"Если есть на свѣтѣ существо, вполнѣ

непричастное никакому фанатизму, такъ

это именно -- русскій солдатъ".

Ѳ. М. Достоевскій.

Русскій народъ никогда не отличался воинственностью, не смотрѣлъ на войну, какъ на жизненную цѣль или постоянное занятіе, не окружалъ ея ореоломъ нравственныхъ мотивовъ. Древніе славяне не имѣли своего "бога войны". И если мы обратимся къ произведеніямъ народнаго поэтическаго творчества -- этому вѣрнѣйшему выразителю народныхъ воззрѣній, думъ и чаяній,-- мы въ нихъ не найдемъ, ни воинственныхъ поэмъ въ родѣ "Chansons de Geste", ни боевыхъ пѣсенъ, которыя складывались бы въ пылу битвы и могли бы вызывать воинственный энтузіазмъ.

Что славянская народная муза даже въ древнія времена не увлекалась воинственными мотивами, свидѣтельствуютъ народныя былины, въ которыхъ гораздо больше воспѣваются пиры Владимира Красна-Солнышка, чѣмъ его походы, и если имѣется идеализація богатырей, то очень опредѣленно отдается предпочтеніе надъ ними крестьянину-пахарю. Мужичокъ Микула Селяниновичъ, котораго "любитъ мать сыра земля" и который несетъ за плечами сумочку съ ея "тягой", оказывается сильнѣе самаго могучаго богатыря Святогора. Въ единственной дошедшей до насъ старинной народной поэмѣ на военную тему, въ "Словѣ о полку Игоревѣ", мы находимъ, вмѣсто идеализаціи войны и воспѣванія героическихъ подвиговъ русскихъ Роландовъ, горькія жалобы и выраженіе глубокаго отвращенія къ войнѣ.

Стонетъ Кіевь, тужитъ градъ Черниговъ,

Широко печаль течетъ по Руси;

А князья куютъ себѣ крамолу,

А враги съ побѣдой въ селахъ рыщутъ...

Подъ копытомъ черное все поле

Было сплошь засѣяно костями,

Было кровью алою полито,

И взошелъ посѣвъ по Руси горемъ!..

Не снопы то стелютъ на Нѣмигѣ,

Человѣчьи головы кидаютъ!

Не цѣпами молотятъ -- мечами!

Жизнь на токъ кладутъ и вѣютъ душу,

Вѣютъ душу храбрую отъ тѣла!

Охъ, не житомъ сѣяны, костями

Берега кровавые Нѣмиги,

Все своими, русскими костями!..

Русская народная муза создала циклы военно-историческихъ, солдатскихъ и рекрутскихъ пѣсенъ, но всѣ онѣ, за исключеніемъ немногихъ казацкихъ пѣсенъ, принадлежащихъ къ опредѣленной эпохѣ,-- по своимъ мотивамъ и настроенію, менѣе всего могутъ быть названы "вожственными". Вмѣсто воспѣванія побѣдъ, вмѣсто восторженнаго описанія грома и блеска казовой стороны войны,-- мы въ нихъ находимъ унылыя жалобы на трудности солдатскаго житья, на голодъ, холодъ и одиночества на чужой сторонѣ.

Въ общемъ, русская народная масса смотритъ на войну, какъ на великое несчастье, какъ на кару Божью. И если русскій человѣкъ, въ качествѣ солдата, всегда самоотверженно, безъ колебаній шелъ на смерть, то, въ качествѣ гражданина, онъ крайне рѣдко проникался воинственнымъ азартомъ настолько, чтобы по собственной иниціативѣ выступить противъ врага, чтобы связывать съ побѣдой или пораженіемъ вопросъ своего національнаго существованія. Такихъ національныхъ войнъ русская исторія знаетъ -- по опредѣленію Л. Н. Толстого {"Если удовлетворять одному національному чувству, что же останется изъ всей исторіи?-- 612 и 812 года и все" ("Педаг. статьи" Соч. T. IV стр. 330).},-- всего двѣ: войны 1612 и 1812 гг. Только относительно этихъ войнъ, въ особенности, послѣдней, народная муза могла сказать:

И идетъ-собирается со всей Руси

Силушка великая, несмѣтная.

Бросаютъ мужики своихъ женъ и дѣтей,

Добры молодцы зазнобушекъ,

Слѣзаютъ старики съ пеней, заваленокъ,

Расправляютъ кости старыя,

Идутъ биться съ супостатами 1).

1) Г. Бѣлозерскій, "Сказитель-гусляръ въ уральскомъ краѣ" ("Русск. Богат.", 1902 г., No 11).

I.

Русская народная масса имѣетъ крайне смутное и, большею частью, фантастическое представленіе о собственной родинѣ: о государственномъ устройствѣ Росой, о ея размѣрахъ, составѣ населенія, и, въ особенности, о ея роли въ международныхъ отношеніяхъ. Еще болѣе смутны и фантастичны представленія массы о другихъ народахъ. О большинствѣ изъ нихъ, даже о нѣкоторыхъ изъ европейскихъ народовъ, она совершенно никакого представленія не имѣетъ, даже не подозрѣваетъ объ ихъ существованіи.

Главнымъ отличіемъ иноземцевъ отъ русскихъ является, но представленію народной массы, вѣра. Истинные христіане, вѣрующіе въ истиннаго Бога -- только русскіе, да еще, по довольно распространенному представленію, китайцы (!). Всѣ же другіе народы, и западные, и восточные, не знаютъ правой вѣры и даже поклоняются идоламъ, при чемъ, въ большинствѣ случаевъ, не дѣлается никакого различія между "нехристями", "идольниками", "католиками" и "алюторами".

Въ 90-хъ годахъ прошлаго столѣтія составительницы "Что читать народу?" произвели въ различныхъ частяхъ Россіи опросъ взрослыхъ крестьянъ относительно разныхъ географическихъ терминовъ и, между прочимъ, относительно другихъ народовъ, населяющихъ земной шаръ. Среди полученныхъ отвѣтовъ находятся слѣдующіе: "Турки вѣры католической". "Татары -- не знаю, чѣмъ завѣдують, католики -- народъ особенный". "Англичане вѣры католической" {Мнѣ приходилось слышать повѣрье, что "Англичане поклоняются Юпитеру".}. Зато относительно Китая въ отвѣтахъ говорится: "Китай такой народъ есть, который вѣруетъ, какъ и мы". "Китай, тамъ народъ крещеный" {"Что чит. нар.?" T. II, стр. 802--7.}.

Въ отношеніи культурномъ народъ рѣзко отличаетъ западные народы отъ восточныхъ. Въ прежнія времена всѣ западныя націи сливались въ его представленіи въ однородную массу, носившую общее названіе "нѣмцевъ". И если эти "нѣмцы" характеризовались, какъ народъ безпокойный и непокорный, то за ними въ то же время признавались преимущества культурнаго характера: "нѣмецъ" отличался умомъ, ловкостью и выдумкою. Наиболѣе сложныя и хитрыя изобрѣтенія носили названіе "нѣмецкихъ штукъ", "нѣмецкой выдумки".

Въ теченіе послѣдняго столѣтія, благодаря развитію промышленности и повышенію уровня умственнаго развитія народной массы, она начала различать среди западныхъ націй, кромѣ нѣмцевъ, еще и французовъ, и англичанъ, и отчасти другіе народы, продолжая признавать за всѣми ими преимущество въ культурномъ отношеніи. "Объ Англіи и Америкѣ -- говорится въ анкетѣ "Что читать народу?" -- отзываются съ уваженіемъ къ ихъ высокому промышленному и торговому развитію".-- "Англійскій народъ достаточно промышленный, они изобрѣтаютъ разные дѣйствующіе инструменты".-- "Англія -- тамъ живутъ люди, здоровые модники, выдумалъ чугунку, здорово укрѣпленія дѣлаетъ, дѣлаетъ такое, чтобы всѣмъ была корысть (польза), дуже чудной народъ; модники ("значитъ -- выдумываютъ различное изобрѣтеніе, а не платье для господъ", поясняетъ отвѣчавшій).-- "Есть земля Америка. Тамъ люди образованные, ученые. Но работать очень проворные, не смоггря на то, что ученые".-- "Американцы живутъ богато, потому что тамъ народъ искусственный, какъ для работъ, какихъ они болѣе способны, такъ для прочихъ".-- "Въ Австріи живетъ народъ больше именитый, онъ больше способенъ на разное рукомесло, такъ что если который человѣкъ бѣдный, то они другъ другу помогаютъ" {Тамъ же 802--3.}.

Совершенно иное представленіе имѣетъ народная масса о восточныхъ племенахъ и народахъ. Въ прежнія времена, когда русскому народу приходилось вести борьбу съ окружающими племенами, онъ различалъ всѣ эти племена и характеризовалъ каждое изъ нихъ какимъ-нибудь прозвищемъ ("чудь бѣлоглазая", "пермь большеротая" и т. д.).

