Посвящается А. Ѳ. Кони.
...И послѣ нихъ на небѣ нѣтъ слѣда,
Какъ отъ любви ребенка безнадежной,
Какъ отъ мечты, которой никогда
Онъ не ввѣрялъ заботамъ дружбы нѣжной.
Лермонтовъ.
I.
Владиміръ выросъ въ тишинѣ
Степей задумчивыхъ и вольныхъ,
Въ пріютѣ, вѣрномъ старинѣ,
Подъ кровомъ тетокъ богомольныхъ.
Въ ихъ уголъ брошенный судьбой,
Съ пяти годовъ осиротѣлый,
Онъ былъ, какъ лучъ въ тѣни лѣсной,
Лучемъ въ ихъ жизни престарѣлой.
Подъ ихъ вечерній разговоръ
Одинъ безъ сверстниковъ игривыхъ
Любилъ онъ въ даль направить взоръ
Въ обворожительный просторъ
Полей безбрежно-молчаливыхъ.
Онъ зналъ: за крайнею чертой,
Гдѣ гасли степи золотыя,
Цвѣтутъ, шумятъ края иные!..
Но на межѣ, какъ часовой,
Къ чужбинѣ степь свою ревнуя,
Вѣтвистый дубъ сторожевой
Стоялъ, Богъ вѣсть о чемъ горюя...
И онъ дѣлилъ его печаль!
И долго послѣ было жаль
Ему деревьевъ одинокихъ,
Порой встрѣчаемыхъ въ пути:
Близь нихъ прохлады не найти!..
Ихъ тѣнь скудна... Лучей жестокихъ
На долгій срокъ ихъ слабый щитъ
Отъ пришлеца не отвратитъ.
II.
Бывало, въ полѣ необъятномъ
Горитъ вечерняя заря,
Шептаньемъ чуднымъ и невнятнымъ
Съ ребенкомъ дикимъ говоря...
Въ молчаньи чуткомъ и лѣнивомъ
Пѣвучій звонъ гудитъ по нивамъ,
Несясь до ближнихъ деревень...
Жасминъ, шиповникъ и сирень
Цвѣтутъ у паперти церковной...
Тропинкой узенькой и ровной
Священникъ изъ дому бредетъ
И странно тѣнь его растетъ
Подъ солнцемъ, въ западу склоненнымъ.
Порядкомъ, древле заведеннымъ,
Минуетъ служба. Въ лѣтней мглѣ
У жъ слышны пѣсни на селѣ.
Луну встрѣчаетъ звонкимъ лаемъ
Цѣпная Сѣрва. У воротъ
Сигналъ дозора сторожъ бьетъ,
И вотъ, на сонъ благословляемъ,
Въ постельку бѣлую, какъ снѣгъ,
Спѣшитъ ребенокъ на ночлегъ.
III.
Двѣ старыхъ тетки (обѣ -- вд о вы),
Пройдя всѣ горести земли,
Въ душѣ невинной берегли
Религіозныя основы.
И мальчикъ вѣрилъ... По утрамъ
Передъ окномъ, гдѣ рѣчка вьется,
Щекой на ручку онъ упрется
И внемлетъ чинно, по главамъ,
Разсказамъ Ветхаго Завѣта.
Въ немъ грѣютъ вѣру волны свѣта,
Который съ яркой высоты
Струитъ на книжные листы.
Онъ ясно видитъ дымъ хаоса,
Дѣленье суши и воды,
Въ раю прекрасные плоды,
Прикосновенье къ нимъ безъ спроса
Ослушной Евы, и чету
Печальныхъ праотцевъ, гонимыхъ
Изъ рая въ міръ, стыдомъ палимыхъ.
Подъ хмѣлемъ скрывшихъ наготу...
И отъ безвѣстнаго начала
Въ воображеньи воскресала
Судьба невиданныхъ временъ:
Отнынѣ все увидитъ онъ!
Онъ самъ отъ божья дуновенья,
А духу нѣтъ конца и тлѣнья...
IV.
Однажды въ раннемъ полуснѣ
Онъ видѣлъ Бога... Въ вышинѣ,
Надъ нимъ простертый, необъятный
И весь изъ нѣжныхъ облаковъ.
Ему явился Саваоѳъ...
Вверху звучалъ призывъ невнятный
Подъ самымъ куполомъ небесъ
И край одежды безконечной
Надъ нимъ повисъ каймою млечной...
