ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Настоящее собрание писем представляет собой первое отдельное издание корреспонденции И. Ф. Анненского 1879-1909 годов.
Автор публикуемых писем, будучи поэтом-филологом, хорошо понимал и биографическую значимость издания переписки писателей, и ее важность для осмысления их творческого наследия. Он не однажды сетовал на отсутствие комментированных собраний писем в рамках изданий сочинений классических русских писателей и поэтов1 и соответственно вполне лояльно и в научном смысле благожелательно отзывался об опубликованных эпистолярных памятниках, дающих яркие "картины человеческой души"2.
Важное методологическое значение для составителя настоящего собрания имела данная И. Ф. Анненским оценка "первого собрания писем" Белинского, подготовленного H. E. Зинченко: "...мало интереса могли бы представлять письма Белинского в том виде, как они представлены в настоящем сборнике: чтобы оценить, как следует, по ним личность и миросозерцание их писавшего -- надо быть хорошо знакомым с историческими и литературными явлениями 30-х и 40-х годов русской жизни, да и сочинения самого Белинского знать лучше, чем это можно сделать по сборнику г. Зинченко"3. Именно желанием дать возможно более полное представление об отразившихся в публикуемых письмах исторических, педагогических, литературных и биографических реалиях обусловлены особенности комментария и, в частности, по возможности максимально широкое вовлечение документального и дискурсивного материала в комментарий: в его рамках воспроизводятся в полном объеме или в извлечениях материалы служебной переписки И. Ф. Анненского, корреспонденция его адресатов, корреспонденция третьих лиц, в которой упоминается его деятельность, воспоминания о нем, материал газетных и журнальных публикаций, научных исследований, в которых так или иначе затрагивается комментируемый факт или имя, в необходимых случаях даются отсылки к оригинальным или переводным произведениям И. Ф. Анненского.
Памятуя также о том, что И. Ф. Анненский, напротив, дал очень высокую оценку одному из лучших на рубеже XIX-XX вв. изданий эпистолярного наследия классиков русской литературы именно в связи с полнотой собрания и фундаментальностью справочного аппарата4, хотелось бы надеяться, что предлагаемые вниманию читателей материалы и комментарии к ним не будут восприниматься как избыточные.
Нужно констатировать, что эпистолярное наследие И. Ф. Анненского сохранилось весьма фрагментарно, и об объеме, содержании и характере его переписки со многими деятелями литературы и искусства, учеными и педагогами, просто близкими ему людьми и разысканные в ряде архивохранилищ письма И. Ф. Анненского, и находящиеся в его архиве ответные послания дают весьма приблизительное представление. Число неразысканных писем, принадлежащих его перу и упоминаемых в данном издании в основном тексте и примечаниях, исчисляется многими десятками, что вызвало необходимость свести их в особый перечень, публикуемый в качестве приложения.
Тем не менее и публикуемые письма, вне всякого сомнения, представляют собой незаменимый и очень ценный материал для биографии И. Ф. Анненского, для написания "Летописи жизни и творчества" его и для работы над научным собранием сочинений писателя. Их можно воспринимать как своего рода автобиографическое повествование о жизни и развитии различных сторон деятельности и творчества. Тематика его писем довольно разнообразна: предметом повествования являются и события личной жизни, и история создания конкретных произведений, и дневник одного из путешествий, и педагогические, научные и литературные связи -- взаимоотношения с учителями и коллегами, писателями, редакторами, критиками, издателями, знакомства с художниками, актерами, режиссерами, любителями и профессионалами. Содержатся в письмах и отклики на события общественно-политической и культурной жизни России конца XIX -- начала XX века, и отзывы о классиках литературы и современном литературном процессе, критике, театральных постановках. Перед читателем раскрывается картина одного из зарубежных путешествий писателя, жизнь Петербурга и Царского Села, провинциальных городов, где ему приходилось бывать в последние годы по служебным делам.
Подчеркивая биографическую ценность эпистолярного наследия И. Ф. Анненского, нельзя не согласиться с мнением А. В. Федорова, что оно представляет и "большую литературную ценность как художественное отражение богатого духовного мира и душевных состояний их автора, как впечатляющее свидетельство его интенсивной интеллектуальной жизни"5. Завершая анализ "ярко индивидуального" и "прежде всего поэтичного" эпистолярного наследия И. Ф. Анненского, исследователь писал: "Здесь -- та сфера, где мысль поэта и критика выражала себя еще более легко и свободно, чем в жанре критической статьи, и где литература и окружающая действительность так же неотступно владели его умом, как в лирике и стихах. Он всегда был поэтом"6.
Впрочем, при жизни И. Ф. Анненского публиковалась лишь его официально-деловая корреспонденция (см. телеграммы августейшим особам7, оповещение родителям пансионеров Царскосельской гимназии8), которая по самой своей сути не вполне соответствует приведенной характеристике А. В. Федорова, а также письмо в редакцию "Аполлона"9.
Сразу после смерти Анненского в работах некрологического характера стали появляться в отрывках материалы его частной переписки10 Публиковались и цитировались отдельные его письма и в мемуарной литературе11, и в критических и историко-литературных трудах12.
Рубежными в издании эпистолярного материала И. Ф. Анненского стали публикации 1970-х гг., когда впервые в печати появились подборки его писем к А. В. Бородиной, Е. М. Мухиной, А. Н. Веселовскому, М. А. Волошину и С. К. Маковскому13. Наиболее полным изданием эпистолярного наследия И. Ф. Анненского до сегодняшнего дня являлся вышедший, в серии "Литературные памятники" том "Книг отражений", который включил в себя раздел "Письма"14, где были собраны письма, имеющие, с точки зрения составителей тома, "литературный и биографический интерес"15.
В настоящее издание включены все известные составителю на сегодняшний день письма и телеграммы за 1879-1909 годы. Всего -- 216, из них ровно половина -- 108 писем и телеграмм публикуются впервые.
Большая часть писем печатается по автографам, исключение составляют некоторые письма к С. К. Маковскому (см. тексты 193, 198, 200, 204, 207, 208, 214), печатаемые по копиям (их автографы, хранившиеся в 1920-30-х гг. в архиве М. Л. Лозинского, разыскать пока не удалось16); "письмо в редакцию" журнала "Аполлон" публикуется в двух редакциях: по автографу первого варианта письма и по тексту журнальной публикации.
Публиковавшиеся ранее письма вновь сверены с автографами и в целом ряде случаев печатаются с необходимыми поправками.
Письма печатаются полностью, без купюр.
Все письма в данном издании расположены в общем хронологическом ряду, с единой нумерацией.
Перед текстом письма, вслед за порядковым номером и фамилией адресата, независимо от наличия или отсутствия авторской даты, дается полная редакционная дата. Все даты приводятся по старому стилю. Если на письме имеется авторская дата, она сохраняет в печатном тексте формулировку подлинника, при этом ошибки, встречающиеся у И. Ф. Анненского (ошибочные число, месяц, год написания), в тексте не исправляются. Все редакционные даты, при отсутствии или неточности авторской даты, а также исправления неточных или ошибочных датировок прежних изданий, обосновываются в комментариях. Письма с неопределенными датировками располагаются в конце возможного для них периода, причем "началом" месяца считаются 1-10 числа, "серединой" месяца -- 11-20 числа, "концом" месяца -- 21-31 числа, "началом" десятилетия считаются 0-3 годы, "серединой" десятилетия -- 4-7 годы, "концом" десятилетия -- 7-9 годы. При датировке писем принимаются во внимание почтовые штемпели на сохранившихся конвертах, однако в первую очередь анализируется само письмо, так как конверты могли быть перепутаны или сохраниться только конверты без писем. Если дата или какие-либо ее элементы установлены только предположительно и вызывают сомнение,-- после нее (или после сомнительного ее элемента) выставляется вопросительный знак в угловых скобках .