Названія этихъ племенъ, совершенно забытыя современными поколѣніями, сохранились только въ народныхъ былинахъ, пѣсняхъ и заговорахъ. Въ "Заговорахъ ратнаго, человѣка, идущаго на войну", возсылается моленіе о томъ, чтобы быть укрытымъ "отъ силы вражьей"... "отъ всей поганой татарской силы, отъ казанской рати, отъ литовскихъ богатырей, отъ невѣрныхъ людей: наганскихъ, нѣмецкихъ, мордвы, татаръ, башкирцевъ, колмыковъ, гулянцовъ, бухарцовъ, кобытей, вовуловъ, бумирцовъ, турчешгнавъ, якутовъ, яуи асовъ, черемисовъ, вотяковъ, либаловъ, китайскихъ людей" {П. И. Сахаровъ, "Сказанія русскаго народа". Ч. I, стр. 53--56.}.

Въ (настоящее время народная масса имѣетъ болѣе или менѣе опредѣленное представленіе только о двухъ восточныхъ государствахъ: Китаѣ и Турціи, а въ самое послѣднее время -- и о Японіи. Всѣ другія восточные племена и народы сливаются въ общемъ названіи "азіаты", о которыхъ у народной массы существуютъ самыя фантастическія представленія. "Объ Азіи знаютъ, какъ о странѣ съ одноглавыми людьми, объ одной рукѣ и ногѣ,-- пишутъ составительницы "Что читать народу?" -- причемъ приводятся слѣдующіе "отвѣты": "Въ Азіи есть такіе люди, у которыхъ по одному глазу во лбу, по одной рукѣ и ногѣ. Они живутъ въ глухихъ мѣстахъ, гдѣ люди мало ходятъ. Но если увидятъ посторонняго человѣка, они не отпустятъ его живымъ, такъ что одинъ не можетъ бѣжать, то схватятся двое и пустятся бѣжать, такъ что тотъ человѣкъ (пришлый) не можетъ убѣжать отъ нихъ. Они его нагонятъ и съѣдятъ. Они называются людоѣдами".-- На Кавказѣ "въ горахъ живутъ люди съ однимъ окомъ -- "песьеголовцы". Людоѣдами въ одномъ отвѣтѣ изображаются и китайцы, вопреки обычному о нихъ высокому мнѣнію: "Живутъ тамъ (въ Китаѣ) плохо, ѣдятъ своихъ дѣтей". Къ Азіи же пріурочивается полуфантастическая "Арапія", гдѣ живутъ люди съ "пьесьими головами". Почему-то держится мнѣніе, что тамъ "недостатокъ въ женщинахъ". Во время всеобщей переписи 1897 г. въ нѣкоторыхъ мѣстахъ "ходили слухи, что въ какой-то Арабіи умерло много людей, а потому туда хотятъ переселить молодыхъ бездѣтныхъ вдовъ и выдавать замужъ за арабовъ {Я. А. Плющевскій-Плгощикъ. "Сужденія и толки народа объ однодневной переписи". Спб., 1898.}. Ходятъ еще олухи о бѣлой Арапіи, которая смѣшивается съ Китаемъ и "которая покоритъ весь свѣтъ" {М. Дикаревъ. "Толки народа о кончинѣ міра". "Этн. Обозр., 1904 г., No 2.}.

Что "азіаты" рисуются человѣку изъ народа непремѣнно въ видѣ какихъ-то страшныхъ уродовъ, одноглазыхъ, одноногихъ, песьеголовыхъ и т. п., можно судить и то одной, имѣющей несомнѣнно автографическій характеръ, сценкѣ изъ разсказа Л. Н. Толстого.

Солдатъ Чикинъ разсказываетъ въ полку, калъ онъ, будучи въ деревнѣ, "задавалъ тонъ", "предводительствовалъ", разсказывалъ крестьянамъ, "какой такой Капказъ есть".

-- "Тоже спрашиваютъ (крестьяне), какой, говоритъ, тамъ, малый, черкесъ, говоритъ, или турка у васъ на Капказѣ бьетъ?-- Я говорю: у насъ черкесъ, милый человѣкъ, не одинъ, а разные есть. Есть такіе тавлинцы, что въ каменныхъ горахъ живутъ и камень замѣстъ хлѣба ѣдятъ. Тѣ -- большіе, говорю, ровно, какъ колода добрая, по одному глазу во лбу и шапки на нихъ красныя... А то еще, говорю, мумры есть... Тѣ парочками, говорю, рука съ рукою держатся и такъ то бѣгаютъ, говорю, швитко, что ты его на конѣ не догонишь... Онъ такой отъ природіи. Ты имъ руки разорви, такъ кровь пойдетъ, все равно, что китаецъ: шапку съ него сними, она крошь пойдетъ... А поймаютъ тебя, животъ распорятъ, да кишки тебѣ на руку и мотаютъ. Они мотаютъ, а ты смѣешься,-- дотолева смѣешься, что духъ вонъ" {"Рубка лѣса". Соч. T. III. стр. 58--9.}.

Нѣмцы, французы и англичане въ Европѣ, турки и китайцы въ Азіи извѣстны, хотя бы по имени, даже самой темной массѣ; о нихъ циркулируютъ различныя легенды политическаго характера. Характерно, прежде всего, что всѣ эти народы обыкновенно конкретизируются въ представленіи народной массы въ одномъ лицѣ. Для массы существуетъ не Англія и Франція, не Китай и Турція, а "англичанка", "французъ", "турка", "дядя Китай". При этомъ "дядя Китай" или "царь Китай" рисуется богатымъ, добродушнымъ и щедрымъ, но лѣнивымъ и неподвижнымъ старикомъ, имѣющимъ двухъ сыновей. "Англичанка" изображается хитрой, коварной и сварливой бабой, которая иногда не прочь и выругаться нехорошимъ словомъ. "Турокъ" изображается въ видѣ глупаго и безтолковаго существа,-- неопредѣленнаго рода, которое, не зная зачѣмъ, мутитъ, бунтуетъ, дѣлаетъ глупости и, попадая въ критическое положеніе, трусливо прячется за спиной "англичанки" и проситъ "пардону".

II.

Ближе и лучше всего народная масса знаетъ, конечно, нѣмцевъ. Человѣку изъ народа,-- крестьянину, рабочему или мѣщанину, часто приходилось и приходится сталкиваться съ нѣмцами, какъ съ управителями, начальниками, главными мастерами, нерѣдко чиновниками и т. п., и поэтому въ массѣ выработалось опредѣленное представленіе о нѣмцахъ, какъ о представителяхъ -особой культурной національности. Но, рядомъ съ этимъ, масса совершенно не интересуется "нѣмцемъ" съ точки зрѣнія политической и международной. Обширно ли нѣмецкое государство; сильно ли оно, каковы отношенія "нѣмца" къ Россіи и Бѣлому царю -- къ этимъ вопросамъ народное творчество остается совершенно индифферентнымъ.

Въ многочисленныхъ легендахъ о войнахъ, дипломатическихъ столкновеніяхъ и т. п. "нѣмецъ" почти никогда не фигурируетъ, точно онъ никакого значенія не имѣетъ въ международныхъ отношеніяхъ.

Приблизительно таково же отношеніе народной массы и къ французамъ, съ которыми массѣ несравненно рѣже приходится сталкиваться въ повседневной жизни, чѣмъ съ нѣмцами. Не смотря на то, что почти всѣ свѣдѣнія о французахъ имѣютъ своимъ основаніемъ нашествіе 12-го гада и, отчасти, севастопольскую войну, "французъ" не фигурируетъ въ народныхъ легендахъ какъ "держава", какъ воинственная сила, которая можетъ быть дружественной Россіи или "бунтовать" противъ нея. Что еще болѣе характерно -- народъ не сохранилъ по отношенію къ "французу" никакого непріязненнаго чувства. Напротивъ, французъ рисуется въ народныхъ легендахъ и разсказахъ съ очень симпатичной стороны, какъ деликатный, обходительный и добрый. Гораздо больше вниманія, чѣмъ нѣмцу и французу, удѣляетъ народная легенда "турку", который трактуется уже исключительно, какъ политическая и воинственная сила. Однако, народная масса, судя по ея легендамъ и разсказамъ, отказывается видѣть и въ Турціи самостоятельную силу. Вообще, отношенія къ "турку" или "туркѣ", какъ къ государству и какъ къ націи -- самое презрительное. Въ упомянутой выше анкетѣ хотя и повторяется нѣсколько разъ отзывъ о Турціи, какъ о "самой богатой странѣ", потому что тамъ "много золота", "множество- золота, серебра и винограду", но самимъ туркамъ дается характеристика далеко и-е лестная.-- "О Турціи въ отвѣтахъ говорится по большей часта не съ особенной симпатіей -- отмѣчаютъ составительницы отчета.-- О туркахъ знаютъ, главнымъ образомъ, благодаря послѣдней войнѣ: "Мы знаемъ про турокъ, турки народъ некрещеный и очень злы и напрасливы. Люди некрасивы и грязны и видъ ихъ ненавистный,-- суровый, притомъ же немилостивый, настоящіе кровожаты" (802). Подробную и яркую характеристику отношенія народа къ турку во время турецкой войны далъ въ своихъ "Письмахъ изъ деревни" А. Н. Энгельгардтъ: "Турокъ надоѣлъ до смерти,-- писалъ онъ по поводу толковъ о войнѣ 1877--8 г.-- Все изъ-за его бунтовъ выходитъ. Но отношеніе жъ турку какое-то незлобивое, какъ къ ребенку: несостоятельный, значитъ, человѣкъ, все бунтуетъ. Нужно его усмирить; онъ отдышится, опять бунтовать станетъ, опять будетъ война, опять потребуютъ людей, подводы, холсты, опять капусту выбирать станутъ. Нужно съ нимъ покончить разъ навсегда... Никакой ненависти къ турку, все злоба на нее, на англичанку. Турка просто игнорируютъ, а плѣнныхъ турокъ жалѣютъ, калачики имъ подаютъ. Подаетъ кто? Мужики" {Стр. 317--18.}.

