Дождь лил ливмя. Избушка знахарки Матвеевны тряслась от порывов ветра, который врывался и внутрь избы сквозь плохо прикрытое волоковое окно и заставлял колыхаться пламя лучины. Старуха Матвеевна, что-то ворча, перебирала и перевязывала в пучки какие-то травы. Свет от лучины падал на ее наклоненную голову, освещая темный повойник и пряди седых волос, выползавших из-под него.
В дверь постучали, сперва тихо, потом сильнее.
-- Ну, кого там несет в этакую непогодь? -- с неудовольствием пробормотала знахарка и, подойдя к двери, довольно нелюбезно спросила: -- Чего надоть?
-- Пусти, бабушка! Дело до тебя есть, -- ответили из-за дверей.
Угадав по голосу женщину, старуха, после некоторого колебания, отомкнула защелку.
Посетительница вошла. Знахарка вгляделась в ее лицо и воскликнула с удивлением:
-- Боярыня Василиса Фоминишна!
-- Я самая, Матвеевна, -- ответила боярыня, сбрасывая промокший от дождя опашень и опускаясь на лавку, -- я самая. Не думала я у тебя быть, да загнала меня злая напасть. Как тать, выбралась из дома своего и прибегла к тебе за помочью.
-- Рада услужить, боярынька. Поведай только, что за напасть приключилась, -- сказала знахарка, тоже присев на скамью против Доброй и зорко всматриваясь в нее хитрыми ввалившимися глазами.
-- Беда пришла на меня, Матвеевна! -- печально говорила Василиса Фоминишна, приложив руку к щеке. -- И ни с чего больше приключилась, как от очей молодца-соколика. Нет мне спокою, бабушка, и днем, и ночкой терзаюся, извожусь по нем, а он на меня и взглянуть не хочет.
-- Экое диво! На такую красоточку?
-- Знать, не для всякого такою я кажусь. Есть у него зазнобушка, может, и похуже меня, да ему милей. Ах, Матвеевна, кабы знала ты, какой злобой палюсь я на эту разлучницу проклятую! Кажись, по капельке бы кровь из нее, окаянной, выпустила б!.. Она -- всему помеха. Не будь ее, не пришлось бы мне горевать, к тебе за помощью идти. Бабушка! Слезно молю -- помоги ты мне, облегчи муку мою, поверни ко мне любовь того молодчика!
Знахарка ответила не сразу.
-- Приворот, стало быть, надо сделать? -- промолвила она наконец. -- Что ж, это можно.
-- Можно? -- радостно вскричала боярыня.
-- Трудненько, правда, а можно... Он к тебе ведь в дом ходит?
-- А ты почему знаешь?
-- Э! Ты спросила бы лучше, чего Матвеевна не знает! -- самодовольно заметила старуха, -- Стало быть, он и ест, и пьет у тебя в дому частенько?
-- Ну, вестимо ж.
-- Так вот что: дам я тебе настоечку особенную такую, прямо скажу -- во граде во Киеве на Лысой горе ведьмы ее готовят, а у меня меж ними знакомых немало есть, так я и раздобылась... Сейчас у меня нет этой настойки, а через недельку-друтую добуду. Этого снадобья ты маленько -- капель этак пяточек -- примешай своему молодчику к питью -- к водочке либо к наливке, ал и к меду... Выпьет он -- и шабаш! Толкать будешь -- не уйдет.
-- Да ну!
-- Врать не стану. Ты только так подстрой, чтоб после того, как он хлебнет снадобья-то, зазнобушка тут подле не вертелась, а всего лучше, коли ты с ним глаз на глаз останешься.
-- И неужли он полюбит? -- промолвила боярыня, вся красная от радостного волнения.
-- Как сказывала: толкать будешь -- сам к тебе полезет.
-- Ай-ай! Да ведь это чудо будет!
-- На то я и знахарка, чтоб такие дела вершить, какие другим не под силу.
-- Скорей бы, Матвеевна!
-- Недельки этак через четыре...
-- Как через четыре?!. Ведь ты сказала прежде, что через неделю-другую.
-- Это я так сбрехнула... Нет, недельки через четыре... Да и то не знаю, достану ли.
-- Вот тебе на! -- разочарованно воскликнула боярыня.
-- Да ведь стара я стала, немощна -- когда соберусь слетать, не знаю, -- тянула старуха, набивая себе цену.
-- Слетать?
-- Ну, вестимо ж, слетать. Али ты думаешь, я на Лысую гору в Киев-град пешью пойду?
Дрожь суеверного ужаса пробежала по телу боярыни. Ей вдруг стало не по себе сидеть наедине с такою старухой, которая может летать на Лысую гору. Морщинистое лицо старухи с длинным загнутым носом, с быстрыми, хитрыми глазами показалось ей каким-то зловещим. Она поднялась и накинула опашень, потом достала кошель и подала его знахарке.
-- На, возьми пока... После два таких получишь. Только скорей, Богом молю!..
Матвеевна жадно схватила кошель и рассыпалась в благодарностях.
-- Уж не пожалею костей своих, -- добавила она потом, -- так и быть, слетаю на деньках. Через недельку снадобье будет готово...
-- Вот это ладно.
-- Не проводить ли тебя до дому, боярынька? Вишь, ночь-то какая! -- сказала знахарка.
-- Нет, ничего, я одна, -- ответила та, чувствуя, что ей одной будет менее страшно, чем с этой старухой.