В ряде случаев в качестве самостоятельных текстов печатаются сохранившиеся в архиве И. Ф. Анненского письма, относительно которых возникает предположение, что они не были отправлены адресату, а также черновики писем И. Ф. Анненского, разыскать беловой вариант которых в архивах корреспондентов не удалось.
Тексты писем И. Ф. Анненского печатаются с соблюдением возможной точности в расположении дат, обращений, заключительных формул, подписи. Сокращенно написанные слова дополняются в редакционных скобках, кроме общепринятых сокращений (руб., коп., губ., ул., кв. и др.). Слова, зачеркнутые в автографе И. Ф. Анненским, приводятся в примечаниях только в том случае, когда они важны для понимания содержания письма. Мелкие исправления и вычеркивания, не имеющие смыслового значения, во внимание не принимаются. Очевидные описки исправляются без оговорок -- за исключением описок в авторских датах. Слова, прочитанные предположительно (при нечетко написанном или поврежденном автографе), сопровождаются вопросительным знаком в угловых скобках . Если какое-либо слово или ряд слов в письме не поддается прочтению,-- в текст вводится обозначение <нрзб.> с цифрой, соответствующей числу (если это можно установить) непрочитанных слов, если их больше одного. Все случаи повреждения автографа, создающие невосстановимые пробелы в тексте (зачеркнутые адресатом или другими лицами слова и строки, не поддающиеся прочтению, вырезанные или оторванные части автографа и т. п.), оговариваются в комментариях.
Примечания к тексту, принадлежащие И. Ф. Анненскому, обозначаются звездочкой и печатаются после основного текста письма.
Пометы других лиц на автографах писем И. Ф. Анненского приводятся в комментариях лишь в тех случаях, когда они поясняют содержание письма или имеют биографическое значение. Приписки в текстах писем И. Ф. Анненского, принадлежащие другим лицам, воспроизводятся в комментарии.
Курсивом в тексте писем передаются слова, подчеркнутые в оригинале одной чертой.
Приводимые автором стихотворные цитаты печатаются корпусом. Произведения И. Ф. Анненского, включенные в текст письма, а также приложенные к его письмам или посланные при них, печатаются без сокращений.
Письма И. Ф. Анненского печатаются по современным нормам орфографии. При этом сохраняются некоторые характерные особенности авторского написания, играющие стилистическую или смысловую роль. Сохраняются употребляемые И. Ф. Анненским прописные буквы. В тексте писем воспроизводится непоследовательное употребление заглавной буквы в местоимениях второго лица множественного числа (Вы и вы, Ваш и ваш и т. п.); сохраняется разнобой в транскрипции иностранных имен собственных; при передаче иностранных имен воспроизводится форма, которая встречается в письмах. Названия газет, журналов, сборников и произведений даются в кавычках, даже если таковые отсутствуют в автографе.
Пунктуация приведена к современным нормам во всех случаях, когда сложно проследить ее связь с авторской волей И. Ф. Анненского. Так, например, в текст вводятся нередко отсутствующие в письмах запятые в сложных предложениях, при причастных и деепричастных оборотах и пр. При этом сохраняются характерные для И. Ф. Анненским употребления тире (внутри фраз), многоточий, эмоциональных знаков, а также знаков, имеющих интонационное значение.
Вспомогательный аппарат издания состоит из примечаний и указателей. Вслед за текстом каждого письма помещается комментарий, содержащий общие редакционные пояснения к письму, а далее следуют нумерованные примечания, отсылающие к помеченным соответствующими цифрами местам текста, включая также переводы иноязычных слов и выражений.
В случае, если при его письмах сохранились конверты, в комментарии воспроизводятся автографы Анненского на них и данные почтовых штемпелей, если последние поддаются однозначной расшифровке. Иногда эти сведения позволяют уточнить датировки писем и соответствующие моменту места пребывания адресата.
В силу появления смысловых обертонов считаю необходимым в случае, если письмо было написано на официальном бланке или на личной почтовой бумаге, при публикации каждого конкретного текста давать указание на это обстоятельство.
В примечаниях составитель не ограничивается указанием на архивные адреса, первопубликации и литературную судьбу публикуемых текстов. Историко-литературный (а в необходимых случаях и собственно исторический, и историко-педагогический) комментарий служит в первую очередь для помещения публикуемого материала в контекст литературно-эстетических воззрений и творческой практики И. Ф. Анненского, а по возможности и в контекст литературной и педагогической ситуации. Характер и объем биографического комментария обусловлен в значительной мере степенью прорисованности биографии комментируемых персонажей (важно отметить при этом, что имеющиеся в моем распоряжении сведения о некоторых корреспондентах И. Ф. Анненского и лицах, упоминаемых в его письмах, зачастую не отличаются полнотой и не всегда находят документальное подтверждение, иногда весьма фрагментарно отражая их жизненный путь). Именно этим и обусловлена одна из главных особенностей биографического комментария в настоящем издании -- его "анненсковедческий" крен. В комментарии к первому письму конкретному адресату дается биографическая справка о данном лице и кратко характеризуется переписка И. Ф. Анненского с ним. При этом каждое конкретное лицо комментируется, как правило, при первом упоминании в настоящем издании. В тех случаях, когда персонаж встречается позднее как адресат и был уже прокомментирован прежде, при первом письме к этому лицу даются только характеристика переписки И. Ф. Анненского с ним и контекстуально значимые дополнения. В примечаниях даются отсылки к работам исследователей, детально изучивших, а иногда лишь поставивших ту или иную проблему, связанную с текстом; приводятся полные тексты или подробно цитируются ответные письма корреспондентов И. Ф. Анненского; по возможности цитируются письма третьих лиц, а также используется мемуарная литература об И. Ф. Анненском. Орфография и пунктуация в цитатах из этих источников -- авторские.
Во втором томе собрания содержатся указатели: писем И. Ф. Анненского по адресатам; имен, упоминаемых в издании; произведений И. Ф. Анненского, упоминаемых в письмах и комментариях к ним, а также перечень неразысканных писем И. Ф. Анненского.
Следует подчеркнуть, что среди публикуемых в издании писем И. Ф. Анненского, к сожалению, нет ни одного документа, хранящегося в частных собраниях. Весь публикуемый материал находится в нескольких государственных архивных собраниях.
Приятным долгом считаю поблагодарить работников архивных и библиотечных учреждений Москвы и С.-Петербурга (Российский государственный архив литературы и искусства, Российский государственный исторический архив, Отдел рукописей Государственного литературного музея, Отдел рукописей Российской государственной библиотеки, Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, Архив РАН и его С.-Петербургский филиал, Рукописный отдел Института русской литературы РАН (Пушкинского дома), Центральный государственный исторический архив С.-Петербурга), на протяжении длительного времени оказывавших мне неоценимую помощь в подготовке данного издания.
Особую благодарность приношу Н. Т. Ашимбаевой за возможность работать с хранящимися в ее личном собрании неизданными материалами А. В. Орлова, посвященными биографии И. Ф. Анненского и его ближайших родственников17.
Искреннюю и глубокую признательность за разнообразную помощь в работе выражаю Н. В. Котрелеву, А. В. Лаврову, Г. А. Левинтону, Р. Д. Тименчику.
1 См., в частности, отзывы о собраниях сочинений Гончарова и Майкова: КО. С. 251, 272.
2 ИФА. И. С. 118. Ср. в настоящем издании текст 38.
См. его рецензию на "Первое собрание писем В. Г. Белинского / Н. Зинченко" (2-е изд. СПб., 1901): ИФА. II. С. 50-51.