Съ совершенно -особеннымъ интересомъ останавливается народное легендарное творчество на тѣхъ двухъ народахъ, съ которыми Россія рѣже вcего имѣла военныя столкновенія, Англіи и Китаѣ. Темная масса какъ бы инстинктомъ отгадала и могущество, и международное значеніе этихъ двухъ народовъ и признала за ними гегемонію надъ двумя частями свѣта: Англіи -- надъ Западомъ, Китая -- надъ Востокомъ. Какое бы крупное политическое событіе ни произошло на Западѣ -- это дѣло рукъ одной только Англіи, которая является въ представленіи народа повелительницей не только Турціей, но и другихъ державъ (кромѣ Россіи, конечно). Та же роль приписывается (или приписывалась до японской войны) Китаю на Востокѣ. Только эти два народа могущественны настолько, что Россіи приходится съ ними серьезно считаться. И насколько народная масса высказываетъ непріязнь и недовѣріе къ Англіи, которую считаетъ виновницей всѣхъ заговоровъ и "бунтовъ" противъ Россіи, настолько же она относится дружелюбно и довѣрчиво къ Китаю, въ которомъ видитъ неизмѣннаго союзника и даже защитника Россіи.

III.

Мы уже указывали выше, что народъ считаетъ Англію одной изъ самыхъ культурныхъ странъ: "Въ Англіи люди живутъ хорошо, т.-е., богато и роскошно.". "Англійскій народъ достаточно промышленный". Англичане "приспособлены къ разнымъ ремесламъ", "работаютъ разныя машины".

Англія считается самой богатой страной, и богатство ея приписывается опять-таки ея культурности: "Самая богатая сторона Англійская, потому что она теплѣе и народъ богаче и хитрѣй на всякія науки или что тамъ сработать -- машины разныя, или вообще какія новенькія разныя выдѣлки, и вообще у нихъ болѣе серебра и золота!". "Въ Россіи (!) кажется самая богатая страна Англичанка, потому что тамъ умный народъ. Тамъ выдѣлываютъ разныя машины". Но, рядомъ съ этимъ, "сами англичане рисуются далеко не симпатичными. "Англичанскій народъ очень хитрый. Всѣ хитрости отъ нихъ происходятъ... Порядокъ у нихъ не хорошъ". (803--5).

Хитрость и коварство -- неотъемлемыя черты "англичанки". Отъ нея идетъ всякая смута, она натравливаетъ одинъ народъ на другой, а сама всегда остается въ сторонѣ. Въ 70-мъ году она натравила нѣмцевъ на французовъ, въ 84-омъ году -- француза на Китай, "въ 77-мъ она уговорила турка "взбунтоваться" противъ Бѣлаго царя и тайно оказывала ему, турку, помощь. Не безъ тайнаго вмѣшательства англичанки обошлась и русско-японская война.

Характеризуя отношеніе крестьянъ къ русско-турецкой воінѣ, А. Н. Энгельгардтъ писалъ: "О войнѣ стали поговаривать уже давно, года три-четыре тому назадъ. Носились разные слухи, въ которыхъ на первомъ мѣстѣ фигурировала "англичанка". Какъ ни нелѣпы были эти слухи и разсказы, но общій ихъ смыслъ былъ такой: "вся загвоздка -- въ англичанкѣ". (317--29).

Это же констатируетъ и другой наблюдатель деревенскаго настроенія того времени. По поводу манифеста о войнѣ съ Турціей крестьяне разсуждали: "Это все аглечанка мутитъ, подлая. Кому больше, знамо она: завидно, что въ Россіи спокой сталъ". Когда война затянулась и выступили наружу ея трудности и огромныя потери русскаго войска, крестьяне "стали упорнѣе доискиваться причины войны. Но отвѣта никто не могъ дать на этотъ-мучительный вопросъ. Никто ничего не зналъ. И все сваливали на миѳическую англичанку.-- Это она все... Гдѣ бы туркѣ съ Россіей!" {И. Соколовъ, "Въ глубинѣ Россіи" ("Образованіе", 1903, No 3).}.

На почвѣ этого же убѣжденія, что во всемъ виновата "англичанка", которая орудуетъ за спиной Турціи, сложилась и на Уралѣ любопытная легенда о Скобелевѣ, которую приводитъ В. Г. Короленко. Оказывается, что "Скобелевъ вовсе не умеръ, а "скрылся", потому что былъ приговоренъ къ разстрѣлу за обиду, нанесенную "англичанкѣ".

-- "Онъ (Скобелевъ), значитъ, стоитъ на Балканахъ противъ Царяграда, а англичанка загородила дорогу. Нѣмецъ и говорить; даромъ, что Скобелевъ на Балканахъ,-- англичанка юбкой потрясетъ, онъ и уберется.

А онъ услышалъ и осердился.

-- Ахъ, она, говоритъ, такая,-- сякая... Давай ее сюда, я ее... Ну, и загнулъ....

-- По русски!

-- Да!.. Она, конечно, обидѣлась...

-- Все-таки королева...

-- Само собой... Императрица! Ну, нашему Царю изъ-за Скобелева не воевать. И скрылся -- будто растрѣлянъ. А подойдетъ война, онъ тутъ"... {"У казаковъ" ("Русск. Богатство" 1901 г., No 10).}.

То обстоятельство, что Плевна держалась дольше, чѣмъ могли ожидать, объяснялось тоже вмѣшательствонъ Англіи. По словамъ Энгельгардта, крестьяне толковали: "Она (т.-е. англичанка) отъ себя желѣзную дорогу подземную въ Плевну сдѣлала и по ней турку войско и харчъ доставляла, а онъ-то, Черняевъ {По другимъ версіямъ: Скобелевъ, Гурко.}, англичанкину дорогу сейчасъ и увидалъ и засыпать приказалъ. Ну, сейчасъ тогда Плевну и взяли".

Въ 90-хъ гг., во время холерной эпидеміи, когда въ нѣкоторыхъ губерніяхъ произошли холерные безпорядки, въ народной массѣ циркулировала слѣдующая ужасная легенда: "Англичанка узнала, что въ Россіи народилось много народу, вотъ она и подкупила докторовъ, чтобы они отравляли колодцы и сѣяли въ народѣ моръ. Хотѣла, значитъ, чтобы русскаго рода поубавилось, чтобы его можно было легко истребить".

Разсуждая объ англичанкѣ, человѣкъ изъ массы иногда не прочь покуражиться: "Мы вотъ какъ ее, англичанку-то!" "Мы ей въ хвостъ вдаримъ". "А въ морду не хочетъ она, твоя англичанка?" и т. п. Но, вмѣстѣ съ этимъ, въ народѣ крѣпко держится сознаніе, что англичанка -- большая сила и что безъ хитрости намъ съ нею, пожалуй, и не справиться. И народная фантазія работаетъ надъ вопросомъ, какъ укротить этого могущественнаго врага.

Женитьба англійскаго принца на дочери Александра II вызвала въ народѣ много толковъ, слуховъ и легендъ. Этимъ фактомъ объяснялось долготерпѣніе русскаго царя по отношенію къ вражескому государству:

-- "И отчего ее не пристукнетъ нашъ царь?-- удивлялись крестьяне.-- Пристукнулъ бы -- и шабашъ. Али хлѣба не отпущалъ бы туда. Зачѣмъ хлѣбъ отпущаютъ? Безъ хлѣба-то- немного поскакала бы, какова она тамъ ни есть.

-- Нельзя, значитъ, не ощущать. Царь первѣйшую свою дочку за англичанку отдалъ. Слышь, бабъ туда изъ Россеи набирать станутъ. Россійскій народъ разводить хотятъ, чтобы, значить, не скучно царевнѣ-то было среди нехристей" {"Въ глуб. Россіи".}.

Подобная же легенда о "бабскомъ наборѣ" въ связи съ борьбой противъ агличанки приводится и у Энгельгардта:

"Стали говорить, что будетъ наборъ изъ дѣвокъ, что этихъ дѣвокъ царь отдаетъ въ приданое за дочкой, которая идетъ къ англичанкѣ въ домъ. Дѣвокъ, толковали, выдадутъ замужъ за англичанъ, чтобы дѣвки ихъ въ нашу вѣру повернули". Этому послѣднему средству, "обращенію въ нашу вѣру", придавалось особенное значеніе: "Поднесеніе принцу Эдинбургскому иконы Смоленской Божьей Матери дало обильную пищу толкамъ и слухамъ, которые всѣ можно свести къ одной мысли: мы стремимся перевести англичанку въ нашу вѣру". "Общій смыслъ -- резюмируетъ Энгельгардтъ -- таковъ: чтобы вышло что-нибудь, нужно соединиться съ англичанкой, а чтобы соединиться, нужно ее въ свою вѣру перевести. Не удастся же перевести англичанку въ свою вѣру -- война" {"Изъ деревни", стр. 327--9.}.

