-- Боярыня Василиса Фоминишна, слыхала ль новость? -- сказала, вбежав запыхавшись в светлицу, некая Софья Григорьевна, жена одного из местных вотчинников, первая вестовщица и сплетница.
-- Что такое?
-- Ах, матушка, такое, что руками всплеснешь. Еретика-то нашего стрельцы взяли и в Москву свезли!
-- Ну!
-- Честное слово! Сама видела, как взяли его. Он, это, в середине, а кругом все стрельцы. Такою он мокрой курицей сидел, куда и прыть делась. Яко татя повезли, хе-хе! Да и не далеко он, сказать правду, ушел от татя. Ну, я побегу.
-- Что же это ты? Посидела б.
-- Нет, нет, некогда. Надо еще забежать к Матрене Пахомовне да Марфе Игнатьевне, да...
Тут пошел длинный перечень имен чуть не всех жен окрестных вотчинников.
Какое впечатление произвело полученное известие на боярыню? Она сама подивилась, почему у ней так захолонуло сердце. Бывало, целыми днями и ночами думала, как бы Марку Даниловичу досадить, и никакой жалости к нему не чувствовала, только злобою распалялась. А теперь, когда месть совершена -- ведь не для добра же повезли его стрельцы в Москву? -- ей будто бы и жаль его. Старое проснулось, что ль? Да, старое... Оно и не засыпало.
-- Ах, родной мой, родной! Как бы я любила, целовала тебя? Почто завязалась тут змея-разлучница? -- шепчет боярыня, и злоба на падчерицу охватывает ее.
Чу! Скрипит дверь. На пороге Таня, бледная, заплаканная. У боярышни есть в доме много преданных людей; ей в свое время передали о прибытии отца Макара, об его разговоре с боярыней -- у холопок были чуткие уши -- передали и теперь привезенную Софьей Григорьевной весть.
-- Ты зачем? -- сурово спросила Татьяну Васильевну мачеха.
Таня подошла к ней, рыдая.
-- Почто губишь его? Почто? -- страдальческим воплем вырвалось у девушки.
-- Кого? -- холодно спросила Василиса Фоминишна.
-- Марка Даниловича.
-- За дело! А ты заступницей пришла? Хе-хе!
-- Да, заступницей, да!.. Потому, грех тебе делать так. Бог покарает. Что он сотворил худого? Чист, как голубь. Я ведь знаю -- ты с Макаром спелась... Может, он теперь в темнице в оковах сидит... Соколик ясный!
-- Ты что это взбесилась? Как смеешь меня опрашивать?
-- Смею, смею! Всегда твоей воле покорялась, а теперь сил не стало. Будет!
-- Молчи лучше!
-- Не замолчу. Сказала -- будет покорствовать! Ну, что ж, говори, за что его губишь?
Таня в это мгновение мало напоминала прежнюю тихую девушку. Она уже не плакала. Ее глаза сверкали, на бледных щеках вспыхнул пятнистый румянец. Мачеха с изумлением смотрела на нее.
-- Аль ошалела? -- пробормотала она.
-- Может, и так. Слышь, сказывай же, за что его погубить хочешь?
-- За что? -- тихо промолвила боярыня, и вдруг яркая краска покрыла ее лицо, глаза засветились. -- За то, -- она наклонилась к падчерице, -- за то, что люб он мне больше жизни моей! За то, что он мне на любовь любовью ответить отказался... Уж я ли б не ласкала его, я ли не целовала б! Ты его отняла от меня, ты, змея проклятая! Ты! Ха-ха! Ты -- недоросток, блаженненькая -- и отняла! Не обидно мне, а? Не должно гореть сердце лютою злобой? Клик кликни -- сотни женихов сбегутся, на коленях молить меня будут... Да никого из них мне не надобно, окромя его. А его нет... Не я гублю его, ты губишь -- зачем прельстила чарами бесовскими?
-- Чарами бесовскими?
-- Да. Нешто без чар он на тебя бы взглянул? Что в тебе? Ни кожи, ни рожи! Ух! Убью я, кажется, тебя сейчас, проклятую! Уйти лучше!..
И Василиса Фоминишна быстро направилась к двери. На пороге она остановилась и обернулась.
-- Я мучусь, мучься и ты, чаровница проклятая, полюбовница его счастливая! Полюбовница счастливая! Ха-ха!
Она вышла, а ее насмешливый, злобный смех долго еще звучал из-за двери.
-- Мать Царица Небесная! Защити, спаси его от козней вражеских! -- со слезами молилась спустя некоторое время после разыгравшейся сцены в своей горенке боярышня Татьяна Васильевна, и рука ее порывисто творила крестное знаменье.