4 Ср.: "Монументальный труд В. И. Шенрока почти вдвое превосходит по объему собрание, изданное Кулишом, и сделается, несомненно, настольного книгою для всякого, занимающегося поэзией или жизнью Гоголя". Речь идет о следующем издании, рецензия на которое и процитирована: Письма Н. В. Гоголя / Редакция В. И. Шенрока. В 4-х т. СПб.: Изд. А. Ф. Маркса. См.: ИФА. II. С. 118-121.
5 Федоров А. В. Стиль и композиция критической прозы Иннокентия Анненского // Анненский Иннокентий. Книги отражений / АН СССР; Изд. подг. Н. Т. Ашимбаева и др.; Статьи И. И. Подольской, А. В. Федорова. М.: Наука, 1979. С. 576. (Литературные памятники).
6 Федоров. С. 220.
7 См.: Капустин, Анненский. Телеграмма Его Императорскому Величеству Государю Императору [Николаю II]; Анненский. Телеграмма Великому Князю Владимиру Александровичу // Сведения об Императорской Николаевской гимназии в Царском Селе: 1896-1897 учебный год. СПб.: Паровая скоропечатня П. О. Яблонского, 1897. С. 7, 8; Лаврентьев Л. И., Анненский И. Ф., Дурдин Н. А. Телеграмма Его Императорскому Величеству Государю Императору [Николаю II]; Анненский И. Ф., Дурдин Н. А. Телеграмма Великому Князю Владимиру Александровичу // Циркуляр по С.-Петербургскому учебному округу. 1898. No 11. С. 675-676; Zvereff, Annensky, Dourdine. Телеграмма Его Императорскому Величеству Государю Императору [Николаю II] // Циркуляр по С.-Петербургскому учебному округу. 1899. No 12. С. 481-482; Zvereff, Sonine, Annensky, Dourdine. Телеграмма Его Императорскому Величеству Государю Императору [Николаю II] // Сведения об Императорской Николаевской гимназии в Царском Селе: 1898-1899 учебный год. СПб.: Лештуковская паровая скоропечатня П. О. Яблонского, 1900. С. 4.
8 См.: Русь. 1905. No 18. 13 (26) ноября. С. 4; Голос средне-учебных заведений. 1906. No 2. 29 янв. С. 20.
9 См.: Аполлон. 1909. No 2. Паг. 1. С. 34.
10 См.: Чуковский К. И. Анненский // Речь. 1909. No 336. 7 (20) дек. С. 4; Бурнакин А. Мученик красоты (Памяти Иннокентия Федоровича Анненского) // Искра. 1909. No 3. 14 дек. С. 8; Волошин М. Лики творчества: И. Ф. Анненский-лирик // Аполлон. 1910. No 4. Январь. Паг. 2. С. 13.
11 См.: ВК. С. 224-225, 233-237, 245.
12 См.: Малкина Е. Иннокентий Анненский // Литературный современник. 1940. No 5-6. С. 210, 211. Рец. на кн.: Анненский Ин. Стихотворения. Л., 1939; Федоров А. Поэтическое творчество Иннокентия Анненского; Примечания // Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л.: Советский писатель, 1959. С. 8-9, 23, 629, 630. (Библиотека поэта: Большая серия); Максимов Д. Е. О мемуарах В. П. Веригиной и H. H. Волоховой // Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Тарту, 1961. Вып. 104: Труды по русской и славянской филологии; Вып. IV. С. 306.
13 См.: Подольская И. И. Из неопубликованных писем Иннокентия Анненского // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Т. XXXI. 1972. Вып. 5. С. 462-466,469; Т. XXXII. 1973. Вып. 1. С. 49-57; Лавров; Анненский И. Ф. Письма к С. К. Маковскому / Публ. А. В. Лаврова и Р. Д. Тименчика // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год / АН СССР; ИРЛИ (ПД). Л.: Наука, 1978. С. 222-241; Анненский И. Ф. Письма к М. А. Волошину / Публ. А. В. Лаврова и В. П. Купченко // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год / АН СССР; ИРЛИ (ПД). Л.: Наука, 1978. С. 242-252.
14 См.: КО. С. 446-494.
15 Там же. С. 578.
16 См.: Анненский И. Ф. Письма к С. К. Маковскому / Публ. А. В. Лаврова и Р. Д. Тименчика // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год / АН СССР; ИРЛИ (ПД). Л.: Наука, 1978. С. 231.
17 Речь идет о двух многостраничных машинописных текстах, частично пересекающихся между собой по содержанию и явившихся основой известной публикации (см.: Орлов. РЛ). Первый из них, условно именуемый мною здесь по открывающему его заголовку "Юношеская автобиография Иннокентия Анненского", чрезвычайно богат по содержанию, включает в себя несколько самостоятельных сюжетов и содержит комментированные тексты "Моего жизнеописания" Анненского, документа о регистрации его рождения, письма к П. П. Извольскому, а также пространные "генеалогические и социальные данные о жене Анненского и его пасынках", а в другом, "Вступительной источниковедческой статье к публикации: Иннокентий Анненский. Неизвестные страницы ранних лет жизни. (С генеалогическими материалами из истории семьи по нововыявленным архивным источникам) / Автор публикации, вступительной источниковедческой статьи к ней и обстоятельных примечаний к документам А. В. Орлов", эти сведения дополняются информацией о учено-комитетской деятельности И. Ф. Анненского, а также о его деятельности, связанной с царскосельской школой Левицкой, и о круге людей, имевших близкое отношение к этому уникальному учебному заведению.
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АН Академия наук.
Анненская Анненская А. Из прошлых лет: (Воспоминания о Н. Ф. Анненском) // Русское богатство. 1913. No 1. Паг. 1. С. 53-81; 1913. No 2. Пап 1. С. 36-63; 1914. No 7. С. 31-84.
БАН Библиотека Академии наук.
Венгеров Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых: (Историко-литературный сборник). СПб.: Тип. M. M. Стасюлевича, 1904. Т. VI.
ВК Анненский В. И. Иннокентий Анненский по семейным воспоминаниям и рукописным материалам // Литературная мысль. Л.: Мысль, 1925. Альманах III. С. 208-255. Подпись: Валентин Кривич.
Гитин Гитин В. Материалы к киевскому эпизоду биографии Анненского // Минувшее: Исторический альманах 7. Paris: Atheneum, 1989. С. 215-223.
ЖМНП Журнал министерства народного просвещения.
Звезда Из неопубликованных писем И. Ф. Анненского / Публ. и прим. А. И. Червякова // Звезда. 2005. No 9. С. 162-176.
ИАД Анненский Иннокентий. История античной драмы: Курс лекций / С.-Петербургская государственная театральная б-ка; Сост., подгот. текста В. Е. Гитина при участии В. В. Зельченко; Прим. В. В. Зельченко. СПб.: Гиперион, 2003. (ФEATPON: История и теория зрелища. Вып. II).
ИАН Императорская Академия Наук.
ИМЛИ Институт мировой литературы Российской Академии наук (Москва).
ИОРЯС Известия Отделения русского языка и словесности.
ИРЛИ (ПД) Институт русской литературы Российской Академии наук (Пушкинский Дом) (Санкт-Петербург).
ИФА. I Анненский И. Ф. Учено-комитетские рецензии 1899-1900 годов / Сост., подг. текста, предисл., прил., прим. и указатель А. И. Червякова. Иваново: Издательский центр "Юнона", 2000. (Иннокентий Федорович Анненский. Материалы и исследования / Под ред. А. И. Червякова. Вып. I).
ИФА. II Анненский И. Ф. Учено-комитетские рецензии 1901-1903 годов / Сост., подг. текста, предисл., прил., прим. и указатель А. И. Червякова. Иваново: Издательский центр "Юнона", 2000. (Иннокентий Федорович Анненский. Материалы и исследования / Под ред. А. И. Червякова. Вып. II).