Мнѣ лично привелось записать слѣдующую характерную легенду объ англичанкѣ и ея враждебномъ отношеніи къ Россіи. "Теперь ей, старой лютрѣ, англичанкѣ, значитъ, и конецъ будетъ! Мутила, мутила она противъ Россіи, а теперь ей самой хвостъ прижали! Пока сынъ ея былъ въ малыхъ лѣтахъ, она что хотѣла, то и дѣлала. И справиться съ нею трудно было, потому что шла у нея большая была. А какъ подросъ сынъ, онъ и говоритъ ей: "Выдѣли мнѣ, говоритъ, половину царства. Хочу самъ править". Ну, она туда-сюда, вертѣлась, хитрила, да ничего подѣлать не могла и выдѣлила ему половину царства. Тоща онъ возьми да и поддайся нашему царю въ подданство! Вотъ она и сѣла. Съ половиною царства много не навоюешь. А какъ захочетъ она противъ насъ идти -- сейчасъ сынъ противъ нея пойдетъ, дорогу ей загородитъ!"

IV.

Насколько подозрительно и недружелюбно народная масса относится къ англичанкѣ, настолько же довѣрчивы и дружелюбны ея отношенія къ Китаю, который изображается самымъ богатымъ, самымъ сильнымъ и наиболѣе расположеннымъ къ Россіи народомъ.

При анкетѣ составительницъ "Что читать народу?" на вопросъ: "Какая самая богатая страна? " -- изъ 98 отвѣчавшихъ, 35 указали на Китай {Остальные 63 отвѣта раздѣлились слѣдующимъ образомъ: Россіи -- 24, Амуръ -- 10, Англія -- 13, Турція -- 6, Индія -- 4, Соедин.-Штаты -- 4,-- Франція -- 2.}, при чемъ отвѣты сопровождались слѣдующими поясненіями:

"Китайская страна богатая и такъ люди живутъ очень богато; потому они богаты, что тамъ хлѣбъ хорошій родится и у нихъ земля плодородна".

"Китай, сторона самая богатая, потому что она сама въ себѣ живетъ".

"Самое богатое -- Китай. А почему онъ богатый? Потому что онъ войны не имѣлъ никогда". И т. д.

И въ силѣ, какъ и въ богатствѣ, первенство тоже отдается Китаю. На вопросъ: "Какая самая сильная земля?" -- изъ 85 отвѣтовъ, Китай названъ въ 42-хъ (Россія -- въ 37, Англія -- 2, Австрія -- 2, Швеція -- 1, евреи -- 1).

Сила Китая объясняется, главнымъ образомъ, тѣмъ, что онъ еще никогда не воевалъ: "Китайская земля силу съ начатія вѣка не теряла". "Самый сильный -- Китай: онъ еще силы не тратилъ ни съ кѣмъ, и потому онъ и силенъ". "Китай сильнѣе всѣхъ потому, что у его много людей и такъ что отъ роду не воевалъ ни съ кѣмъ". Подобныхъ отвѣтовъ насчитывается болѣе десяти. Въ другихъ отвѣтахъ, какъ на источникъ силы Китая указывается на его населенность. Въ нѣсколькихъ отвѣтахъ сила Китая приписывается обилію войска и припасовъ, чему противорѣчивъ гораздо болѣе распространенное мнѣніе, что "китайцы къ военному дѣлу мало способны, не проворы". (804--8).

Въ воззрѣніяхъ народа на Китай, какъ іи, вообще, на меточныя страны, очень часто выступаютъ представленія мистическаго характера.. Китай "отъ вѣка не тронутъ", и его война связывается съ кончиной міра. "Завѣтъ отъ Бога данъ имъ (китайцамъ) не воевать. Когда завѣтъ исчезнетъ, тогда и конецъ міру".

Въ другомъ отвѣтѣ сила Китая объясняется тѣмъ, что "тамъ 400 медвѣдей сидятъ въ погребахъ; когда ихъ выпустятъ, они всю Россію пройдутъ, и тогда китайцы всѣхъ обратятъ въ магометанство, тогда конецъ міру".

Эту же мистическую нотку въ воззрѣніяхъ народа на Китай отмѣчаютъ и другіе изслѣдователи: "Пресловутый Китай-царь,-- пишетъ извѣстный этнографъ М. Дикаревъ,-- любимый герой народа во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда сельскій политиканъ желаетъ хвастнуть передъ собесѣдникомъ своей политической мудростью; этотъ герой также связывается съ -вопросомъ о кончинѣ свѣта: "Якъ проще Китай черезъ увесь свитъ, тогда вже и конецъ свиту буде" (Полтав. губ.). "Великороссы Нижнедѣвицкаго у. (Ворои. губ.) разсказываютъ, что передъ страшнымъ судомъ Китай (онъ же Бѣлая Арапія) покоритъ весь свѣтъ, въ томъ числѣ и Бѣлаго Царя, котораго будетъ держать въ плѣну 3 года; какъ только Бѣлая Арапія выпуститъ изъ плѣну Бѣлаго Царя -- немедленно же настанетъ конецъ свѣта" {М. Дикаревъ. "Толки народа (1892 г.) о скорой кончинѣ міра" ("Этнограф. Обозр." 1894 г., No 2).}.

По представленію народа, между Россіей и Китаемъ существуетъ вѣчный миръ. Это представленіе облечено въ слѣдующую легенду: "На границѣ земли русской и китайской стоятъ столбъ, и на томъ столбу надпись (кѣмъ сдѣлано отъ вѣчныхъ временъ, неизвѣстно), чтобы Китаю съ Россіей не воевать. Былъ у царя китайскаго сынъ, и очень ему была охота большая воевать, и онъ пришелъ къ отцу и сталъ просить, чтобы отецъ далъ войско идти на Россію войной. А царь сну говоритъ: Этого сдѣлать тебѣ нельзя. Развѣ не знаешь?-- Сынъ ничего не оказалъ царю, пошелъ на границу и ту надпись стеръ. Тогда приходитъ къ отцу и. говоритъ: теперь той надписи нѣтъ: я ее уничтожилъ. Царь удивился и "казалъ: теперь дѣлай, какъ самъ знаешь. Сынъ собралъ большое войско" и пошелъ на Россію. Только подходятъ на границу, а тамъ на столбѣ, опять прежняя надпись есть. Такъ долженъ онъ былъ воротиться и войско распустить" {"Что чит. нар.?", стр. 804.}.

Но Китай не только находится въ вѣчномъ мирѣ съ Россіей,-- онъ еще является ея союзникомъ.

"Говорятъ, что въ предстоящемъ кровопролитіи,-- пишетъ одинъ этнографъ по поводу толковъ народа въ 1891--2 г. о войнѣ,-- приметъ участіе "Китай-царь". Онъ, какъ слышно отъ стариковъ, когда-то давнымъ-давно воткнулъ свою саблю въ стѣну своего дворца и сказалъ: "До тѣхъ поръ не буду воевать, пока моя сабля не обростетъ мохомъ". Теперь, стало быть, это время пришло. Силенъ Китай-царь, но. не народомъ, а деньгами: найметъ столько войска, что оно всѣхъ непріятелей, что называется, шапками закидаетъ, и верхъ обязательно его будетъ. А стоять онъ будетъ непремѣнно за русскихъ" {Д. И. Успенскій. "Толки народа" ("Этн. Об." 1893 г., No 2).}.

Эта же надежда на помощь Китая выражалась, хотя съ опаской, и но время русско-турецкой войны. По словамъ Энгельгардта, въ то время высказывались "самыя, повидимому, безсмысленныя вещи, смѣшныя даже:-- Китай за насъ подымается. Царь Китаю не вѣритъ, боится, чтобы не обманулъ, говоритъ ему: "Ты, Китай, свой берегъ Чернаго моря стереги, а я, говоритъ, буду свой беречь". "Вотъ только бы Китай поддержалъ,-- говорили другіе.-- Царь-то вотъ Китаю не вѣритъ", добавляли съ огорченіемъ. "Мужикъ утѣшаетъ себя тѣмъ, что дядя-Китай предлагаетъ нашему царю денегъ, сколько хочешь".