Онъ -- руки вверхъ, но край исчезъ,
Взвилась туманная порфира,
Раскрылась грудь владыки міра...
И въ ней былъ свѣтъ -- и въ эту грудь
Ему открылся тайный путь...
V.
Съ тѣхъ поръ жилищемъ безгрѣховныхъ
Ему казался синій сводъ,
И цѣпью праздниковъ церковныхъ
Предъ нимъ развертывался годъ.
Зимой, въ рождественскій сочельникъ,
Дитя постится, какъ отшельникъ,
И ждетъ вечернюю звѣзду...
Темнѣетъ снѣжная равнина;
Окно узорное во льду
Уже дробитъ лучи камина;
Готова поздняя кутья,
Къ обѣду сходится семья;
Въ воспоминанье о Младенцѣ
На сѣнѣ, возлѣ образовъ,
Пшеничный хлѣбъ на полотенцѣ
Лежитъ по правиламъ отцовъ,
И ёлка -- свѣтлый символъ чуда --
Всегда невѣдомо откуда
Придетъ, подарками блестя,
Плѣнять смущенное дитя.--
VI.
Великій постъ. Въ тиши дрёмотной
Сквозь мягкій вѣтеръ иногда
Дохнётъ весна волной залетной
И съ бѣлыхъ крышъ польетъ вода.
Чернѣетъ путь. Навѣсъ балкона
Лучи горячіе пекутъ.
Подъ звуки медленнаго звона
Гуськомъ говѣльщики идутъ.
А въ храмѣ темень и прохлада...
Закрыты царскія врат а;
Предъ желтымъ обликомъ Христа
Мерцаетъ синяя лампада:
Спаситель молитъ о грѣхахъ...
Терновникъ вьется въ волосахъ,
Съ чела струятся капли крови
На скорбно-сдвинутыя брови...
И трауръ въ церкви... Пономарь
Читаетъ долго и уныло;
На мигъ откроется алтарь,--
Бряцаетъ дымное кадило,
Толпа склоняется въ отвѣтъ --
И гаснетъ вновь алтарный свѣтъ
И снова тянутся каноны...
Дитя бодрится, ножки мнетъ,
Усталость грѣшную клянетъ
И погружается въ иконы
Воспламененною мечтой:
Картина вечери святой
Въ немъ будитъ рой воспоминаній
О дняхъ божественныхъ страданій.
Какъ на яву, Ерусалимъ
Волшебно стелется предъ нимъ.
(Въ его названьи гармоничномъ
Онъ видитъ прелесть). Тамъ Христосъ,
Прекрасенъ взорамъ необычнымъ,
Въ кудряхъ распущенныхъ волосъ,
Какъ на холстѣ -- въ одеждѣ синей,
Цѣлилъ народъ своей святыней...
Рукой нетлѣнною своей,
Потупивъ мягкія рѣсницы,
Ласкалъ Онъ маленькихъ дѣтей.
О, еслибъ край Его десницы
Въ толпѣ Володю осѣнилъ!
О, еслибъ онъ въ то время жилъ --
Какое-бъ счастье онъ извѣдалъ!
И какъ Христа Іуда предалъ?..
И какъ Пилатъ не защитилъ?..
И съ чувствомъ жалости глубокой,
Съ приливомъ пламенной любви,
Молитвы чистыя свои
Шепталъ ребенокъ одинокій...
VII.
Въ селѣ Запольѣ барскій домъ
Былъ двухъэтажный и обширный,
Пустынный рядъ его хоромъ
Склонялъ къ мечтательности мирной:
Диваны штофные въ чехлахъ,
Обои въ бархатныхъ разводахъ,
Полоски бронзы на коммодахъ,
Цвѣтной узоръ на потолкахъ,
Прохладный залъ съ нѣмымъ роялемъ,
Темно-зеленый кабинетъ,
И въ немъ съ тюрбаномъ и вуалемъ
Забытый бабушки портретъ --
Все пахло пылью давнихъ лѣтъ.
Просторный домъ стоялъ въ уборѣ,
Какъ при владѣтеляхъ былыхъ,
И дальнихъ комнатъ нежилыхъ
Въ немъ не держали на затворѣ.
Старушки сядутъ въ уголкѣ
Одна -- съ чулкомъ, другая -- съ книгой
И, видя мальчика въ тоскѣ,
Его ушлютъ: "поди, попрыгай!"