ИФА. III Анненский И.Ф. Учено-комитетские рецензии 1904-1906 годов / Сост., подг. текста, предисл., прил., прим. и указатель А. И. Червякова. Иваново: Издательский центр "Юнона", 2001. (Иннокентий Федорович Анненский. Материалы и исследования / Под ред. А. И. Червякова. Вып. III).
ИФА. IV Анненский И.Ф. Учено-комитетские рецензии 1907-1909 годов / Сост., подг. текста, предисл., прил., прим, и указатель А. И. Червякова. Иваново: Издательский центр "Юнона", 2002. (Иннокентий Федорович Анненский. Материалы и исследования / Под ред. А. И. Червякова. Вып. IV).
ИФА. VI Библиография Иннокентия Федоровича Анненского / Сост. А. И. Червяков; При участии Н. А. Богомолова, В. Е. Гитина, Н. В. Котрелева, Г. А. Левинтона, Р. Д. Тименчика. Иваново, 2005. Ч. I: Произведения И. Ф. Анненского: 1881 -- 1990. (Иннокентий Федорович Анненский: Материалы и исследования / Под редакцией А. И. Червякова; Вып. VI).
КО Анненский Иннокентий. Книги отражений / АН СССР; Изд. подг. Н. Т. Ашимбаева, И. И. Подольская, А. В. Федоров. М.: Наука, 1979. (Литературные памятники).
Лавров Лавров А. В. И. Ф. Анненский в переписке с Александром Веселовским // Русская литература. 1978. No 1. С. 176-180.
ЛТ Лавров А. В., Тименник Р. Д. Иннокентий Анненский в неизданных воспоминаниях // Памятники культуры. Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1981. Л.: Наука, 1983. С. 61-146.
Лукницкий Лукницкий П. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой: Т. I: 1925-1926. Paris: YMCA-Press, 1991; T. II: 1926-1927. Paris; M.: YMCA-Press; Русский путь, 1997.
MB Московские ведомости.
МНП Министерство народного просвещения.
НВ Новое время.
НИОР Научно-исследовательский отдел рукописей.
нс новая серия.
ООУК Основной отдел Ученого комитета
Орлов. I Юношеская автобиография Иннокентия Анненского / Автор публикации и обстоятельных примечаний к документам А. В. Орлов. 217 л.
Орлов. II Вступительная источниковедческая статья к публикации: Иннокентий Анненский. Неизвестные страницы ранних лет жизни. (С генеалогическими материалами из истории семьи по нововыявленным архивным источникам) / Автор публикации, вступительной источниковедческой статьи к ней и обстоятельных примечаний к документам А. В. Орлов. 108 л.
Орлов. РЛ Орлов А. В. Юношеская биография Иннокентия Анненского // Русская литература. 1985. No 2. С. 169-175.
ОРЯС Отделение русского языка и словесности
Подольская Из неопубликованных писем Иннокентия Анненского / Вступ. статья, публ. и коммент. И. И. Подольской // Известия АН СССР. Серия лит-ры и языка. 1972. Т. 31. Вып. 5. С. 462-469; 1973. Т. 32. Вып. 1. С. 49-57.
РАН Российская Академия наук.
РГАЛИ Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).
РГБ Российская государственная библиотека (Москва).
РГИА Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург).
РНБ Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург).
РО Рукописный отдел.
РП Русские писатели 1800-1917: Биографический словарь. Т. 1. М.: Советская энциклопедия, 1989. Т. 2-4. М.: Научное изд-во "Большая российская энциклопедия"; Научно-внедренческое предприятие Фианит, 1992-1994. (Русские писатели XI-XX вв.: Серия биографических словарей).
РШ Русская школа.
СОРЯС Сборник Отделения русского языка и словесности.
СПб ИИ РАН Санкт-Петербургский институт истории Российской академии наук.
СПбФ АРАН Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук.
ССКФ Сборник статей по классической филологии.
СТ Анненский Иннокентий. Стихотворения и трагедии / Вступ. статья, сост., подгот. текста и прим. А. В. Федорова. Л.: Советский писатель, 1990. (Библиотека поэта. Большая серия).
УК Ученый комитет.
Федоров Федоров А. В. Иннокентий Анненский: Личность и творчество. Л.: Художественная литература; Ленинградское отделение, 1984.
ФО Филологическое обозрение.
ЦГАЛИ СПб Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга.
ЦГИА СПб Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга.
ЦИАМ Центральный исторический архив Москвы.
Эдельман Письма И. Ф. Анненского из Италии / Публикация М. Г. Эдельман // Встречи с прошлым: Сборник материалов Российского государственного архива литературы и искусства / Ред.-сост. С. В. Шумихин. М.: Русская книга, 1996. Вып. 8. С. 21-47.
1. И. И. Срезневскому
Санкт-Петербург, 10.06.1879
Многоуважаемый Измаил Иванович!
Согласно нашему уговору я думал сегодня, т<о> е<сть> в воскресенье перебраться к Вам1, но я не могу так сделать и должен просить Вас продлить мне срок до четверга. Дело в том, что я думал, что брат2 мой пробудет здесь только до воскресенья, а он останется вероятно еще на несколько дней; и так как он уезжает, вероятно, в очень далекие страны и на неопределенно долгое время3, то мне грустно было бы не провести с ним последние дни.
Я чувствую, как виноват перед Вами, как неаккуратен, но грустная история, которая меня задерживает в Петербурге, и семейные осложнения, ею вызываемые, до некоторой степени, надеюсь, оправдают меня в Ваших глазах, когда я Вам расскажу об них при свидании.
Если же Вам, Измаил Иванович, неудобно, чтобы я переезжал к Вам с четверга, то я бы покорнейше просил Вас известить меня письменно по следующему адресу:
На Выборгской стороне, по Сердобольской улице, дача No 25. Не получив Вашего письма, я в четверг, полагаясь на Ваше согласие, перевезу вещи.
Примите, Измаил Иванович, уверение в моем совершенном почтении и искренней преданности
Вашего покорнейшего слуги
И. Анненск<ого>
10 Июня
Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. И. Срезневского (СПбФ АРАН. Ф. 216. Оп. 5. No 27. Л. 5-6об.).
Впервые на наличие в архиве Срезневского писем Анненского указывалось в следующей публикации: Архив Академии Наук СССР: Обозрение архивных материалов / АН СССР; Под ред. Г. А. Князева и Л. Б. Модзалевского. М.; Л.: Изд-во Академии Наук СССР, 1946. Т. II. С. 146. (Труды Архива; Вып. 5). Ответных писем Срезневского в архиве Анненского не обнаружено.
Срезневский Измаил Иванович (1812-1880) -- филолог, этнограф, славяновед, палеограф, член ИАН (с 1854 г.). Срезневский был деканом историко-филологического факультета в бытность Анненского студентом, при этом он был одним из наиболее близких Анненскому преподавателей и научных руководителей.
Именно в архиве ученого (СПбФ АРАН. Ф. 216. Оп. 3) сохранились студенческие языковедческие работы Анненского "Очерк фонетических особенностей Северно-русского языка (по сборнику Онежских былин, составленному А. Ф. Гильфердингом)" (No 388. Л. 1-41об.), "Сравнение древнерусского и церковнославянского языка по чертам сходным и отличным" (No 532. Л. 1-Зоб.), "О сравнительном языкознании" (No 969. Л. 1-6об.), одна из которых была экспонирована на юбилейной выставке (см.: Описание выставки в память столетия со дня рождения И. И. Срезневского // Памяти Измаила Ивановича Срезневского. Пг.: Тип. ИАН, 1916. Кн. 1. С. 325).
