1892.
I
Недолго я въ тиши блаженной
Аркадской дѣвственной глуши.
Въ святой невинности души,
Подъ кровлей отческой смиренной
Баклуши беззаботно билъ;
День новой жизни наступилъ, --
И батька мой, не внемля плачу
И просьбамъ матери моей,
Велѣлъ прощаться намъ живѣй,
Потомъ единственную клячу
Въ телѣжку тряскую запрегъ, --
И на благое воспитанье,
Какъ будто жертву на закланье,
Въ губернскій градъ меня повлекъ.
И семинарія открыла
Свой грозный зѣвъ передо мной
И мигомъ съ тѣломъ и душой
Меня всецѣло поглотила.
О семинарія, родникъ
И общихъ мѣстъ, и думъ сомнѣнья,
Разсадникъ злачный и парникъ
Вождей младаго поколѣнья,
Парнаса русскаго владыкъ!
Меня ты мачихой пріяла:
Въ твоихъ стѣнахъ, и я сначала
Такъ много пролилъ горькихъ слезъ,
И много, много свѣжихъ лозъ
Начальство въ гнѣвѣ обломало,
Стараясь тщетно въ разумъ мой
Вдолбить латинскія спряженья
И цѣлыхъ чиселъ умноженье --
Начатки мудрости земной
Не поддалась внушеньямъ прута
Моя природа ни на мигъ:
Языкъ Еатона, Гракховъ, Брута,
Въ твои я тайны не проникъ!
Ни глупый modus conjunctivus,
Ни genitivus parti tivus.
Ни quum causale, ни супинъ
Мнѣ не давались; и донынѣ..
Лишь только вспомню о латыни,
Меня беретъ тоска и сплинъ.
А ты, наука Пиѳагора.
Головъ посредственныхъ опора,
Ты мнѣ была всего тошнѣй,
По геніальности моей:
Меня томила лѣнь, зѣвота,
Я превращался въ идіота,
Себя я чувствовалъ глухимъ,
Когда, отъ скуки изнывая
И ничего не понимая,
Внималъ безспорнымъ и сухимъ,
И пошлымъ истинамъ твоимъ.
Да и теперь (скажу вамъ прямо)
Все тотъ же геній мой упрямый:
Не понимаю, хоть убей,
Я сокращенія дробей.
Итакъ я былъ плохой грамматикъ
И самый гнусный математикъ.
И былъ ли въ правѣ разумъ мой --
Мой разумъ мощный, исполинскій
Не презирать, какъ хламъ гнилой,
Цыфирь и синтаксисъ латинскій?
Начатки мертвыхъ сихъ наукъ
Лишь клали хладныя оковы
На геній мой, на все готовый:
Былъ тѣсенъ мнѣ ихъ истинъ кругъ.
Межъ тѣмъ начальство непрестанно
Меня пороло неустанно
И съ каждымъ разомъ все больнѣй;
Оно, по глупости своей,
Не знало, что во мнѣ таилось,
И какъ фен о мену дивилось
Моей лишь тупости -- ей, ей!
И чье пророческое око
Могло-бъ за толстою корой
Узнать во мнѣ любимца рока,
Бича словесности родной, --
Того, предъ чьей нездѣшней силой,
Какъ предъ Тимуромъ и Аттилой,
Вся наша русская печать
Обречена была судьбою
Дрожать, склоняться въ прахъ главою
И пресмыкаться иль... молчать!
Но надо правду вамъ сказать,
И самъ судьбы своей грядущей
Не разгадалъ бы я никакъ --
Я совершенный былъ мозглякъ,
Презрѣнный червь, едва ползущій;
Мой мощный духъ въ то время спалъ,
Сномъ летаргическимъ объятый,
Ничѣмъ великимъ не чреватый,
И крылъ своихъ не поднималъ,
Пока цѣны себѣ не зная
И со слегами проклиная
Свой жалкій умъ и злой удѣлъ,
Я за грамматикой сидѣлъ.
Когда-жъ реторика открыла
Передо мной свой дивный храмъ, --
Мой умъ ожилъ, расправилъ крыла
И прямо дернулъ къ небесамъ.
Межъ хрій, фигуръ, метафоръ, троповъ
Я былъ какъ дома, какъ въ раю.
(На нихъ способности ухлопавъ,
Я ихъ люблю, какъ жизнь мою.)