Отъ Китая ожидается помощь не только людьми и деньгами для войны, но и землей, которой въ Китаѣ много. Во время поѣздки Государя, въ его бытность наслѣдникомъ, въ Японію, въ народѣ ходила легенда о "Китайскомъ клинѣ". "Наслѣдникъ -- говорилось въ той легендѣ -- сватаетъ китайскую царевну, и царь-Китай даетъ за дочерью въ приданое большой клинъ земли, въ много милліоновъ десятинъ. Наслѣдникъ собирается жениться на китайской царевнѣ, чтобы раздать землю крестьянамъ". Подобныя же легенды ходили -въ народѣ и во время всеобщей переписи 1897 г. "Въ Зубцовскомъ уѣздѣ,-- пишетъ одинъ изъ участниковъ переписи,-- вопросъ о переселеніи создалъ слѣдующую легенду: "У царя-Китая два сына. Онъ при живности раздѣлялъ свое царство между ними. Младшій сынъ пожелалъ въ нашу вѣру перейти и нашего царя отцомъ крестнымъ назвалъ. Царь нашъ окрестилъ его, и за это крестникъ ему 20.000 квадратныхъ верстъ земли подарилъ. Вотъ Государь нашъ съ Дюна казаковъ туда перегнать хочетъ, а на Донъ будетъ отсюда переселять, будетъ добровольно приглашать". Подобные слухи ходили и въ Ветлужскомъ уѣздѣ. Тамъ, значеніе переписи объяснялось таимъ образомъ: "Государь Императоръ, пріобрѣтая въ Китайской имперіи земли, повелѣлъ произвести перепись для того, чтобы узнать, сколько потребно земли для его государства, и если у кого окажется по переписи большая семья и земли мало, то такимъ предложатъ, но безъ всякаго принужденія, переселиться на китайскія земли" {Плющевскій-Плющикъ. "Сужд. и толки", стр. 53 и 50.}.

V.

Вопросы войны и мира подлежатъ, по представленію народа, вѣдѣнію однѣхъ только коронованныхъ -особъ. Цари ведутъ между собою переговоры,-- объявляютъ войну и принимаютъ вызовъ на войну, просятъ лира и заключаютъ -его. Но этимъ и ограничивается участіе коронованныхъ -особъ въ военномъ дѣлѣ. Они, за нѣкоторыми исключеніями (Иванъ Грозный, Петръ Великій, Наполеонъ,-- отчасти, Александръ I), не принимаютъ участія ни въ выработкѣ плана войны, ни въ сраженіяхъ. Едва только война переходитъ изъ области дипломатическихъ переговоровъ на поле битвы, главными и совершенно самостоятельными руководителями ея выступаютъ полководцы, которые и несутъ отвѣтственность за всѣ ея послѣдствія.

Объявленіе войны происходитъ, по представленію народа, слѣдующимъ образомъ: даръ посылаетъ другому дарю посла съ письмомъ или устнымъ заявленіемъ, въ которомъ предъявляются какія-нибудь требованія (большею частью -- уступка какихъ-нибудь городовъ) и высказывается угроза въ случаѣ отказа. Царь или король, получившій такое письмо, отвѣчаетъ на него, обыкновенно, вызывающей насмѣшкой, требуетъ къ себѣ генераловъ и приказываетъ имъ начать войну.

Въ историческихъ народныхъ пѣсняхъ о войнахъ со шведами и съ Пруссіей объявленіе войны изображается именно такимъ образомъ:

Пишетъ, пишетъ король шведскій государынѣ письмо.

Русская государыня, замирися ты со мной!

Не замиришься -- не прогнѣвайся на меня;

Ты отдай, государыня, свои славны города,

Не отдашь, не отдашь, государыня, не прогнѣвайся на меня,

Ужъ я въ силушкой сберуся, сквозь земелюшку пройду и т. д. 1).

1) "Пѣсни", собранныя П. В. Кирѣевскимъ (изд. 1872 г.). Вып. IX. стр. 81, 88.

Или:

Пишетъ, пишетъ король прусскій государынѣ самой:

Охъ, ты, гой еси, Россейская государыня сама!

Ты раздѣлайся, государыня, на честности со мной,--

Не раздѣлаешься, государыня, но чинности со мной,--

Ужъ я съ силушкой сберуся, сквозь земелюшку пройду и т. д. 1)

1) "Пѣсни", собранныя П. В. Кирѣевскимъ (изд. 1872 г.). Вып. IX. стр. 81, 88.

Обыкновенно, по полученіи такового "грознаго письма", государыня, а иногда и царь, въ первый моментъ датъ неожиданности теряется, даже плачетъ.

По полученіи письма отъ шведскаго короля

Тутъ-то наша государыня

Призадумалась,

Призадумалась государыня,

Порасплакалась.

Или:

Милосерда государыня

Испужалася весьма.

Рѣзвы ноженьки королевскія

Подгибались на ходу,

Рѣзвы рученьки королевскія

Опускались на маху.

Тоже и Александръ-царь, при объявленіи ему войны Наполеономъ, призываетъ совѣтниковъ, а

Самъ рѣкой плачетъ -- разливается.

Этотъ испугъ и слезы объясняются тѣмъ, что государыня или царь ничего про свою "силу-армію" не знаетъ. Такое незнаніе приписывается и другимъ (королямъ:

Разбезсчастненькій, безталанненькій

Нашъ-отъ король прусскій...

Ничего-то король про свою армеіошку,

Ничего не знаетъ!.. 1)

1) Тамъ же, стр. 110.

Оправившись отъ перваго испуга, государыня, или царь, обращается къ полководцамъ.

Ходила наша государыня на красный на крылецъ,

Говорила государыня такія словеса:

Есть ли у меня крупны люди кругъ меня?

И на этотъ клинъ является передъ нею "генералушка большой, Краснощековъ господинъ", и успокаиваетъ ее:

Ты не бойся, наша матушка, Прускова короля;

Не бывать ему, собакѣ, во Питерѣ городѣ.

По другой версіи:

Закричала же государыня громкимъ голосомъ своимъ:

Охъ, вы, гой еси мои слуги, слуги вѣрные мои,

Вы подите, приведите Суворова графа ко мнѣ.

По другимъ пѣснямъ, передъ нею сами являются то сразу всѣ "генералы", то кто-нибудь газъ популярныхъ полководцевъ: Румянцевъ, Потемкинъ, Суворовъ и успокаиваетъ ее тѣмъ, что у него есть "чѣмъ принять, чѣмъ попотчивать" врага.

Совершенно въ иномъ видѣ изображается объявленіе войны Петромъ I. Онъ не плачетъ, не ждетъ вызова. Онъ самъ вызываетъ другихъ на "бой-драку", а роль плакальщиковъ (очевидно -- обязательная) выпадаетъ на долю сенаторовъ. Въ пѣснѣ разсказывается, какъ "свѣтъ нашъ батюшка, первый итераторъ" въ золотой каретѣ на вороныхъ лошадяхъ ѣдетъ въ Сенатъ. Когда онъ "во присудствіе заходитъ"

Сенаторы всѣ да испугались,

Изъ рукъ перья у нихъ да повалились,

Изъ очей слезы да покатились.

Императоръ, помолившись Богу, садился на ременчатый стулъ, беретъ листъ бумаги, "не плохую -- гербовую", лебединое перо и пишетъ доношеніе.

Отсылаетъ доношеніе да въ ину землю,

Желаетъ онъ себѣ бою да драки ]).

1) П. И. Якушкинъ. "Пѣсни историческія и солдатскія", No 15.

Также и съ Наполеономъ дѣда происходить иначе, чѣмъ съ другими. Онъ обращается съ своимъ вызовомъ не къ дарю, а прямо къ генераламъ.

"Французъ" съ арміей валитъ и "рѣчь выговариваетъ":

"Еще много генераловъ,

"Всѣхъ въ ногахъ стопчу,

"Всея матушку Россеюшку

"Въ полонъ себѣ возьму,

"Въ полонъ себѣ возьму --

"Въ каменну Москву зайду".

Генералы напугались,

Платкомъ слезы утирали,

Въ поворотъ слово сказали:

Не бывать тебѣ, злодѣю,

Въ нашей каменной Москвѣ" и т. д.

Съ момента появленія на сцену генерала, обыкновенно, начинается "настоящая война", вострую народное творчество, большей частью, облекаетъ мистической дымкой. "Генералы" пользуются въ глазахъ народа особой популярностью. Въ нихъ видятъ національныхъ героевъ, защитниковъ родины. Ихъ портреты считаются лучшимъ украшеніемъ въ домахъ и иногда почитаются чуть не наравнѣ съ иконами. Ихъ имена сохраняются въ памяти народа на цѣлые вѣка, воспѣваются въ сотняхъ пѣсенъ, окружаются фантастическими легендами.

По представленію народа, наиболѣе популярные генералы, помимо своей храбрости и "хитрости", обладаютъ еще таинственными силами: они знаютъ "слово", "счастливый часъ", умѣютъ налагать замятіе на пули и т. п. О Суворовѣ существуетъ легенда, что онъ могъ по звѣздамъ опредѣлять счастливое для битвы время: "Взглянетъ, бывало, на небо и скажетъ: "Вотъ въ этотъ часъ идите, и всю непріятельскую силу изничтожите. А въ такой вотъ часъ не ходите, истребятъ васъ до единаго".

Относительно многихъ генераловъ существовало повѣрье, что они заговорены отъ пуль. Особенно сильно распространено было это повѣрье относительно Скобелева, котораго даже турецкіе солдаты считали, застрахованнымъ отъ пуль. "По солдатской легендѣ,-- пишетъ В. И. Немировичъ-Данченко,-- "хивинецъ" девять дней и девять ночей возилъ Скобелева по "Хивѣ невѣрной" и заговаривалъ. Потомъ девять дней и девять ночей Скобелеву ѣсть и пить не давали, и все затоваривали, пока совсѣмъ не заговорили, такъ что пули проходятъ насквозь, не причиняя Скобелеву ни малѣйшаго вреда" {"Годъ войны" (1877--1878), т. I, стр. 330.}.