Впоследствии Анненский неоднократно публично обозначал свой пиетет по отношению к учителю и по мере возможностей способствовал популяризации и продвижению его трудов в учебно-педагогической среде. Так, например, 4 октября 1899 г. в заседании ООУК Анненский прочитал доклады о книгах Срезневского "Мысли об истории русского языка и других славянских наречий" (СПб., 1887) и "Об изучении родного языка и особенно в детском возрасте" (СПб., 1899) (см.: РГИА. Ф. 734. Оп. 3. No 87. Л. 361-361об., 364об.-365об.). Рецензия на последнее издание, содержавшая высокие оценки его научных и педагогических достоинств, была опубликована (ЖМНП. 1901. Ч. CCCXXXIII. Февраль. Паг. 3. С. 27-29. Без подписи) и впоследствии перепечатывалась (см.: Соллогуб Б. и Симоновский В. Указатель лучших, по отзывам печати, учебников, наглядных учебных пособий и методических руководств на русском и украинском языках. СПб.: Издание т-ва "Общественная Польза", 1910. С. 65-66).
1 В течение "служебного" года Срезневский жил в С.-Петербурге в доме, принадлежавшем университету, по следующему адресу: Васильевский остров, Биржевая линия, д. 8, кв. 1.
Здесь речь, вероятно, идет о переезде на дачу Срезневского в Парголове (см. прим. 1 к тексту 2), связанном с тем, что Анненский был репетитором младшего сына Срезневского (см. прим. 4 к тексту 2).
2 Анненский Николай Федорович (1843-1912) -- статистик, публицист, журналист, общественный деятель, близкий к народническим кругам, сотрудник "Отечественных записок" и "Русского богатства", в начале XX в.-- один из лидеров народных социалистов (краткое изложение его жизненного и литературно-общественного пути представлено в следующей работе: Петрова М. Г. Анненский Николай Федорович // РП. Т. 1. С. 88-89. См. также: ЛТ. С. 61, 116-117).
Об отношениях братьев Анненских в 60-70-е гг. см.: Анненская. 1913. No 1. С. 73-74; Орлов. РЛ. С. 171-174. Не однажды сам И. Ф. Анненский признавался, что именно старшему брату и его жене, принадлежавшим к поколению 1860-х гг., он был "всецело" и "прежде всего" обязан своим "развитием" и ""интеллигентным" бытием" (см.: КО. С. 495; Венгеров. Т. VI. С. 341). При этом хочется заметить, что влияние старшего брата не ограничивалось воздействием на общественно-политическую и этическую позицию младшего. А. Н. Анненская вспоминала, что ее богато одаренный муж, человек глубокой и разносторонней образованности (он получил два университетских свидетельства: по юридическому факультету С.-Петербургского университета (А. В. Орловым была выявлена представленная Н. Ф. Анненским 28 мая 1868 г. в юридическую испытательную комиссию этого университета диссертация на соискание степени кандидата права, посвященная одной из проблем финансового права и озаглавленная "О формальной стороне современной русской финансовой системы, сравнительно с порядком, принятым в этом отношении в государствах Западной Европы": ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. И. No 445.51 л.) и по историко-филологическому факультету киевского Университета Св. Владимира), был страстным любителем музыки, "читал à livre ouvert латинских историков и поэтов, а также греческих драматургов" (Анненская. 1913. No 1. С. 59). Думается, и эти стороны духовно-интеллектуального облика Н. Ф. Анненского, и "литераторские традиции", связанные с семьей старшего брата, несомненно, оказали не менее серьезное влияние на развитие И. Ф. Анненского.
Отношения между братьями были тесными на протяжении всей жизни, о чем свидетельствуют и отдельные письма Анненского к другим адресатам (см., в частности, тексты 101 и 195). О "горячей братской любви" говорила, характеризуя их отношения, и Т. А. Богданович (см.: ЛТ. С. 79, 83). Впрочем, она же акцентировала внимание на том, что Н. Ф. и А. Н. Анненским была "не только чужда, но даже враждебна -- самое дорогое для него <И. Ф. Анненского.-- А. Ч.> -- его поэзия" (ЛТ. С. 83). См. также суждения Варнеке (ЛТ. С. 74).
3 Фразы, напоминающие эзоповский, "рабий" язык русской литературы XIX в., связаны с тем, что старший брат только что был выпущен под залог из-под ареста, связанного с покушением на Александра II: "В 1879 году произошел второй арест Анненского во время повальных обысков, арестов и всевозможных репрессий, вызванных покушением Соловьева. Длился он со 2 апреля до конца мая..." (Короленко Вл. О Николае Федоровиче Анненском // Русское богатство. 1912. No 8. Паг. 1. С. V-VI). А. Н. Анненская, рассказывая о пребывании мужа в предварительном заключении и о его освобождении из-под стражи на период следствия, говорила о том, что "начиналось лето, стояла жаркая погода" (Анненская. 1913. No 1. С. 80).
Перспектива высылки Н. Ф. Анненского по причине его политической "неблагонадежности" была, впрочем, очевидной и для членов семьи, и для самого подследственного: "Мы мало надеялись на благоприятный исход его <дела. -- А. Ч.> и заранее придумывали, в который из захолустных северных городков нам придется отправиться. Николай совершенно бодро смотрел на предстоявшую перемену жизни. Он уверял, что в ссылке будет много писать, выдумал себе даже комичный псевдоним, -- Вытурист, от слова турить, выгонять, -- под которым обещал прославиться.
Оказалось, что наши приготовления были преждевременны: в начале осени дело кончилось характерным постановлением: "ожидать поступков", и мы продолжали прежнюю жизнь в Петербурге" (Анненская. 1913. No 1. С. 80-81). Высылка административным порядком (без суда и следствия) старшего брата И. Ф. Анненского состоялась уже после очередного ареста в феврале 1880 г.: в марте того же года он был отправлен в Вышневолоцкую пересыльную тюрьму, а в мае -- в ссылку в Тобольскую губернию, в г. Тара. Впрочем, уже на рубеже 1880 и 1881 гг. Н. Ф. Анненский получил разрешение вернуться в европейскую часть России, правда, при этом из потенциальных мест проживания для него были исключены С.-Петербургская, Московская и Таврическая губернии.
Следует заметить, что впервые Н. Ф. Анненский, в ту пору служащий центрального аппарата Государственного Контроля, подвергался полицейским репрессиям еще на рубеже 1860-70-х гг.: в ночь на 1 декабря 1869 г. он был арестован за связь со своим двоюродным братом, революционером-народником Петром Никитичем Ткачевым, и три месяца находился в заключении в крепости.
В 1871 г. Н. Ф. Анненский как "один из самых близких к Ткачеву людей", по словам адвоката последнего, В. Д. Спасовича, допрашивался в качестве свидетеля защиты на процессе "нечаевцев" по делу П. Н. Ткачева (см.: Судебные известия: Заседание С.-Петербургской Судебной палаты, 6-го и 7-го июля 1871 г., по делу о заговоре, составленном с целию ниспровержения существующего порядка управления в России // Правительственный вестник. 1871. No 161. 8 (20) июля. С. 3-4; Судебные известия: Заседание С.-Петербургской Судебной палаты, 12-го и 13-го июля 1871 г., по делу о заговоре, составленном с целию ниспровержения существующего порядка управления в России // Правительственный вестник. 1871. No 167. 15 (27) июля. С. 3).
