Как уже сообщала наша газета, Л. Н. Андреев проездом из Орла в Москву был у Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. Эта давно жданная, но не налаживавшаяся по разным причинам встреча двух русских писателей происходила в чрезвычайно интересной обстановке. По нашему поручению корреспондент "Утра России" был специально командирован в Финляндию и со слов Л. Н. Андреева записал содержание беседы с Л. Н. Толстым.

Отправляясь по поручению редакции "Утра России" в Финляндию, я опасался, что застану Л. Н. Андреева слишком утомленным дорогой. Но опасения мои оказались совершенно напрасными -- Леонид Николаевич нисколько не чувствует усталости после долгого пути, с увлечением отдается занятиям цветной фотографии и почтительно выслушивает критиков, немилосердно бранящих его опыты с масляными красками. Гостей у него, как всегда, полон дом. С увлечением и много рассказывает Леонид Николаевич о своей поездке к Толстому.

Часть из того, что было рассказано, мы и представляем, с согласия Леонида Николаевича, нашим читателям.

-- Он светится весь, -- говорит он о Льве Николаевиче. И частые повторения слов "светозарность, святость, сияние" производят такое впечатление, точно поездка в Ясную Поляну была для него паломничеством.

На первых же ступеньках яснополянского дома ему довелось встретиться с теми особенными людьми, которые постоянно обращаются к Льву Николаевичу за помощью. Это люди удивительной искренности, люди, непременно несущие в жизни какое-нибудь тяжелое испытание. На этот раз на террасе Льва Николаевича ожидала дама с двумя дочерьми-гимназистками -- одной из них было 13, другой -- 15 лет. Андреев впоследствии встретился с этой дамой на станции -- ее испытание заключалось в том, что дочери ее проникнуты самыми пошлыми интересами. Своими хулиганскими выходками они привели ее в совершенное отчаяние, и она решила поехать к Толстому, чтобы тот повлиял на них... Но, по заявлению самих девиц, Лев Николаевич "даже не понравился им".

Приезд Андреева совпал с получением в Ясной Поляне известия о тяжелой болезни Александры Львовны. Но, с другой стороны, встреча была удачна, так как не было посторонних людей, и Лев Николаевич свободно располагал своим временем.

Непосредственно за обменом приветствий состоялась прогулка, в которой приняли участие Софья Андреевна и Михаил Львович (*1*). Но вскоре писатели остались одни, Лев Николаевич водил своего гостя по самым глухим местам, нигде не придерживаясь дороги, тщательно избегая даже тропинок. Идет Лев Николаевич очень легко, ничуть не задыхаясь, и ориентируется с поразительной легкостью.

Темы разговора были разнообразные.

-- Я не предполагал застать вас дома, -- сказал, между прочим, Леонид Николаевич, -- подъезжая, я видел кого-то проезжавшего верхом, и мне показалось, что это вы.

-- Нет, с сегодняшнего дня я больше не катаюсь, -- ответил Лев Николаевич, -- это вызывает нехорошие чувства.

Только впоследствии Андреев узнал причину, заставившую Льва Николаевича отказаться от любимых прогулок. На этих днях к яснополянскому дому подкатил какой-то старый, седой полковник, разодетый, как на парад, в орденах и отличиях (*2*). Он приехал "обличать" Льва Николаевича. Между прочим, он указал на поездки верхом -- это должно производить на крестьян нехорошее впечатление.

-- Да и лошадь совсем старая...

-- Старая-то старая, а красивая. Нехорошо.

Неизвестно, какие еще обвинения представил полковник, но только, кончив беседу с Львом Николаевичем, он заплакал и воскликнул, обращаясь к Татьяне Львовне:

-- Вы знаете кто я? Я -- предатель!.. Я написал в стихах обличение Льва Николаевича, а теперь я вижу, что Лев Николаевич -- святой человек. Вот, посмотрите...

И он вытащил из кармана брошюрку.

-- Их четыре тысячи отпечатано, и я должен теперь уничтожить их!

Полковник уехал расстроенный, а Лев Николаевич категорически отказался от верховой езды -- необходимого моциона, о любви к которому Льва Николаевича излишне говорить. Домашние очень обеспокоены этим отказом, так как возле дома Лев Николаевич гулять не любит, а дальние прогулки для него слишком утомительны.