Но особенно характерно, что народная легенда считаетъ популярныхъ генераловъ застрахованными не только отъ пуль, но и, вообще отъ смерти, во крайней мѣрѣ, преждевременной, шва на смѣну имъ не появился другой популярный полководецъ. Въ этомъ отношеніи народъ переносить на генераловъ представленіе, которое съ древнѣйшихъ временъ установилось относительно коронованныхъ лицъ. Легенды о томъ, что "царь не умеръ, а скрылся и гдѣ-то тайно живетъ", циркулировали чуть ли не относительно всѣхъ русскихъ царей, съ Петра I и даже раньше.

Послѣ смерти Александра I, въ народѣ циркулировала, кромѣ извѣстной легенды о Ѳедорѣ Кузмичѣ, еще легенда, что въ гробу лежала кукла (или, что пробъ былъ пустой), а царь скрылся въ Америку. Подобную же легенду мнѣ привелось слышать и о Константинѣ Павловичѣ. По одной версіи, Константинъ Павловичъ былъ лишенъ царскаго сана "за то, что онъ женился на мужичкѣ". Его хотѣли извести, но часовой предупредилъ его объ опасности и посовѣтовалъ переодѣться нищимъ и бѣжать. Самъ же онъ досталъ для него отрепья нищаго, а корда Константинъ одѣлъ ихъ, сталъ его толкать со двора, съ крикомъ: "Ты какъ смѣлъ забраться сюда! Вонъ!". Убѣжавъ такимъ образомъ изъ дворца, Константинъ съ женой-мужичкой и дѣтьми уѣхалъ въ далекія страны и больше не пріѣзжалъ. Только, когда убили Алксандра II, онъ на одинъ часъ прилетѣлъ по воздуху и назадъ улетѣлъ. А во дворцѣ, за столомъ, ему до сихъ поръ ставятъ стулъ и подаютъ всѣ кушанья. Думаютъ, може, пріѣдетъ".

Другая версія слѣдующая:

"Послѣ смерти Александра I, назначили царемъ Константина, а потомъ Николая. За Константина стоялъ простой народъ, потому что онъ всегда за мужиковъ заступался. А Николай былъ за дворянъ: значить, и туда, и сюда. Вотъ и порѣшили выстроить солдатъ на площади, и спросить ихъ, за кого они: за Константина или Николая? Ну, выстроили солдатъ на площади въ два фланга, правый фланецъ и лѣвый фланецъ. Тутъ же выкатили и пушки столбовыя для усмиренія. А потомъ оба царя пошли промежду фланговъ, а съ ними и другіе короли и князья чужестранные. Стали спрашивать солдатъ,-- кого они хотятъ царемъ: Константина или Николая. Сперва спросили правый фланецъ. Тѣ сейчасъ въ одинъ голосъ отвѣтили: "Мы за Константина Павловича!". Ну, ихъ сейчасъ же изъ пушекъ всѣхъ и перестрѣляли. Стали потомъ спрашивать лѣвый фланецъ, а тѣ ужъ побоялись и показали на Николая Павловича, а въ душѣ всѣ были за Константина. Опосля того Константинъ и убѣжалъ въ самую Америку. А у насъ объявили, будто онъ умеръ, и стали по немъ панифиды служить, а онъ до сихъ поръ живъ" {Записано въ 1891 г. въ мѣст. Помелѣ, Черниг. губ., со словъ 70-лѣтней крестьянки...}.

Въ настоящее время въ народѣ циркулируютъ слухи, что Л. Н. Толстой не умеръ, а уединился, уѣхалъ за границу, а вмѣсто, него похоронили куклу, изъ воска "точь въ точь онъ".

Очень распространены въ народной массѣ легенды относительно популярныхъ генераловъ, давнымъ-давно умершихъ, что они "не умерли, а скрываются" и въ трудную минуту появятся. Такія легенды ходили въ народѣ и о Суворовѣ, и о Платовѣ, и о Черняевѣ, и о Скобелевѣ, и даже, за послѣднее время, о Макаровѣ, погибшемъ на "Петропавловскѣ".

При началѣ русско-турецкой войны народъ, уже хороню знавшій Черняева, предполагалъ, что онъ выступаетъ подъ именемъ Гурко. Въ народѣ ходилъ слухъ, что "въ дѣйствительности, никакого Гурко нѣтъ, что Гурко -- это переодѣтый Черняевъ, которому приказано называться Гуркой, потому что Черняева не любятъ,-- что какъ пріѣхалъ Черняевъ, такъ и пошли турокъ битъ. Слухъ, что Гурко -- переодѣтый Черняевъ, распространили раненые солдаты, отпущенные домой на поправку. Понятно, что раненому солдату вѣрятъ, какъ никому" {А. Н. Энгельгардтъ. "Изъ деревни", стр. 307.}.

Раньше мы уже привели, со словъ В. Г. Короленко, легенду, по которой "Скобелевъ не умеръ, а скрылся"... Подойдетъ война -- онъ тутъ!". И когда подошла японская война, онъ таки появился, по въ лицѣ Куропаткина. Сотрудникъ "Пет. Вѣд." приводитъ разговоръ свой съ крестьяниномъ о японской войнѣ. Крестьянинъ заявилъ съ увѣренностью:

"-- Теперь поѣхалъ на войну Скобелевъ и задастъ имъ страху. Собственными глазами видѣли его.

-- Куропаткина,-- поправилъ я его.

-- Куропаткинъ не есть Куропаткинъ, а поѣхалъ Скобелевъ. На станціяхъ видѣли его. Онъ назвался Куропаткинымъ, чтобы обмануть непріятеля.

-- Это зря болтаютъ,-- перебилъ появившійся Михей, любитель газетъ.-- Куропаткинъ -- здѣшній господинъ... потомственный... холмскій... А вотъ Василій Игнатьевъ изъ Березовца и газетину бережетъ о настоящемъ Скобелевѣ. Въ "Биржевыхъ" читано. Зачѣмъ же и писать о Скобелевѣ, если бы не было его въ живыхъ? -- Я сказалъ, что тамъ приведена легенда о Скобелевѣ, но Михей упорно настаивалъ на своемъ.

-- Царь спряталъ такого вояку, какъ Скобелевъ,-- сказалъ онъ.-- Нашъ генералъ заспорилъ съ англичанкой и обозвалъ ее дурьимъ словомъ. Та потребовала суда, и Скобелева приговорили къ смерти. У насъ и спрятали его, а англійской королевѣ оказали, что его разстрѣляли. Теперь пришло время выпустить его на войну. Англичанка умерла, и Скобелеву не страшно показаться...

-- Его давно похоронили,-- продолжалъ я.-- Народу много было на похоронахъ.

-- Можетъ быть, статую или человѣка подходящаго хоронили?

-- Подлинно Скобелева, а не подмѣненнаго...

-- Въ газетахъ,-- горячо перебилъ Михей,-- напечатано отмѣтисто, что послѣ суда надъ Скобелевымъ разстрѣляли куклу, а генерала нашего спрятали... Ясно же напечатано.

Прочіе крестьяне стали подтверждать ту же легенду о Скобелевѣ и воскликнули:

-- Куклу разстрѣляли вмѣсто него! Какъ же Скобелева можно было разстрѣлять, когда онъ отъ пуль заговоренъ? Да и солдатикъ узналъ его... Въ прежнихъ войнахъ бывалъ съ нимъ. Тогда Скобелевъ поздоровался съ нимъ и отвелъ въ сторону. Такъ и такъ, молчи, молъ, и подарилъ ему пятирублевую монету. Это ужъ вѣрно... На Куропаткина у насъ зря болтаютъ, что онъ настоящій Скобелевъ. А и послѣдній живехонекъ... У японца, сказываютъ, исполинъ проявился и хочетъ сразиться съ нашимъ воякой. Царь и послалъ Скобелева. А многіе видали его... И солдатикъ думалъ сначала, что Скобелевъ приснился ему во снѣ, но какъ взглянетъ на дареную монету, то такъ и сообразитъ, что, значить, дѣло было на яву" {Фаресовъ. "Война и народъ".}.

Объ этихъ слухахъ разсказываетъ и бузулукскій корреспондентъ "Самарскаго Курьера". "Наши крестьяне очень интересуются войной: разговорамъ нѣтъ конца, фантазіи нѣтъ предѣловъ. Распространенію фантастическихъ слуховъ много способствовали приходящіе изъ города Бузулука какіе-то проходимцы... Въ настоящее время крестьяне вполнѣ убѣждены, что живъ Скобелевъ. Одни говорятъ, что Скобелевъ явился на войну, подъ видомъ Линевича, другіе -- подъ видомъ Алексѣева. Про погибшаго Макарова разсказываютъ, что на томъ мѣстѣ, гдѣ погибъ "Петропавловскъ", спускали водолаза, и онъ нашелъ броненосецъ цѣлымъ, а Макарова со своей командой въ каютѣ -- онъ молился Богу передъ паникадиломъ. Макаровъ объяснилъ водолазу, что какъ окончится война, онъ выйдетъ изъ-подъ воды" {Приведено въ "Пет. Вѣд." 1904 г., No 221.}.

