-- Горе это или радость? -- задал себе вопрос Борис Федорович Годунов, когда выслушал известие о погибели царевича Димитрия. -- Вернее всего -- горе пополам с радостью, -- решил он.
Надо было так действовать, чтобы горе совсем соскочило прочь, и осталась одна радость -- радость человека, увидевшего, что преграда, занимавшая его путь, сама собою пала. Приходилось действовать умело -- малейший ложный шаг, и вышло бы обратное: радость была бы побеждена горем. Борис Федорович решился на смелый поступок: он захотел заставить самих своих врагов послужить ему на благо.
-- Князь Василий Иванович! -- сказал он Шуйскому, затворившись наедине с ним. -- Слышал, чай, что в Угличе совершилось?
-- Злое дело совершилось, Борис Федорович, злое дело! -- промолвил Шуйский.
-- Злое дело? Какое?
-- Убили царевича, дите малое, извели царский корень.
-- Убили? Кто убил? -- спокойно спрашивал Годунов.
Молния блеснула в его очах и потухла.
-- Вестимо, тем, кому польза от этого есть.
Скрытый и хитрый Василий Иванович говорил теперь с несвойственной ему прямотою: Борис Федорович понял, что враги его уже подняли головы.
-- А кому польза может быть от этого?
-- Мало ль кому, хе-хе!
-- Так скажи, к примеру?
Шуйский молчал,
-- Что ж молчишь? Сдается мне, что польза от погибели царевича одним родовитым боярам.
-- Ой, нет!
-- Да, да, -- метят они на престол московский попасть, коли -- чего Боже упаси -- царь наш батюшка окончит дни свои. Да, да, никому больше. И царь так думает. Когда до него молва дошла, будто царевич убит рукой злодейской, он сказать мне изволил: "Коли братец мой взаправду убит, так никто больше это не учинил, как бояре лучших родов, Борисушка!" А потом царь грозился, что, если и впрямь царевич убит, то на всех он бояр родовитых опалится... Особливо -- напрямик тебе скажу -- на вас, на Шуйских, больше всего он думает.
Василий Иванович всполошился. Он отлично понимал, что в словах Годунова нет и крупинки истины, но он понимал также и то, что Борис Федорович не станет слова зря бросать, что, значит, он сумеет внушить безвольному Федору Иоанновичу то мнение, какое сейчас высказал. Князь Василий даже побледнел.
-- Почему ж на нас? Мы всегда были верными государевыми слугами.
-- Уж не знаю... Наговорил, может, кто. У Шуйских ворогов много. Только я и друг вам...
"Чтобы ты провалился со своим дружеством!" -- подумал князь.
А Борис продолжал:
-- Вот, ты покосился сейчас на меня -- думаешь: ишь, врет-то! А я правду говорю истинную. Друг я Шуйским и хочу по дружеству услугу оказать немалую. Коли пошлю я в Углич кого-нибудь из худородных, они такого наплетут, что не сносить вам голов. А я вам зла не хочу. В Углич ты поедешь,
Шуйский понял, что Годунов хочет им зажать рты, поэтому попробовал увернуться от поручения.
-- Есть и старше, и родовитей меня. Из них кого-нибудь надо послать.
-- Нет, нет, ты должен ехать. Я уж и царю сказал. Под опалу, чай, не хочешь попасть?
-- Кто хочет!
-- То-то. Ты поедешь, все это разберешь хорошенько, сыск добрый учинишь... Ну, и, вестимо, никакого убийства не окажется -- молва это пустая, не боле. И все ладно будет, и никто под гнев царский не подпадет, только ласку от него увидит. Ну, скажи теперь по совести, друг я али нет Шуйским?
-- Друг, друг, -- пробормотал Шуйский.
Выходя из комнаты, Шуйский кусал губы со злости: волей-неволей приходилось пред всею Русью открыто сказать, что Борис Федорович не повинен в убиении царевича, что все это -- клевета одна, что никакого убиение не было.