2. Над. В. Хмара-Барщевской
Парголово, конец июня 1879
Милая моя Динуша! Сегодня вернулся в Парголово1 с Черной Речки2 и получил твое письмо с поручением. Завтра по окончании урока я еду в город, чтобы его исполнить. Мне невыносимо грустно читать твое письмо в ответ на мои, которые не могли не дышать тою любовью к тебе, которою полно все мое существо. Мне больно упрекать тебя за это, потому что я так верю в глубину и силу твоего чувства, что смогу отличить истинное от задорной шелухи. Но тем не менее это грустно. Грустно мне как-то по-детски безотчетно. Грустно и, пожалуй, потому, что я вижу, как ты не доверяешь мне, как ты можешь уж, наверно, под чьим-нибудь влиянием вообразить, что я хоть на секунду, хоть в каком-нибудь отношении, где-нибудь, в ком-нибудь могу найти замену тебе. Грустно...
Мне грустно, потому что ты не веришь мне --
Мне грустно, потому что нет тебя со мною
И потому что с этой суетою
Я не могу забыться, как во сне.
Забыться, чтоб не знать, что есть на свете время,
Забыться для того, чтобы не вспоминать,
Пока разлуки тягостное бремя Спадет...
И вместе будем мы опять.
И припаду я в сладком упоенье
К тебе на грудь изнывшую твою
И все свои тяжелые мгновенья
Перед тобой в слезах я изолью...
Прости, Дина, ей Богу не хотел утруждать тебя этим Шаблоном 3: так как-то вылилось даже не гладко; я в таком виде никогда в жизни стихотворений не оставлял, и то же самое стихотворение я мог сделать гораздо лучше. Надо тебе сказать, переходя к прозе, что я вот уже второй раз отлучался из Парголова: ученик мой4 жил в городе, где он вместе с братьями и сестрами убирал книги, и я там его учил, но время, свободное от уроков, конечно, проводил или на даче, или у брата5, хотя все эти переходы и переезды занимают столько времени, на них уходят последние деньги, да и неудобно быть между небом и землей. Общество барышень (в городе была одна старшая) я, кажется, подробно тебе описал. Ничего общего у нас не может быть, кроме какой-нибудь увертюры или стихотворения6, да и то я как-то не могу высказываться перед людьми, от которых отделяет целая пропасть убеждений и симпатий, тем более что во мне нет развивательских тенденций, да и не особенно они для этого богатый матерьял. Это девицы, может быть, прекрасные, но вся жизнь их состоит из хозяйственных забот, да различных украшений в роде занятий музыкой, провансальской поэзией, живописью, фотографией.
Из гостей у них почти никого не бывает. Прогулки мы почти не предпринимаем, то есть однажды ездили кататься верхом: два старших брата, я с учеником и две барышни, два раза гуляли по парку всем кагалом. Кажется немного и нечего <...>
Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 277. Л. 29-30об.).
Публикуемый фрагмент -- единственное сохранившееся в архиве И. Ф. Анненского документальное свидетельство наличия эпистолярного общения между ним и его будущей женой. Автограф содержит помету, принадлежащую перу Н. В. Анненской: "Девятое письмо".
Нужно констатировать, что их переписка сохранилась, видимо, в минимальном объеме: не удалось разыскать ни одного письма Н. В. Анненской к мужу, да и из писем Анненского, за исключением двух писем (публикуемого и от 8.06.1909 (см. текст 195)), сохранились лишь имеющие отношение к его итальянской поездке 1890 г. (см. тексты 14, 15, 17-24, 26, 27).
Предполагаемая датировка письма основана на содержании письма и реалиях, упоминаемых в нем, а также на очевидной соотнесенности с сохранившимся в архиве Анненского фрагментом его дневника, воспроизведенном в прим. 4.
Анненская (урожд. Сливицкая, в первом браке Борщевская, еще при жизни мужа ставшая именовать себя сначала Хмара-Борщевской, а впоследствии Хмара-Барщевской (см. ее письмо к H. H. Новикову от 8 января 1867 г.: РО РНБ. Ф. 523. No 949)) Надежда (Дина) Валентиновна (1841-1917) -- дочь отставного генерал-майора, небогатая помещица, жена Анненского с 23 сентября 1879 г.
Первый ее муж, родившийся в маленьком имении (с. Почипово) в Духовщинском уезде Смоленской губернии, представитель незнатного рода обрусевших польских шляхтичей, малозаметный чиновник Борщевский Петр Петрович (1833-1867) умер, состоя на службе в качестве губернского секретаря, председателя Пружанского уездного мирового съезда Гродненской губернии (см. о нем подробнее: РГИА. Ф. 1343. Оп. 17. No 5682).
Нужно особо оговорить, что признать документально установленными факты биографии жены И. Ф. Анненского позволяет фундаментальное генеалогическое исследование А. В. Орлова, которое он так и не успел опубликовать. Благодаря именно его архивным и библиотечным разысканиям установлены, в частности, добрачная ее фамилия и год рождения, биографические сведения о ее родителях, первом муже и детях от первого брака и многие другие биографические данные. Некоторые фрагменты этого исследования считаю необходимым и возможным ввести в научный оборот, каждый раз делая на его работы ссылку:
"Прожив в первом браке около четырех лет и родив своему первому мужу двоих сыновей, Дина Валентиновна овдовела 1 декабря 1867 г., когда ей было 26 лет отроду, а ее сыновьям: Платону -- 4 года, Эммануилу -- 2 года. Смерть Петра Петровича Борщевского -- первого ее мужа, которого она горячо любила, явилась для Дины Валентиновны тяжелым ударом судьбы. Мы имеем нарративные сведения о бытовавшем у ее потомков семейном предании, что она не хотела верить в смерть первого своего мужа и, потеряв рассудок от горестной внезапной утраты, несколько раз вскрывала его гроб, пока церковные власти не запретили ей этого. Оправившись от этого временного психического расстройства, Дина Валентиновна, ставшая опекуншей своих малолетних сыновей, занялась в 1868 году разделом наследства умершего Петра Петровича Борщевского, а в 1869 году -- оформлением документов о дворянстве для своих сыновей, чтобы закрепить за ними права на отцовское наследство. Вдовствовать ей пришлось долгих 12 лет, занимаясь воспитанием своих детей" (Орлов. I. Л. 89).
Тот же А. В. Орлов обнаружил документы, проливающие свет на причины и обстоятельства знакомства И. Ф. Анненского со своей будущей женой: "Первоначальное их знакомство произошло, если верить сведениям, сообщаемым Валентином Кривичем, при посредстве дальнего родственника Дины Валентиновны К<онстантина> П<латоновича> Энгельгардта -- ее земляка по Вельскому уезду Смоленской губернии, университетского сверстника И. Ф. Анненского. (Впоследствии статский советник К. П. Энгельгардт значился на 1904 год земским начальником 2-го участка указанного уезда,-- А. О.) Сыновьям Дины Валентиновны -- Платону и Эммануилу, учившимся с 1874 года в С.-Петербургской 6-й гимназии, предстояло осенью 1877 года перейти в III класс, а они были "троечниками". Слабые их успехи в усвоении предметов гимназического курса были известны их матери и очень ее заботили, а потому она решила нанять для своих сыновей на время летних каникул репетитора. Жила она зимой в Петербурге, а на лето уезжала с сыновьями в имение своей матери "генеральши" Александры Вениаминовны Сливицкой (урожденной Броневской) -- сельцо Сливицкое Будинской волости Вельского уезда Смоленской губернии. Вероятно, где-то весной 1877 года она и попросила К. П. Энгельгардта подыскать и представить ей подходящего репетитора из числа знакомых ему студентов С.-Петербургского университета. Видимо, в Петербурге же К. П. Энгельгардт представил ей студента 2-го курса историко-филологического факультета И. Ф. Анненского, нуждавшегося в заработке. Соответствующая договоренность между И. Ф. Анненским и его нанимательницей состоялась: он получил от нее приглашение приехать к ней в смоленское имение на лето для занятий с ее сыновьями.