Останавливаясь на легендахъ этого цикла о царяхъ и популярныхъ полководцахъ, одинъ изъ нашихъ этнографовъ высказываетъ мнѣніе, что въ этихъ легендахъ "проявился оптимизмъ народной фантазіи, которая не можетъ примириться съ мыслью о преждевременной кончинѣ героя" {А. Кирпичниковъ. "Очерки по миѳологіи XIX вѣка". "Этнограф. Обозр.", 1894 г., No 4.}. Намъ, напротивъ, кажется, что въ большей части легендъ этого рода высказывается не оптимизмъ, а пессимизмъ народа, его крайне подозрительное отношеніе къ лицамъ, окружающимъ популярнаго героя, которыхъ онъ подозрѣваетъ постоянно въ стремленіи "истребить" этого героя (царя или генерала). Подозрительность народа по отношенію къ представителямъ высшихъ сословій настолько сильна, что отъ нея не избавлены даже популярные генералы. Идеализація этихъ героевъ нисколько не мѣшаетъ тому же народу обвинять ихъ въ самомъ тяжкомъ изъ преступленій: въ предательствѣ.

Извѣстный собиратель народныхъ историческихъ пѣсенъ, П. В. Кирѣевскій, говоритъ, что обвиненіе полководцевъ со стороны народа въ измѣнѣ "у насъ пріемъ самый обычный: народъ нашъ вообще, а за нимъ и солдатъ {Не обратно ли?}, не имѣя возможности проникать въ истинныя причины неудачъ (гдѣ такую роль играетъ особенно наше неумѣнье и невѣжество), привыкъ все взваливать на извѣстную "измѣну", которая сдѣлалась не только житейскимъ, но даже и техническимъ словомъ". Эта измѣна непремѣнно олицетворяется то въ одномъ лицѣ, то въ другомъ {"Пѣсни", вып. IX. стр. 109.}.

Обвиненіе въ измѣнѣ высказывается, и въ очень рѣзкой формѣ, противъ Потемкина. Въ народной пѣснѣ по поводу битвы при Гроссъ-Егерсдорфѣ описывается, какъ

Лопухинъ лежитъ убитъ,

Таки рѣчи говоритъ:

Убитый, онъ "проситъ листъ бумаги и чернила съ перомъ", чтобы написать государынѣ самой,

Что Потемкинъ-генералъ 1)

Въ своемъ полку не бывалъ

Всее силу растерялъ.

Кое пропилъ, промоталъ,

Кое въ карты проигралъ.

1) По другой версіи: "Веръ-Потемкинъ-генералъ".

По другому варіанту, Лопухинъ доноситъ не на Потемкина, а на Румянцева. Третій варіантъ обходится безъ Лопухина, и обвиненіе бросается Абросиму-генералу (Апраксину). Еще по одной версіи не Лопухинъ доносить на другихъ, а кто-то на вето доноситъ. До начала битвы, Лопухинъ куритъ трубку и успокаиваетъ армію, что у насъ

Свинца порожу довольно,

Сила во полѣ стоитъ.

А послѣ битвы оказались убитыми нѣсколько полковниковъ, нѣсколько генераловъ, а "мелкой солдатской силы" -- безъ счета:

Которые на горѣ,

По колѣнъ стоятъ въ рудѣ,

Которы подъ горой,

Тѣхъ завышало землей.

Одинъ только лежитъ,

Таку рѣчь говоритъ:

Вы подайте-ко, ребятушки,

Чернилицу съ перомъ.

Листъ бумаги со гербомъ;

Напишу я таку просьбу

Государю самому

Императору-царю.

Еще нашъ-отъ генералъ

Много силы издержалъ

Ужъ онъ пронялъ, промоталъ,

Досталь въ карты проигралъ,

Имъ удары раздавалъ 1).

1) Якушинъ. Тамъ же, No 16.

Въ другой пѣснѣ, въ которой говорится о начальникѣ, который "какъ пень стоитъ, ничего не говорить, насъ въ строй не становитъ", высказывается противъ какого-то безымяннаго генерала {Кирѣевскій полагаетъ, что подъ этимъ безымяннымъ генераломъ подразумѣвался Петръ III. } такого рода подозрѣніе:

Намъ сказалъ тута одинъ,

Что генералъ нашъ господинъ.

Онъ столуетъ ли, пируетъ

Со прусскимъ королемъ,

Проѣдаетъ-пропиваетъ

Онъ всю армію ему (стр. 106--7).

Еще въ одной пѣснѣ народная муза устами Голицына обращается къ генералу такъ:

У жъ ты, с... с... каналья, ты Прозоровъ-генералъ!

То не ваше, то пропало -- государево:

Золотой казны затратилъ, да; и смѣты нѣтъ (109).

Въ пѣснѣ "Донцы при Екатеринѣ" говорится:

"Каменцовъ (Каменецкій) сынъ всю ночь не спалъ,

Онъ съ москалями проигралъ

Не въ шашечки, не въ бирюлечки, а въ карточки:

Проигралъ онъ славный Тихій Донъ (261).

Подобныя обвиненія и подозрѣнія высказывались и по адресу Кутузова и другихъ генераловъ 12-го года, циркулировали въ народѣ и во время крымской кампаніи. П. Якушкинъ, бесѣдуя съ солдатомъ, участникомъ севастопольской обороны, допытывался у него, почему ихъ сила взяла?" Солдатъ сперва отвѣчалъ загадочно: "знамо отчего", а затѣмъ открыто заявилъ:

-- Измѣна!.. Вотъ отчего!

-- Какая же измѣна?..

-- Ну, самъ разсуди, какъ не измѣна? Сколько ни было подъ Севастополемъ нашей силы, всю собрали и пустили на него. Хорошо. Бросились мы на него, взяли одинъ порядокъ, взяли другой, кинулись на третій; а взяли бы третій -- лоскъ ему, совсѣмъ лоскъ, какъ есть!.. А тутъ тру-ту-гу! Тру-ту-ту!

-- Это что?

-- А это въ трубу заиграли... отступай, значитъ, назадъ!.. Ну, нѣтъ, думаемъ, ребята, постоимъ! Ступай впередъ!.. А нашъ дружинный кричитъ: "Назадъ, ребята, назадъ, худо будетъ!". Знамо дѣло, думаемъ, худо будетъ, коли начальникъ за измѣну взялся!.. Глядимъ назадъ, а наши-то всѣ назадъ побѣжали... Видимъ, однимъ намъ не справиться, ну, и мы за ними бѣжать! А онъ -то, какъ сталъ въ насъ палить, палить въ насъ!.. И сколько тутъ кровопролитія было, и Боже мой! А все измѣна.!.." {П. Якушкинъ. "Изъ разсказовъ о крымской войнѣ", стр. 165.}.

Подобныя подозрѣнія (высказывались и при русско-турецкой войнѣ, повторялись они и при японской. (Вотъ что разсказываетъ г. Фаресовъ: "Близъ станціи Чихачево, московско-виндавской желѣзной дороги, меня поразило стараніе мужиковъ объяснитъ себѣ наши морскія неудачи случайными причинами... Нашлись остроумцы, обвинявшіе въ нихъ даже бывшаго морского министра: "Дочку свою выдалъ за "апонца" -- съ грустью говорить о немъ высохшій старикъ. "Мы слыхали,-- продолжалъ старикъ,-- что онъ породнился съ "Апоніей" и сказалъ, что нашъ флотъ не силенъ". Даже трагическая гибель Макарова на Петропавловскѣ породила дикую легенду въ томъ же родѣ. "А въ народѣ я слышалъ,-- говорилъ одинъ крестьянинъ,-- что Макаровъ очень хорошо знаетъ войну, и его переманили къ себѣ японцы". {Фаресовъ. "Война и народъ".}

Бываютъ, однако, и такіе генералы, которые не только не пропиваютъ, не проматываютъ армію, но готовы скорѣе принять лютую казнь, чѣмъ измѣнить родинѣ. Такихъ героевъ народная муза воспѣваетъ съ особенной любовью. "Прусскій король" обращается къ плѣнному "россійскому графу Захаръ Григорьевичу Чернышеву" къ предложеніемъ перейти къ нему на службу.

Ужъ ты будешь ли по мнѣ служить.

Коли будешь ты по мнѣ служить,

Прикажу тебя поить-кормить,

Приварку дать двойно жалованье.

Закричалъ тутъ россійскій графъ,

Чернышевъ Захаръ Григорьевичъ:

"Ахъ, ты, гой еси, прусскій король,

Королевское величество!

Кабы былъ я на своей волѣ,

Я бы радъ былъ тебѣ служить,

На твоей бы буйной головѣ,

На твоей бы шеѣ бѣлыя 1).

1) Кирѣевскій, вып. IX, стр. 127.

То же самое происходитъ съ Краснощековымъ, когда онъ попадаетъ въ плѣнъ къ хану крымскому. На предложеніе хана: "Послужи же намъ, Краснощековъ, вѣрой-правдой", онъ отвѣчаетъ:

Послужу я вамъ, друзья мои, саблей острою,

Что надъ вашими, надъ буйными ли головками.