Из других интересных посещений Лев Николаевич рассказывал о двух японских философах (*3*), бывших у него накануне. Но к Японии он не относится с большой симпатией -- он видит за японцами стремление к внешней цивилизации; совершенно иначе он относится к другим восточным народам, и много раз подчеркивал свою связь с китайцами и индусами. Постоянная переписка и свидания с лучшими представителями этих народов укрепляют в нем давнее убеждение, что ех oriente -- lux {свет -- с востока (лат.).}.

Погода, прекрасная с утра, стала портиться. Нашли тучи, нашумел ветер. Уже началась гроза с сильным дождем, когда показался старый каменный флигель, в котором никто не живет; и под каменным навесом крыльца счастливо укрылись писатели, причем последние шаги Лев Николаевич пробежал бегом. И было вовремя: воздух резанул сильный град...

Тут же по близости бродила, не умея укрыться от дождя и задирая на голову красный сарафан, деревенская дурочка Паша (*4*).

-- Что, Паша, промокла? -- окликнул ласково Лев Николаевич. -- Иди к нам, здесь сухо.

Дурочка свернула с дороги и зашла под навес.

-- Ну, вот... А наряд-то свой попортила, -- ласково говорил Лев Николаевич, разглядывая дурочку.

А дурочка смеялась и что-то бормотала в ответ.

Когда немного стихла гроза, писатели вышли из своего убежища и вторично попали под дождь возле самого дома. Здесь Лев Николаевич снова слегка побежал навстречу домашним, вышедшим с плащами и зонтиками.

За обедом велись деревенские разговоры: о грозе, о том, кто кого видел и на какой лошади проехал встречный; о том, что в такой-то деревне сошла баба с ума... Поднялся вопрос: пьяницы или не пьяницы горяченские мужики? Юноша Чертков (сын В. Г. Черткова) (*5*) сказал:

-- Да у них репутация такая.

Лев Николаевич возразил:

-- Вот так бывает: создастся репутация, а потом и не отвяжешься.

И, слегка подумав, добавил добродушно

-- Хотя пьют-то они сильно...

Неожиданно обед был прерван: послышался издалека звон бубенцов, и к крыльцу подкатила лихая тройка. Доложили, что приехал некто Б-в, молодой и разгульный, часто выпивающий господин (*6*). Вышел к нему Михаил Львович.

-- Ну, что? -- с интересом, весь сияя, каким-то мягким, внутренним смехом спросил Лев Николаевич.

-- Да приехал пьяный совсем, -- ответил Михаил Львович. -- Товарища с собой привез -- так тот совсем не встает, бормочет что-то... Говорит, что хотел бы о душе побеседовать.

-- Ну, а ты что сказал?

-- Да сказал, что он выпил и пусть придет, когда проспится.

-- Ну, а он?

-- А он говорит, что может только пьяный. Трезвый боится.

Лев Николаевич тихо засмеялся и сказал с крайним добродушием, ни к кому, собственно, не обращаясь:

-- Я люблю пьяниц.

И долго жалел о том, что не приняли пьяного, разгульного, но, видимо, не злого Б-ва.

После обеда, за чаем, коснулись вопроса об упадке литературы, и Лев Николаевич сказал:

-- Кто теперь пишет на Западе? Вот во Франции никого нет. А были Гюго, Мопассан, Золя. Да и у нас были...

А еще раньше, во время прогулки по лесу, Лев Николаевич жаловался, что ничего не понимает в стихах современных поэтов.

-- Может быть, вы знаете, для чего они так пишут? -- спросил он Леонида Николаевича.

Но Леонид Николаевич не мог ему ответить.

-- Может быть, меня Фет испортил, но не могу я помириться с этой их непростотою. А как хорошо писал Фет о весне...

И с тихой задумчивостью, глядя под ноги на молодую травку, Лев Николаевич сказал стихи о душистой черемухе, о весенних зорях...

Вообще, о литературе говорилось много.

Лев Николаевич не успевает совершенно следить за литературой, да и не имеет особенной охоты, занятый религиозно-философскими вопросами. Целый ряд писателей, о которых с большой похвалой говорил Леонид Николаевич, оказались совершенно неизвестными Льву Николаевичу (С. Ценский, Крюков и некоторые другие) (*7*). О Куприне (*8*) Лев Николаевич беседовал с больший интересом и удовольствием; сам разыскал номер "Утра России", в котором был напечатан рассказ Куприна "По-семейному" -- очень искренний, красивый и ясный, как определил его Леонид Николаевич; сам же вслух и прочел его, и только к концу остановился и сказал, обращаясь к Ольге Львовне (*9*):

-- Кажется, очень чувствителен конец, а я теперь слаб стал -- прочти ты.

