Степан Степанович только что очнулся от послеобеденного сна. Голова его была тяжела, в горле пересохло.
"Тьфу, пропасть! Как это завсегда поспишь после обеда..."
-- Квасу!
Какой-то холоп заглянул в дверь и скрылся. Через минуту он уже вносил в боярскую опочивальню объемистый кувшин и кружку.
Боярин налил и с наслаждением выпил кружку студеного квасу, потом потянулся и зевнул, крестя рот.
-- А тебя, боярин, дожидает тут один, -- сказал холоп.
-- Кто такой?
-- Не ведаем. Хотел немедля тебя повидать, да мы будить тебя не посмели.
-- И хорошо сделали. С Москвы он, что ли, прибыл?
-- Н-нет, кажись, не с Москвы.
-- Прежде никогда не бывал у меня?
-- Впервой его увидели. И чудной какой-то -- по облику будто и из бояр, а одеждой на холопа смахивает.
-- Кто ж бы это мог быть? -- раздумчиво пробормотал Степан Степанович. -- Пойти поглазеть, -- добавил он, поднимаясь с постели. -- Квас-то снеси в светелку, -- приказал он холопу.
Марк Данилович уже с добрый час ожидал пробуждения своего дяди. Он нарочно не сказал холопам, кто он такой, желая поразить Кречет-Буйтурова радостной неожиданностью. Ожидая, он готовился, как только дядя появится, кинуться к нему на шею. Однако, когда Степан Степанович наконец появился -- заспанный, с всклокоченными волосами, хмурый и недовольный, -- у Марка отпала охота к такому приветствию, и он только низко поклонился. Кречет-Буйтуров кивнул ему головой, тяжело опустился на лавку, зевнул, окинул взглядом своего гостя и хрипло промолвил:
-- Что надо?
Марк Данилович почувствовал, что как будто робеет.
-- Я, видишь ли, к тебе... потому самому, что я -- твой племянник... -- пробормотал он.
-- Как ты сказал? -- спросил, весь подавшись вперед, Дядя.
-- Племянник твой...
Степан Степанович открыл рот от изумления; потом, окинув еще раз с ног до головы Марка, принял равнодушный вид и холодно промолвил:
-- Да есть же, есть! -- горячо вскричал молодой человек. -- Был у тебя али нет брат Данило?
-- Ну, был.
-- Так я же -- его сын!
-- Данилы давно уж и на свете нет.
-- В полон он был взят. С ним и я.
-- Чудно что-то больно... -- сказал боярин, а сам думал: "Кто его знает? Может, и в самом деле братнин сын.
А только голяк, видно. Возись тут с ним. Знаем мы роденьку!"
-- Чудно, чудно! -- пробормотал он опять, поглаживая свою бороду. -- Даже прямо не верится.
Марк пожал плечами.
-- Да как же?
-- Да так же! Прибежал человек, Бог знает отколе, да и говорит: племяш я твой.
-- Стало быть, я -- обманщик? -- с сердцем вскричал Марк Данилович.
-- Что ж, и это бывает. Захотелось денежек выманить, ну, и надумал.
-- Вот как! Да зачем мне деньги? У меня свои есть, -- и Марк, достав данный ему Карлосом кошель, высыпал на стол часть монет. -- Ну, да как хочешь. Не веришь -- не верь. Я к тебе, как к родному, а ты меня обманщиком считаешь... Твое дело! -- говорил Марк Данилович, сгребая дрожащею рукою монеты.
Ему было обидно и больно.
Увидав деньги, Степан Степанович сразу переменился.
-- Ты постой... Я ведь не того, не обидеть тебя хотел. То подумай: явился человек с ветра, одет этак не очень, чтобы... Кто его знает, проходимец он али точно племянник родной? Ну, теперь я вижу с деньгами -- стало быть, не из обмана... Давай поцелуемся, племянник!
Он встал и распростер свои объятия Марку. Обнимаясь с племянником, Степан Степанович даже умилился -- появилась и дрожь в голосе, и слезы на глазах.
Марк Данилович, видя эту перемену, только изумлялся. "Правду сказал учитель, что деньги везде пригодятся и помогут", -- подумал он.
-- Да, да! И ликом ты с братом Данилой схож. Как это сразу я не догадался, что ты -- племяш мне? Вот, поди ж ты! Теперь дивлюсь. А тогда... Давно Данило помер? Давно? Царство ему небесное! Так нам и не пришлось свидеться, как он с Москвы уехал. Кто знал? Вот она, судьба-то! А надо нам приезд твой пирком отпраздновать, -- говорил Степан Степанович, когда вдосталь наобнимался.
-- Уволь, дядя! По горло сыт.
-- Нет, как можно! -- возразил Степан Степанович и, кликнув холопа, приказал ему подать перекусить да не пожалеть и меда с наливками и винца. -- Позови-ка сюда боярыню, -- добавил он еще. -- Да и Катю тоже. Скажи, что сродственник приехал, племяш мой, брата Данилы сынок.