Тогда татары, осердившись, стали ругаться надъ Краснощековымъ, стали ему ноги рѣзать.

Они равными муками его мучили;

А правды изъ него не вывѣдали;

Хоть съ него живого нижу содрали,

Но души изъ него не вынули (стр. 180).

Подобныя предложенія о переходѣ на службу дѣлаетъ и нашъ царь генераламъ непріятельской арміи. Въ большинствѣ случаевъ, тѣ переходятъ къ намъ на службу. Но иногда непріятельскій генералъ остается вѣренъ своей родинѣ. Послѣ турецкой войны солдаты разсказывали: "Нашъ царь "Остапу-пашѣ", ихъ главнокомандующему генералу, какъ забрали мы его подъ Плевною, саблю назадъ отдалъ и похвалилъ еще. Молодецъ, говоритъ, турка, хешъ ты и нехристь. Звалъ даже на россійскую службу, да не пошелъ.

-- Не пошелъ?-- дивились слушатели.

-- Отказался.

-- Почему бы, кажется, коли царь званъ?

-- Холодно, говорить, у васъ...

-- Холодно!.. Ха-ха-ха...

-- Клим а ту нашего не переноситъ {"Въ глубинѣ Россіи".}.

VI.

Представленіе народа о войнѣ, о ея причинахъ и окончательномъ исходѣ, носятъ, въ большинствѣ случаевъ, мистическій характеръ. Еще задолго до того, какъ цари рѣшаются воевать, война "возвѣщается" различными "знаменіями", кометами, затменіями, землетрясеніемъ, моромъ и другими стихійными бѣдствіями. Въ борьбѣ армій принимаютъ участіе сверхъестественныя силы, добрые и злые духи, оказывающіе помощь воюющимъ сторонамъ. Если русскому христолюбивому воинству оказываетъ помощь Божественная сила, то супостату-нехристу помогаетъ "нечистая сила". Въ народныхъ легендахъ и сказаніяхъ, какъ и въ лѣтописяхъ, подчеркивается, что наканунѣ рѣшительной битвы русское воинство проводило ночь въ постѣ и молитвахъ, въ то время, когда въ лагерѣ супостата шла непрерывная гульба: пѣли, плясали, хвастали заранѣе побѣдой и всячески угождали дьяволу. "Нечистая сила" оказываетъ помощь непріятелю различными способами. Она нашептываетъ на ухо русскому царю дурные совѣты, напускаетъ страхъ на русскую армію. Полководецъ непріятельской арміи, обладая тайной силой, умѣетъ обращаться въ птицу, стать невидимкой и т. п. Относительно Наполеона, I. Н. Толстой приводитъ слѣдующую легенду: "Сказываютъ, самаго-то Поліона Платовъ два раза бралъ. Возьметъ, возьметъ: вотъ, на-те, въ рукахъ прикинется птицей, улетитъ, да и улетитъ. И убить тоже нѣтъ положенья".

Всего чаще нечистая сила помогаетъ непріятелю при посредствѣ женщины, дѣвки-колдуньи, которая предводительствуетъ арміей, облегчаетъ ей трудные переходы, спасаетъ отъ опасностей, научаетъ "хитростямъ" и т. д.

Слѣды "дѣвки", помогающей вражьей силѣ, мы находимъ еще въ древнихъ былинахъ. Противъ Добрыни Никитича (а также князя Глѣба) выступаетъ "дѣвка-Марника" или "Маршика", "зелейщица, кореньщица, отравщица, волшебница, лиха, зла, люта гроза, злая еретица". Особенность Маринки состоитъ въ томъ, что она "хвалится-прихваляется". Маринка состоитъ въ любовной связи съ злѣйшимъ врагомъ русской силы, Змѣиныщемъ Горынищемъ (Тугаринъ Змѣевичъ, Змѣя Притугальникъ) и ведетъ яростную борьбу противъ Добрыни (или Глѣба), котораго она пытается отравить, обращаетъ въ тура и т. п. Съ большимъ трудомъ удается богатырю побѣдить ее. {П. В. Кирѣевскій. "Пѣсни", вып. II, стр. 42 и сл.}.

Подобную же "дѣвку" встрѣчаемъ мы и въ народныхъ заговорахъ отъ пуль, всякаго орудія и проч. И здѣсь главная особенность ея заключается въ томъ, что она "похваляется".

Одинъ изъ заговоровъ противъ пуль и всякаго орудія начинается словами:

"Въ высокомъ терему, въ понизовскомъ, за рѣкою Волгою, стоитъ красная дѣвица, стоитъ, покрашается, добрымъ людямъ похваляется, ратнымъ дѣламъ красуется. Во правой рукѣ держитъ пули свинцовыя, во лѣвой мѣдныя, а въ ногахъ каменныя. "Ты красна дѣвица, отбери ружья: турецкія, татарскія,-- нѣмецкія, черкасскія, русскія (!), мордовскія, всякихъ языковъ и супостатовъ; заколоти ты своею невидимою силою ружья вражьи".

Въ другомъ заговорѣ фигурируетъ вѣдьма.

"Во лѣсу стоячемъ, во сыромъ бору, стоитъ избушка, ни шитая, ни ((рытая, а въ избушкѣ живетъ злая вѣдьма кіевская. Пойду-ли я во лѣсъ стоячій, во боръ дремучій, взойду-ли въ избушкѣ къ злой вѣдьмѣ кіевской. Ты, злая вѣдьма кіевская, вели своему ворону слетати подъ море хвалынское, въ мѣдный домъ, заклевати змѣя огненнаго, достать семипудовый ключъ. Заупрямилась, закорячилась злая вѣдьма кіевская о своемъ воронѣ. Не моей старости бродить до моря Окіяна, до острова до Буяна, до чернаго ворона. Прикажи ты моимъ словомъ заповѣднымъ достать ворону тотъ семипудовый ключъ. Разбилъ воронъ мѣдный домъ, заклевалъ змѣя огненнаго, досталъ семипудовый ключъ" и т. д.

Въ третьемъ заговорѣ фигурируетъ опять дѣвица, уже не изъ стана "вражьей силы", но имѣющая такое же вліяніе на исходъ войны.

"Ѣду на гору высокую, далекую, по облакамъ, по водамъ, а на горѣ высокой стоитъ теремъ боярскій, а во" теремѣ боярскомъ сидитъ зазноба, красная дѣвица. Ты, дѣвица, зазноба молодеческая, ѣду за тебя во рать на супостатовъ моихъ, враговъ-злодѣевъ. Вынь, ты, дѣвица, отеческій мечъ-кладенецъ; достань ты, дѣвица, панцырь дѣдовскій; отомкни ты, дѣвица, шлемъ богатырскій, отопри ты, дѣвица, коня-ворона... Выдь ты, дѣвица, во чисто-поле, а въ чистомъ полѣ стоить рать могучая, а въ рати оружій нѣтъ смѣты. Закрой ты, дѣвица, меня своей фатой отъ"... Далѣе идетъ перечисленіе всевозможныхъ орудій. И кончается заговоръ обѣщаніемъ: "А буде я ворочусь по-живу и поздорову, ино буду, красна-дѣвица, тобою похваляться, своею молодеческою поступью выказыватися. Твоя фата крѣпка, какъ камень горючь Алатырь". {И. Сахаровъ. "Сказанія русскаго и рода", ч. I, стр. 48--55.}

Эта же женщина, то въ видѣ колдуньи, то въ видѣ "дѣвки" распутницы или еретицы, фигурируетъ въ легендахъ и о современныхъ войнахъ.

По поводу первой неудачной осады Нарвы Петромъ Первымъ въ 1700 г., въ народѣ сложилась легенда, что "на вершинѣ Германовой башни жила колдунья, которая волшебными чарами дѣлала безвредными ядра и бомбы, летѣвшія въ осажденный городъ, я лишь по прошествіи нѣсколькихъ лѣтъ, когда одинъ русскій солдатъ зарядилъ ружье пуговицей и застрѣлилъ вѣдьму, при чемъ и самъ долженъ былъ погибнуть, Петръ Великій сталъ одерживать верхъ надъ шведами" {А. В. Петровъ. "Нарвская старина", "Историч. Вѣстн." 1904, No 8.}.

Въ 12-мъ году, въ арміи Наполеона, у котораго было "войсковъ на сто верстъ", находилась колдунья-волшебница:

Впереди идетъ колдунья-волшебница,

Паскудная-дѣвка Маринка,

Злая еретица-безбожница.

Вѣку перейти -- плюнетъ

Маринка поганая,

Пересонетъ рѣка бастрая.

Гору перелѣзть -- махнетъ

Маринка ручищемъ --

Отъ горы нѣтъ званія.

Маринка хвасталась своею силою, измывалась надъ русскими:

Побили разъ и еще побьемъ:

Возьмемъ себѣ Москву бѣлокаменную,

Перейдемъ въ нее на жительство,

Изничтожитъ церкви Божія.

Когда Наполеонъ уходить изъ Россіи, онъ ругаетъ дѣвку Маринку:

На тебя я, Маринку, надѣялся,