Спрашивал Лев Николаевич и о критиках. Между прочим, Леонид Николаевич указал на Чуковского, который умеет и смеет касаться тем, до которых не решаются спуститься высокопоставленные критики. Как на образец, он указал на статью Чуковского о кинематографе (*10*) -- этом новом "художественном" явлении последних дней, имеющем такое громадное влияние на толпу. Имея в виду именно это влияние, Леонид Николаевич рассказал о своих впечатлениях от русского и заграничного кинематографа; упомянул о своем совете русскому кинематографисту Дранкову устроить конкурс для писателей в целях создания лучшего репертуара. Эта мысль, видимо, понравилась Льву Николаевичу, и несколько раз он возвращался к этой теме, внимательно и подробно расспрашивая.

После того разговор перешел на общественные темы: о массовых самоубийствах, о казнях. Волнуясь, Лев Николаевич прочел несколько выдержек из известной статьи о самоубийствах доктора Жбанкова, напечатанной в "Современном Мире" (*11*).

Позднее Лев Николаевич встал из-за стола, и Софья Андреевна искренно и просто посвятила Леонида Николаевича в жизнь яснополянского дома. Много рассказывала она о семейных делах, о жизни своей с Львом Николаевичем, водила его в свою комнату. Все большое хозяйство, все дела по изданию лежат на руках Софьи Андреевны. До 93-го года она вела записки о жизни Льва Николаевича (*12*).

-- Это теперь, -- сказала она, -- знают все подробности о жизни Льва Николаевича, а тогда ведь никого не было.

Насколько велики ее труды и заботы и какое значение имеют они для всех, почитающих Льва Николаевича, показывает недавнее открытие: в старых бумагах она нашла письмо Льва Николаевича, помеченное 52-м годом и адресованное к одному из его друзей (*13*). В нем Лев Николаевич просит все скверные, слабые и "пошлые" места в "Детстве" и "Отрочестве" считать делом рук цензуры... И сейчас она занята разборкой рукописей. Это громадный труд. Все это на клочках, а привычка Льва Николаевича не дописывать слова страшно затрудняет сличение. Над этим работает несколько человек. В течение вечера действительно к ней постоянно подходили с вопросом: "Что написано?"

Энергичная, увлекающаяся Софья Андреевна кажется совсем молодою.

-- Недавно, -- рассказывала она, -- захотелось музыки. Села и сыграла сонату Бетховена. И Левушка сидел и слушал. И почувствовала я себя совсем молодою...

Между прочим, Софья Андреевна рассказывала о своем посещении в Москве Литературно-Художественного кружка. Стахович читал доклад о Льве Николаевиче, и ей были устроены шумные овации. После того ей показали помещение кружка.

-- И вдруг вижу: сидят люди за зелеными столами и играют, и у всех дам лица перекошены от азарта. И я говорю: да это игорный дом! При чем тут бюст Льва Николаевича? И вообще, какое отношение имеет Лев Николаевич к игорному дому?

В конце вечера Софья Андреевна прочла новый рассказ Льва Николаевича: "После бала" (*14*).

Уходя спать и пожимая руку Андреева, Лев Николаевич сказал:

-- Ого, какой вы сильный! Вы, вероятно, занимаетесь гимнастикой?

-- Нет, не занимаюсь, -- ответил, улыбаясь, Леонид Николаевич, встряхивая руку.

И у самого у него рука крепкая, сильная, горячая.

-- Вы знаете, -- встретил утром Лев Николаевич, -- я все думал о кинематографе. И ночью все просыпался и думал. Я решил написать для кинематографа. Конечно, необходимо, чтобы был чтец, как в Амстердаме, который бы передавал текст. А без текста невозможно.

После обычной своей одинокой прогулки Лев Николаевич пригласил и Андреева, и они долго ходили по старой липовой аллее и беседовали. Шел разговор о личных делах, Лев Николаевич спросил, как относится Андреев к писательскому съезду, и Леонид Николаевич ответил, что отрицательно.