Имея такое приглашение, студент 2-го курса историко-филологического факультета Иннокентий Анненский обратился к Инспектору С.-Петербургского университета с прошением о выдаче ему "отпускного билета для проезда и проживания на летнее время в Вельском уезде Смоленской губернии" (Студенческое личное дело И. Ф. Анненского: ЛГИА <ныне ЦГИА СПб.- А. Ч.>, ф. 14, оп. 3, д. 18333, л. 10. Автограф). Прошение это подателем не датировано, но на полях его слева имеется канцелярская помета, надписанная наискось: "1900 Билет выдан 8 июня 1877 г. No 2103 по 16 августа 77 г.". Вслед за прошением вшит в дело и подлинный Отпускной билет за No 2103 от 8 июня 1877 года, который И. Ф. Анненский вернул инспектору университета по возвращении в Петербург. Этот использованный билет перечеркнут. На обороте означенного Отпускного билета студента Иннокентия Анненского стоит надпись следующего содержания: "Билет сей в Вельском уездном полицейском управлении явлен и в книгу под No 20 записан июня 21 дня 1877 года.
Помощник исправника Якубон... (неразборчиво)" (там же, лл. 11 и 11об.)" (Орлов. I. Л. 85-86).
Нельзя не отметить, что образ жены Анненского в мемуарной и биографической литературе был несколько мифологизирован и наделен весьма противоречивыми чертами, неоднозначность оценок присуща и свидетельствам о характере их семейных отношений. Нужно заметить, впрочем, что воспоминания эти, записанные через значительный временной промежуток и посвященные преимущественно эпохе рубежа веков, когда серьезная разница в возрасте супругов ощущалась наиболее ярко, не столько отражают реальные факты, сколько основаны на слухах и являются выражением симпатии и антипатии мемуариста, давая и массу поводов для кривотолков. Важно учитывать при этом, что и приводимые оценки, и самый характер осмысления конкретной жизненной ситуации напрямую связаны с тем, насколько отстраненно смотрел тот или иной мемуарист на эту не самую обычную семейную пару.
Из насыщенного большим числом неточностей мемуарного повествования племянницы Анненского Т. А. Богданович, в значительной степени основанном на семейном "предании" о нем, явствует, что "в 23 года он страстно влюбился в мать двух своих учеников, бывших немногим моложе своего учителя. Хотя невесте было в то время 46 лет, но она была исключительная красавица, и юноша совершенно потерял голову. Сразу же он и женился на ней, взяв на себя заботу о большой семье, привыкшей к обеспеченной, почти богатой жизни, и считал предметом своего честолюбия, чтобы жена и ее дети ни в чем не ощутили разницы с прежней жизнью" (ЛТ. С. 80). Ср. с современным беллетристическим трюизмом: "В 1879-м, двадцати четырех лет, сдав последний университетский экзамен, тотчас женился (на вдове с двумя детьми, чуть ли не сорокалетней; сентиментальный такой сюжет, провинциальный: помещица и репетитор-студент на летних вакациях; ночной сад, сирени, соловьи, все такое)..." (Лурье Самуил. Дом на дне пруда: О хозяине кипарисового ларца, в котором прошлый век нашел свое фамильное серебро // Первое сентября. 2001. No 16 (998). 3 марта. С. 5; Лурье Самуил. Русалка в сюртуке // Знамя. 2002. No 5. С. 131). См. также текст 6.
Б. В. Варнеке в своих позднейших мемуарах давал волю сарказму, рисуя (не лишенные доли фантазии) картины семейной жизни Анненского: "Чуть не студентом И. Ф. женился на вдове, матери своего товарища по университету, увлеченный ее красотой, о которой догадываться можно было по тем молодым ее портретам, какие висели у него в кабинете. Теперь это была дряхлая, высохшая старуха, по крайней мере на 25 лет старше своего цветущего мужа. В бессильной борьбе с годами она жутко мазалась и одевалась в платья розового цвета, которые надо было преспокойно уступить своим внучкам. Знатная смоленская дворянка, где у нее оставались еще какие-то владения, она была замужем первым браком за каким-то не то губернатором, не то предводителем дворянства, и вот к этому кругу она целиком и принадлежала и по своему облику, и по своим вкусам, вероятно чувствуя себя очень дико среди тех ученых и педагогов, в среду которых поставил ее брак с И. Ф. <...>
Им служили лакеи в дворцовых ливреях, и это, вероятно, хоть немножко мирило ее дворянское сердце с скромной долей жены педагога. От былого богатства при очень широкой жизни остались уже одни крохи, и И. Ф. часто вздыхал, жалуясь на досадную неуступчивость директоров Дворянского банка, к которым прибегала Дина Валентиновна каждую весну, когда они мечтали прокатиться в Париж или Венецию. Вот отсюда-то, вероятно, и пришла у И. Ф. страсть рядиться в платье парижских кавалеров времен молодости его супруги, и вместе с галстухами à la Морни из Парижа же проникло к нему и увлеченье Леконт де Лилем и Рембо. <...>
Портила все впечатление от этих обедов сама хозяйка. Ради торжественного случая она красилась сугубо и одевалась в такие розовые платья, какие ей следовало бы перестать носить по крайней мере на сорок лет раньше. Не все гости умели скрыть свое настроение при виде такой потешной супруги, и, вероятно, И. Ф., как чуткий человек, замечал то глупое положение, в какое она его ставила. И вот однажды в разгар обеда, заметив, что он сидит угрюмо, она своей подпрыгивающей походкой двинулась к нему через всю столовую с противоположного конца стола и, подойдя к нему, нежно сказала:
-- Кенечка! Что ты сидишь грустный? Раскрой ротик, я дам тебе апельсинку!
И с этими словами, гладя рукой по напомаженной голове супруга, действительно положила ему в рот дольку апельсина. <...>
И. Ф. ничего не сказал, покорно проглотил апельсин, но по глазам его видно было, что он с удовольствием растерзал бы ее в эту минуту на части: такая ласка была бы очень мила, если бы была направлена нежной бабушкой на маленького внучка, но когда расписанная как маска старуха так публично ласкала своего супруга, это становилось и смешно и противно" (ЛТ. С. 73-74).
О. С. Бегичева, племянница невестки Анненской, в своем комментарии к письмам Анненского к своей матери, Н. П. Бегичевой, отмечала: "Тяжелая домашняя жизнь была у Ин. Анненского. Его жена не понимала его творчества. В прошлом красивая женщина, в годы 1906-1909 уже старуха. Она мучительно цеплялась за Анненск<ого>, видя в нем главным образом источник материального благополучия. Жила она выше тех средств, которые были <...>" (впервые опубликовано: ЛТ. С. 128). Ср. с оценкой Чуковского: "Я познакомился с его женой, сидевшей в инвалидном кресле. Она была гораздо старше его и держалась с ним надменно. Чувствовалось, что она смотрит на мужа свысока и что он при всей своей светскости все же не может скрыть свою застарелую отчужденность от нее" ([Чуковский К. И.] "Я почувствовал такую горькую вину перед ним...": (Смутные воспоминания об Иннокентии Анненском) / Вступ. заметка, публ. и коммент. И. Подольской // Вопросы литературы. 1979. No 8. С. 304). М. А. Кузмин так передал впечатления от своего воскресного визита к Анненским 9 августа 1909 г.: "Дама тонна, былая красавица, сидела с вышиваньем" (Кузмин М. Дневник 1908-1915 / Предисл., подг. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, [2005]. С. 158). С этими оценками перекликается суждение, высказанное редактором "Аполлона": "Семейная жизнь Анненского осталась для меня загадкой. Жена его, рожденная Хмара-Барщевская, была совсем странной фигурой. Казалась гораздо старше его, набеленная, жуткая, призрачная, в парике, с наклеенными бровями; раз за чайным столом смотрю -- одна бровь поползла кверху, и все бледное лицо ее с горбатым носом и вялым опущенным ртом перекосилось. При чужих она всегда молчала; Анненский никогда не говорил с ней. Какую роль сыграла она в его жизни? Почему именно ей суждено было сделаться матерью его сына Валентина?" (Маковский Сергей. Портреты современников: Портреты современников; На Парнасе "Серебряного века"; Художественная критика; Стихи / Сост., подгот. текста и коммент. Е. Г. Домогацкой, Ю. Н. Симоненко. М.: Аграф, 2000. С. 144). Записанное Ю. П. Иваском высказывание Г. В. Адамовича о жене Анненского, "у которой отваливались искусственные брови" (цит. по: Проект "Акмеизм" / Вступ. статья, подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова // Новое литературное обозрение. 2002. No 58. С. 164), думается, связано именно с подобными устными оценками Маковского. См. также отзыв о ней, восходящий, очевидно, к оценкам О. П. Хмара-Барщевской, у старшего сына которой мемуарист был репетитором: "...была почти враждебна музам и не понимала мужа, не обретшего еще настоящей славы" (Оцуп Николай. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с франц. Луи Аллена при участии Сергея Носова. СПб.: Изд-во "Logos", 1995. С. 34. (Судьбы. Оценки. Воспоминания)).