О loca topica -- скрижали
И столбъ премудрости земной --
Quis, quid и ubi, и такъ далѣ!
Вы мнѣ значенье въ жизни дали!
О мать реторика, я твой!
И вотъ я весь преобразился,
И новый путь открылся мнѣ:
Могучъ и силенъ вдругъ явился
Я въ реторической бронѣ,
Никто, никто на нашемъ курсѣ,
Никто, никто и въ цѣлой бурсѣ
Сравняться не дерзалъ со мной
Идей и слога высотой;
Никто въ словесныхъ упражненьяхъ
Такъ ухищряться въ украшеньяхъ,
Такъ "увлекаться" не умѣлъ,
Никто, никто и въ древнемъ Римѣ
Мечомъ антитезъ, метонимій
Съ такимъ искусствомъ не владѣлъ,
Никто, никто такъ не былъ боекъ
Въ трудѣ логическихъ построекъ,
Такъ въ діалектикѣ силенъ,
Такъ мало истиной стѣсненъ,
Такъ въ аргументахъ изворотливъ:
Я могъ свободно за и противъ
О чемъ угодно говорить
И доказать вамъ что попало,
А если логика хромала,
Вопросъ нарочно затемнить.
Бывало, мнѣ дли упражненья,
Чтобъ умъ мой въ спорахъ закалить,
Неоплатониковъ ученье
Велитъ учитель обличить,
Иль Эпикуровы начала
Низвергнуть въ прахъ со пьедестала,
Иль дастъ мнѣ тему, что Жанъ-Жакъ
Былъ плутъ, обжора и дуракъ: --
Хоть философскій ученьи
Я понаслышкѣ только зналъ,
Но тотчасъ силой умозрѣньи
Ихъ въ прахъ и пепелъ обращалъ:
Посредствомъ выводовъ готовыхъ,
Избитыхъ мыслей, формулъ, схемъ
Я смѣло подрывалъ въ основахъ
Твердыни вѣковыхъ системъ.
Платонъ, Вольтеръ, Эпикурейцы,
Спиноза, Юмъ, Пиѳагорейцы!
Кого изъ васъ мнѣ ни дадутъ
Бывало обличить въ обманѣ,
Ужъ у меня про всѣхъ въ карманѣ
Былъ камешекъ,-- и въ пить минутъ
Системамъ вашимъ былъ капутъ.
Разстригу Лютера Мартина
А съ нимъ и Цвингли, и Кальвина
Съ такою силой и громилъ,
Что кости ихъ въ землѣ дрожали,
И даже тѣни ихъ вставали
Съ мольбой и воемъ изъ могилъ.
Реторика все побѣждала...
Когда-жъ изъ ересей простыхъ --
Такъ... доморощенныхъ, своихъ
Кой-что, на праздникахъ, бывало,
Прикажутъ обличить тебѣ,--
Такъ это такъ происходило:
Взялъ, обмакнулъ перо въ чернила, --
И се не бѣ, и се не бѣ!
Такъ много лѣтъ я упражнялся,--
Свой умъ въ гимнастику водилъ.
Тамъ на канатѣ онъ ломался
И танцовалъ что было силъ.
Профессора приподнимали
Все вверхъ сей умственный канатъ,
И я валялъ salto mortale,
Въ надеждѣ славы и наградъ.
И умъ мой тщательно ломался --
Все изощрялся, изловчался,
И вотъ до нельзя изощренъ,--
Сталъ вверхъ ногами твердо онъ,
Сталъ и навѣки такъ остался.
Однажды какъ-то, въ жаркій день,
Въ родномъ селѣ на сѣновалѣ
Вкушалъ я сладостную лѣнь,
И мысли весело блуждали,
И отдыхали мозгъ и грудь
Отъ философскаго ломанья,--
И мнѣ явилось вдругъ желанье
Въ свой умъ спокойно заглянуть, --
Узнать, какія положенья
Въ немъ сохранились отъ ученья?
И вотъ я заглянулъ въ него
И вижу: нѣтъ тамъ ничего --
Ни вѣры, ни началъ, ни правилъ:
Діалектическій снарядъ
Все выбилъ съ корнемъ, словно градъ.
Лишь самого себя оставилъ,
Чтобъ чистый разумъ въ свой чередъ,
Громя преданья вѣковыя,
Могъ избавлять умы чужіе
Отъ постороннихъ нечистотъ.