-- Да, да, -- сказал Лев Николаевич, -- они и меня приглашали, но я написал письмо, говорю, что, при настоящих ограничениях, считаю съезд не достигающим цели и даже вредным (*15*). Я просил, чтобы в случае, если они опубликуют мое письмо, то пусть опубликуют полностью. На это они отвечают мне, что полностью напечатать невозможно, так как письмо содержит в себе резкую критику правительства... Ну, -- махнул рукою Лев Николаевич, -- пусть их!..

Ласково прощаясь, Лев Николаевич сказал:

-- Дайте вас поцеловать...

Суммируя свое впечатление от поездки, Леонид Николаевич сказал:

-- Сейчас Лев Николаевич представляет единственное в мире явление. Он давно уже переступил какую-то грань, за которой нет борьбы, за которой -- тишина и сияние святости. Он светится весь. В каждой его улыбке, взгляде, в каждой морщине лица столько же, если не больше, глубочайшей мудрости, как и в его словах. И быть может, даже не так важно слышать его, как видеть.

Ни один портрет не передает Толстого. Все они рисуют его крайне суровым, но он весь мягок, начиная с глаз, с улыбки, с бороды, и кончая теплой фланелевой рубашкой. Только в бровях его осталась некоторая суровость...

Со стороны домашних Лев Николаевич окружен необыкновенными заботами и вниманием. Вся жизнь Софьи Андреевны -- это служение Льву Николаевичу. Можно сказать наверное, не касаясь вопроса о духовном воздействии, что долголетием Льва Николаевича, этой единственной в мире удивительной старостью, осененной ореолом мудрости и святости, мы обязаны графине Софье Андреевне.

Все в доме проникнуто какой-то высшей искренностью и добротой. И все необыкновенно просто. И даже самый дом у них какой-то добрый...

В заключение Леонид Николаевич сказал:

-- Я особенно слежу за тем, чтобы о моем посещении Толстого не писалось произвольно. Так, мне очень неприятна появившаяся в "Театральном Еженедельнике" заметка: она является для меня крайне нежелательной...

Комментарии

Мистер Рэй. Леонид Андреев у Л. Н. Толстого. -- Утро России, 1910, 29 апреля, No 134.

Мистер Рэй -- псевдоним журналиста Савелия Семеновича Раевского. Воспоминания Л. Андреева о встрече с Толстым "За полгода до смерти" см. также: Солнце России, 1910, ноябрь, No 53 (93). Перепечатано в сб.: Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, т. 2, с. 410-413.

Л. Андреев был в Ясной Поляне 21-22 апреля 1910 г. Толстой записал в дневнике 21 апреля: "Потом приезжал Андреев. Мало интересен, но приятное, доброе обращение. Мало серьезен" (т. 58, с. 41). В. Ф. Булгакову Толстой сказал: "Хорошее впечатление. Умный, у него такие добрые мысли, очень деликатный человек" (Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год своей жизни. М., 1957, с. 201).

1* Михаил Львович Толстой (1879-1944), сын Толстого.

2* Отставной полковник Троцкий-Сенютович.

3* Харада Тацуку (1860-?), директор училища в Японии, и Ходже Мизатуки (Мидзутаки), слушатель народного университета в Москве.

4* В позднейших воспоминаниях Л. Андреев называет ее Палаша, в действительности -- Параша.

5* Владимир Владимирович Чертков (1889-1964).

6* Владимир Александрович Бибиков (1877-?), тульский помещик.

7* Писатели, начавшие приобретать известность в первое десятилетие века: Сергей Николаевич Сергеев-Ценский (1875-1958) и Федор Дмитриевич Крюков (1870-1920).

8* Об отношении Толстого к Куприну см. с. 433.

9* Ошибка: имеется в виду Ольга Константиновна Толстая, невестка Л. Н. Толстого.

10* Кинематографу посвящены многие страницы К. Чуковского в его книгах "Нат Пинкертон и современная литература" и "Куда мы пришли".

11* В день приезда Л. Андреева Толстой читал вслух статью Д. Н. Жбанкова "Современные самоубийства" (Современный мир, 1910, No 3).

12* После 1893 г. С. А. Толстая продолжала вести свои записи, хотя временами менее систематично.

13* Письмо Толстого Н. А. Некрасову от 27 ноября 1852 г. (т. 59, с. 214).

14* Рассказ "После бала" написан в 1903 г., но оставался не напечатанным при жизни Толстого.

15* Письмо Г. К. Градовскому от 6 апреля 1910 г. (т. 81, с. 211).