И онъ пускается блуждать:
Начнетъ ѣзду изображать,
А тамъ устроитъ остановку --
Ночлегъ, за креслами, въ углу;
Иль наблюдаетъ на полу,
Надъ щелью, божію коровку:
Подъ щелью вѣрно есть провалъ,
Ведущій въ нѣдра подземелья,
И тамъ, быть можетъ (кто видалъ?).
Глухая жизнь полна веселья...
Букашка тянется туда...
А вотъ лицо -- въ стѣнномъ узорѣ!
Змѣятся брови, борода,
И злоба страшная во взорѣ:
Не то обманъ, не то портретъ --
Мелькнуло вдругъ и снова -- нѣтъ!
Вотъ легкій звукъ: цвѣты въ гостиной
Шумятъ опавшею листвой;
Въ столовой маятникъ старинный
Болтаетъ громко самъ съ собой...
То хлопнетъ дверь и сотрясаясь
Въ буфетѣ чашки загремятъ...
Пройдетъ слуга, остерегаясь,
Какъ будто въ домѣ всюду спятъ...
А что съ "мужского половиной"?
Тамъ спятъ на солнцѣ пауки,
Бильярдъ затянутъ парусиной
И крѣпко пахнутъ чубуки.
И только въ дѣвичей, у пялецъ,
Работницъ слышенъ разговоръ...
Весь этотъ дремлющій просторъ
Обходитъ маленькій скиталецъ.
VIII.
"Ты -- мальчикъ бѣдный", говоритъ
Порой ребенку тетя Вѣра:
"Бѣги грѣховнаго примѣра,
Который бѣдному грозитъ!
Ты знаешь, мы, съ сестрою Анной,
Тебя до времени хранимъ,
Но будешь, птенчикъ нашъ желанный,
Ты намъ далекимъ и чужимъ...
Не твой -- не нашъ -- дворецъ высокій,
Гдѣ мы кончаемъ наши дни:
Заботы наши вспомяни,
Какъ выйдешь самъ на путь широкій!
И не гнушайся, но люби
Того, кто насъ тебѣ замѣнитъ:
Небесный судъ тебя оцѣнитъ
За чувства добрыя твои".
Въ отвѣтъ горючая слеза
Изъ глазъ испуганныхъ польется
И мальчикъ, гибкій какъ лоза,
Вокругъ старушки обовьется.
Прижавшись въ теплому плечу,
Дитя молчитъ, не шевелится,
Устава взоры на свѣчу:
Она въ слезахъ его звѣздится...
IX.
Но и нѣмой двѣ трети года,
Порой, очнувшись наконецъ,
Шумѣлъ Занольевскій дворецъ
Веселымъ говоромъ народа.
Глава наслѣднаго добра,
Старушекъ младшая сестра,
Вдова гвардейца отставного,
Варвара Дмитревна Челкова,
По волѣ мужниной, была
По жизнь -- владѣлицей помѣстья;
Но больше въ городѣ жила,
Давая краткія извѣстья,
Что на такое-то число
Съ семьей пожалуетъ въ село.
Въ условный день, кареты цугомъ
Чернѣли точками въ дали.
Въ нихъ подъѣзжали другъ за другомъ
Въ степномъ загарѣ и въ пыли:
Сама хозяйка съ сыновьями --
Ужъ полу взрослыми людьми --
Ея двѣ дочери съ мужьями,
Ихъ двѣ кормилицы съ дѣтьми
И многочисленная свита
Полу-рабовъ, полу-друзей,--
Во дни исчезнувшаго быта
Извѣстныхъ каждому людей.
Предметы новые для взора --
Бездѣлки дамскаго убора
И туалетнаго стола,
Флаконы, гребни, зеркала,
Игрушки, туфли и халаты --
Вносились, клались на мѣста,
И ихъ живая пестрота
Будила сонныя палаты.
X.
Туманъ лежалъ еще кругомъ
Надъ полемъ дѣтскихъ наблюденій.
Пора слѣпыхъ недоумѣній!
Кому онъ въ дѣтствѣ незнакомъ --
Покровъ волшебный и воздушный
Предъ взоромъ мысли простодушной,
Витавшій облакомъ сквознымъ
Надъ всѣмъ, что видимо, земнымъ?
Не смѣлъ нашъ умъ срывать личины
Съ плавучихъ грёзъ... Да и къ чему!
Такъ быстро двигались картины,
Что взоръ скользилъ по ихъ письму