II.
Вотъ, наконецъ, настало время,
Когда я школьной жизни бремя
Со славой съ плечъ своихъ свалилъ.
И въ ожиданіи прихода
И вмѣстѣ съ нимъ жены "урода,
Въ родномъ селѣ тоскуя жилъ.
Отецъ мой, старецъ жизни строгой,
Цѣнившій высоко свой санъ,
Довольный участью убогой,
Хотѣлъ, чтобъ я одной дорогой
Съ нимъ шелъ для блага прихожанъ.
Но мнѣ казалось все немило,
Предъ чѣмъ старикъ благоговѣлъ;
Иная жизнь меня манила,
Иной мнѣ грезился удѣлъ.
Межъ тѣмъ, отцу во всемъ послушный,
Боясь его морали скучной,
Я съ нимъ труды его дѣлилъ --
Пахалъ, косилъ и молотилъ,
Терзаемъ въ сердцѣ тайной злобой...
Но тутъ судьба меня свела
Съ одной курьезною особой,
Владѣльцемъ ближняго села.
То былъ въ отставкѣ фатъ гвардейскій.
Покинулъ онъ во цвѣтѣ лѣтъ
И блескъ, и тяжесть эполетъ
Для тишины эпикурейской.
Онъ малый былъ не дѣловой,
Но страстно жаждалъ повышеній --
Чиновъ и разныхъ украшеній, --
. Хоть тяжкой службы фрунтовой
Весьма не жаловалъ лишеній;
А фрунтъ всей русскою землей
Въ тѣ дни былъ чествуемъ безъ мѣры,
Какъ путь надежный и прямой
Для смертныхъ, алчущихъ каррьеры;
А онъ хоть былъ честолюбивъ,
Но въ тоже время былъ лѣнивъ, --
Являлся рѣдко на ученье,
Зналъ службу пополамъ съ грѣхомъ:
И ѣздить не умѣлъ верхомъ,
И вѣчно путалъ построенья.
И послѣ каждаго смотра,
Когда за выправку и рвенье
Всѣ офицеры, юнкера
Съ восторгомъ брали награжденья --
Кто вожделѣнный чинъ, кто крестъ, --
Нашъ сибаритъ, для поощренья,
Былъ отправляемъ подъ арестъ.
И эти частые аресты
Лишь вызывали въ немъ протесты
Противъ начальства и властей
И самолюбіе терзали,
И въ сердцѣ тайно накопляли
Ядъ политическихъ страстей.
И вотъ, нотаціей жестокой
Разъ какъ-то слишкомъ раздраженъ,
Въ отставку грозно вышелъ онъ,
Съ враждой къ правительству глубокой.
Великимъ Шармеромъ одѣтъ,
Пустился онъ въ блестящій свѣтъ
Искать успѣха по гостинымъ,
Но, къ сожалѣнью, не нашелъ, --
И вотъ, на все на свѣтѣ золъ,
Онъ утѣшаться сталъ Кюстиномъ.
Тогда всю тяжесть онъ постигъ
Закона русскаго веригъ
И тлѣнъ салоновъ позлащенныхъ,
И сталъ охотникомъ до книгъ,
Но до однихъ лишь запрещенныхъ.
И жить не могъ ужъ больше онъ
Средъ чинной сѣверной Пальмиры: --
Вездѣ тамъ каски, вицъ-мундиры,
И слишкомъ сѣръ тамъ небосклонъ,
И слишкомъ дороги квартиры;
Все только внѣшность да парадъ.
Всѣ служатъ лишь изъ за наградъ --
И не услышишь фразы вольной....
И всѣмъ, и всѣми недовольный,
Онъ сталъ впадать въ тяжелый сплинъ;
Душа рвалася изъ Россіи
Dahin, wo die Citronen blühn,
Въ края волшебные чужіе.
Онъ сталъ мечтать, какъ въ тѣхъ краяхъ
Онъ оживетъ душой и тѣломъ --
Излѣчитъ тѣло на водахъ,
Займетъ свой духъ серьезнымъ дѣломъ;
Какъ тамъ въ душѣ проснутся вдругъ
И мысли новыя, и чувства,
По зову строгому наукъ,
По зову нѣжному искусства;
Какъ разовьетъ онъ тамъ свой умъ.
Въ отчизнѣ Банта, Винкельмана