарче, обниматься крепче. Али тебя уж Ильюшка этому понаучил вдосталь?
Кругом послышался смех. Лицо Груни залилось яркой краской, теперь уже краской гнева.
-- Тебе-то что до меня и до Ильи? -- вскричала она.
-- Вестимо, мне что! Целуйся хошь с ним, хошь с боярином!..
-- Рябая корова! -- выругалась Аграфена.
-- Ишь, ты! "Такая" да еще и ругается, -- воскликнула задетая за живое девка.
В это время вошла Фекла и присела среди девушек. Все притихли.
-- У меня, Фекла Федотовна, дело на лад не идет, -- обратилась к ней Груня.
Старуха отмахнулась равнодушно.
-- А ну, как идет! -- сказала она и тут же заметила рыжей неприятельнице -- Таисья! Чего это ты узлов насажала? Нешто так вышивают!
Аграфена низко опустила голову. Горькое чувство незаслуженной обиды наполняло ее сердце.
-- А житье боярским полюбовницам, -- спустя некоторое время промолвила как будто вскользь рыжая Таисия.
-- Не житье, а масленница! Ешь, пей на серебре, всего вволю, и работишки никакой, -- поддержала ее какая-то другая холопка и хихикнула.
-- Да! Ноне все любят легкий хлеб! Чести своей ради сладкого житья не жалеют, греха не боятся, -- сурово заметила Фекла, кинув взгляд на Аграфену.
Та уловила этот взгляд. Горькое чувство разрослось, переполнило сердце. Она выронила из рук работу, прикрыла лицо руками и зарыдала.
-- Что с нею? -- всполошилась Фекла Федотовна.
-- Стыд пронял, вестимо, ну, и заревела! -- сказала Таисия.
-- Ты бы хоть, Таиса, придержала язык, не тебе людей корить, на себя бы посмотрела! -- строго проговорила ключница, знавшая, что "рыжая Таська", как звала дворня рябую девку, сама далеко не безгрешна.
Таисия надулась. Старуха подошла к Груне. Слезы девушки помирили Феклу с ней.
-- Господь с тобой, не плачь, дитятко! -- промолвила ключница, ласково гладя черноволосую головку плачущей девушки.
Груня отняла руки от лица.
-- За что, за что все на меня напали? -- заговорила она сквозь слезы. -- Что я им сделала? В полюбовницы боярские я хочу идти, что ли? Посадил меня сюда боярин -- его воля... Чем я виновата? А в полюбовницы к нему по доброй воле ни в жизнь не пойду, разве свяжут меня да силою возьмут, а так ни-ни! За что ж корят меня и насмехаются!
-- Утри слезы, девица! Никто тебя теперь не станет корить. А ведь раньше кто же знал. Думали, позарилась девка на сладкое житье. Много ведь таких, по другим и о тебе подумали. Подумали, а теперь не думают. Правда ведь, девоньки?
-- Не думаем, вестимо, не думаем! -- хором ответили девушки; только Таисия промолчала.
-- Ну, вот видишь. Что ж плакать? А за прежнее прости и их, и меня, старую. Утри слезки-то, утри!
Долго еще утешала девушку старушка. Постепенно высыхали слезы у Груни, и на душе становилось светло, и лица ее сотоварок-работниц теперь казались ей милыми и добрыми, а улыбка участливой. Да и не только так казалось Груне, так было и на самом деле. Эти простые девушки вовсе не были злыми, и теперь, когда Аграфена, так сказать, открыла перед ними свою душу, они вполне сознали себя виноватыми перед нею и не стыдились просить прощения.
-- Ну, что, прошла ли твоя кручина? -- спросила Фекла Федотовна, с улыбкой глядя на лицо Груни.
-- Прошла, совсем прошла, -- смущенно улыбаясь, ответила та.
-- Ну, и ладно! Теперь мы и поработаем. Давеча спрашивала ты меня... Я тебе сейчас покажу, дело на лад и пойдет. А вы, девицы, песню бы спели...
-- Отчего же не спеть? Споем! Запевай-ка, Наташа!
Наташа-запевала не заставила себя долго просить, и скоро веселая песня огласила комнату.
У всех были оживленные и довольные лица. Одна только Таисия не принимала участия в общем оживлении и сидела, угрюмо насупившись. Ее злобно-мелкая натуршдка не могла успокоиться, и она уже обдумывала месть, гнусную, тайную, на какую только и была способна.
Есть люди, верней -- существа, имеющие наружное сходство с людьми, как будто созданные для того, чтобы сеять зло. Такова была и Таиса. Их много, очень много таких Таис; они были и есть во всех странах, они существовали во все времена, как всегда и везде существуют паразиты и гады. Присмотритесь, читатель, к своим знакомым, и вы, наверно, найдете среди них хоть одну такую Таисию. Бойтесь ее, как огня! Она всегда глупа -- тем она опасней, она всегда полнейшая бездарность -- тем верней вы ее можете не заметить. У ней страшное оружие -- клевета, ее броня -- лицемерие. Она разрушает самое прочное счастье, она заставляет разыгрывать кровавые драмы. Она всевидяща и даже более того -- видит то, чего нет. Ничем вы не спасетесь от нее: осыпьте ее благодеяниями, одарите ее всеми благами мира -- все равно: она будет принимать ваше добро, но по-прежнему будет злословить за вашей спиной. За каждый кусок хлеба, съеденный ею в вашем доме, она заплатит'вам клеветой, за каждое доброе дело, ей сделанное, очернит вас чернее ночи. Не думайте вступать с нею в открытую борьбу: вы погибнете, она будет торжествовать. Всмотритесь в лицо такой "Таисии", когда она говорит с вами: на губах ее улыбка, а глаза так и впиваются в вас -- инквизиторские глаза! Они способны увидеть, кажется, ваши внутренности. Бегите от такой "Таисии"! Но как трудно от нее убежать! Она, как муха, влетит в окно, если дверь заперта, зажужжит, завьется вокруг вас и вонзит свое ядовитое жало. Она -- ужасное существо. С таким-то "ужасным существом" приходилось вступить в борьбу бедной честной и чистой Груне.