Разумеется, Анфиса Захаровна и Катя не замедлили появиться. Боярыня, как водится, заудивлялась, заахала, боярышня смущенно поздоровалась со своим двоюродным братом.
-- Поцелуйтесь -- не чужие ведь, -- сказалСтепан Степанович.
Катя отнекивалась, покраснев как мак, но отец настоял, и Марк Данилович прикоснулся губами к ее вспыхнувшей щечке. Стройная и миловидная двоюродная сестра очень понравилась ему, жирная тетушка не произвела особенного впечатления, а дядя, тот самый дядя, которого он представлял себе таким добрым, хорошим, далеко не таков оказался на деле -- в этом скрепя сердце должен был самому себе сознаться Марк Данилович.
-- Ну, племяш, пейг ешь да рассказывай, где жил, что видел, -- сказал. Степан Степанович, когда стол был накрыт и уставлен закусками.
Марк Данилович подробно рассказывал о взятии в плен отца, о мытарствах, которые суждено было пройти бедному боярину, а вместе и ему, о Карлосе.
Анфиса Захаровна всплескивала руками и ахала, когда племянник описывал Венецию, Катя молча слушала его с горящими любопытством глазами, Степан Степанович поглаживал бороду и что-то соображал.
-- Так... Много тебе потерпеть пришлось! -- сказал Кречет-Буйтуров, выслущав племянника. -- Издалече ты прибыл; почитай, с края света... А откуда же у тебя деньги? -- добавил он и пытливо уставился на Марка.
Тот сказал.
-- От Карлуса? Добр, видать, этот старик. И много? -- спросил Степан Степанович.
-- А я, признаться, и не сосчитал, -- с улыбкой ответил племянник.
-- Эх ты, голова! Деньги да не считать. Денежки счет любят! Вечерком сосчитаем.
Как сказал Степан Степанович, так и сделал: вечером деньги были сосчитаны. Их оказалось так много, что дядюшка просиял и стал племянника чуть не на руках носить. "Дурак я буду, коли не попользуюсь, -- решил он. -- Этакого парнишку провести нетрудно".
-- Тебя, знаешь, надо в Москву свозить, -- говорил он племяннику, -- с боярами перезнакомить. Перво-наперво с Борисом Федоровичем Годуновым -- ловкач боярин! У царя в милости и шурин царевича Федора... А между нами молвить, -- тут он понизил голос, -- царь Иван Васильевич вельми разнедужился, того и гляди -- помрет, дохтуры и то шепнули об этом кой-кому. Вот тогда Борис Федорович большую силу иметь будет, потому что Федор о царстве и не помышляет: ему бы только молиться да монахов слушать. Потом с Шуйским познакомиться надо, с Бельским. Из Шуйских особливо с Васильем Ивановичем -- лиса-человек! Хитрей всех наших бояр. Он норовит и Бориса перехитрить да, кажись, ошибается. А только тебе, -- вдруг круто повернул он разговор, -- надобно одежду изготовить, какую подобает. В этом нельзя же, срамота одна! Гляди, кафтан-то на локтях уже блестит, что маслом натертый, да и какой это кафтан -- мужицкий бескозырок [т . е. не имеющий стоячего воротника, пришивавшегося к задней части ворота. Этот воротник назывался "козырь". Он казался очень высоким, часто покрывал более половины затылка]. Надо тебе настоящий кафтан сшить с козырем, и козырь убрать, как водится, зернами бурмицкими, алмазами, ну, и иными каменьями самоцветными... У меня, кстати, есть такие камешки -- себе купил, ну, да для племянника не пожалею -- хочешь, купи по сходной цене. Лишнего с тебя, вестимо, не возьму.
Но по хитрому блеску глаз Степана Степановича можно было судить, что он далеко не прочь от лишнего.
-- Спасибо, рад буду. Где мне искать камней, да и обманут, а ты -- свой человек, -- сказал Марк.
-- Ну, вестимо, не обману! А еще надо тебе сшить тегилек, либо чугу [чюга -- узкий кафтан без воротника и с короткими рукавами, застегивался на пуговицах], а то терлик [одежда, похожая на ферязь, от которой отличался тем, что имел перехват и петли спереди; он, как и ферязь, шился с длинными разрезными рукавами, которые закидывались назад]... А там, что надо -- камки [шелковая цветная материя], что ли, либо объяри [шелковая тонкая ткань: она бывала травчатая и струйчатая], либо атласу, либо бархату -- покупать не заботься: у меня есть, и я продам тебе дешевле пареной репы, хе-хе!
Про себя Степан Степанович уже решил утром, чуть свет, отправить в Москву Ваньку-ключника за всем этим добром, потому что, на самом деле, у него не имелось ни лоскута, и содрать с "племяша" вдвое дороже.
Марк, разумеется, благодарил.
Степан Степанович, ложась спать в эту ночь, думал с улыбкой:
"Коли так пойдет дале, так это -- чистейший клад, ей-ей!"
Он был очень доволен приездом племянника.