В опубликованном письме О. А. Федотовой, дочери законоучителя Царскосельской мужской гимназии, к своему брату Вс. А. Рождественскому находим куда более сдержанные оценки: "Дину Валентиновну (жену И. Ф.) я знала лучше и ближе. Она часто приходила к нам, и за чайным столом мы вели общий разговор. Я уже была в последних классах гимназии. Моим "гостям" я описала ее наружность, и довольно подробно, т<ак> к<ак> вид у нее был не совсем обычный: очень старая, вся реставрированная, но со следами бывшей красоты. Она с большим уважением относилась к мужу, говорила, что "Кеня" гениальный человек, что много пишет, но его литературные труды нельзя печатать, т<ак> к<ак> они нашей эпохе непонятны, что он, "Кеня", живет "целым веком" вперед" (ЛТ. С. 78).
И даже в словах изначально негативно настроенной по отношению к своей тете Т. А. Богданович ("Единственно, кто мне мало нравился и сильно смущал, это моя тетушка, хоть она и приняла меня очень ласково. В ней я чувствовала что-то чуждое, и мне казалось, что она старается придать жизни семьи иной, не свойственный Анненским тон" (ЛТ. С. 80)) можно обнаружить и понимание ситуации, и признание определенных достоинств супруги Анненского: "Мне казалось, что он слишком подчинился своей красавице-жене и многое в своей жизни устроил в угоду ей, не так, как мне нравилось. Мне не приходило в голову, насколько это для него неважно. Я не понимала, что живет он совсем другим и даже не замечает окружающей обстановки, не понимала, что для него просто немыслимо тратить силы на борьбу с женой и гораздо проще принять ее, как внешний, ни к чему не обязывающий факт, сохраняя неприкосновенной свою внутреннюю свободу" (Богданович Т. А. Повесть моей жизни // НИОР РГБ. Ф. 218. No 383. Л. 118-119).
Совершенно иными красками рисуется образ жены Анненского в воспоминаниях В. С. Срезневской: "Это была когда-то прекрасная, слывшая красавицей светская женщина -- много старше своего мужа <...>, на всю жизнь сделавшаяся нежным и преданным другом поэта, его garde-malade, секретарем и хранителем "кипарисового ларца". Высокая и очень тонкая, чуть-чуть склоняющаяся, чрезвычайно элегантная под густой вуалью -- она приезжала к нам и непременно хотела видеть меня и сестер, -- и нежно протягивала худую и тонкую руку и притягивала меня, целуя в лоб. И какой-то еле уловимый запах незнакомых духов, и тихий мелодичный голос с аристократическими интонациями -- все нравилось мне в ней и надолго оставалось в памяти" (ЛТ. С. 128).
Ср. с записью В. С. Срезневской на экземпляре книги И. Ф. Анненского "Тихие песни" (Пг.: Картонный домик, 1923), на которую мне любезно указал Р. Д. Тименчик: "Дину Валентиновну я помню уже седой, с очень набеленным тонким продолговатым лицом, накрашенными губами и в бледно-зеленом ("фисташковом") весеннем костюме с белыми перчатками выше локтя. Руки у нее были очень худые, почти старческие, походка подпрыгивающая на каждом шаге, волосы гладко зачесаны под бледно-изумрудный с белым кружевом "ток". <...> В руках лорнет и сумочка, шитая стеклярусом. От нее пахло не похожими на мамины духами (мама душилась violette regia), более острыми и пряными, мне очень понравившимися. Говорила тихо, медленно, чуть-чуть в нос, голову часто держала грациозно набок. Вообще, несмотря на то, что тогда считалось "ужасно гримируется", она очень мне понравилась. Была ласково-нежна со мной и сидела довольно долго с мамой вдвоем. Была еще раз вечером в синем шелковом платье и черной с полями плоской шляпке под черной "с мушками" вуалью, опять сидела с мамой, и вызывали меня. Я не хотела читать стихи, меня отпустили. Пила чай с мамой в гостиной, доставали чай и варенье. Звали к подъезду извозчика, и мама, проводив ее в прихожую, вернувшись, сказала <...>: "у нас одна судьба" -- и вздохнула. Больше я Д. В. не видела <...>".
См. также сводку других свидетельств о Н. В. Анненской: Федоров. С. 64-66.
Во всяком случае, несмотря на всю эту разноголосицу, не вызывает сомнений, что отношения супругов, переживавшие на протяжении тридцатилетней их "безразлучной", по словам сына, жизни различные времена, оставались по-своему теплыми и близкими до последних дней Анненского, и приглаженным, по общему мнению, воспоминаниям сына (см.: ВК. С. 224-225) в этой части можно верить.
Эмоциональное же состояние Анненского периода его любовных страданий и "уверений" (1878-1879 гг.), отразившееся в публикуемом письме, ярко характеризует и его недавно опубликованный (ИФА. П. С. 146-147) недатированный стихотворный цикл:
Noctumo
(Посвящено Н. В. Хмара-Барщевской)
I
Не в силах я заснуть... Мне душно...
Лежу усталый и больной...
О, если б вдруг толпой воздушной
Спустились грезы надо мной.
Ночь, ночь, пошли мне сновиденья,
Отдай мне небо и цветы,
Страны волшебной трепетанья,
Мои мечты... мои мечты.
Нет песен... Улетели грезы.
О, ночь мне их не возвратит.
Сна нет... Мне страшно... Душат слезы,
И бьется сердце и дрожит...
II
Мне снился сон прекрасный:
Мне снилось -- надо мной --
Сияет небо ясной
Лазурной пеленой.
Мне снилось, что в сиянье
И рощи, и поля...
Мне снилось, что страданье
Далеко от меня...
Мне снилось -- ты со мною,
И плакал я во сне,
И жаркою струею
Текла слеза по мне.
Мне снилось: ты ласкала
С улыбкою меня
И нежные шептала
Мне на ухо слова...
Во сне хотел я страстно,
Чтоб вечно надо мной
Склонялся образ ясный,
Звучал мне голос твой...
Проснулся... Где же грезы?...
Не слышу речь твою;
И страх, укоры, слезы
Теснятся в грудь мою...
Чернеет ночь немая
Сквозь мерзлое стекло,
И ветер, завывая,
Стучит ко мне в окно.
Исчез твой образ милый,
И ласки, и цветы,
И душная могила
Встает из темноты.
Вероятно, к этому же времени можно отнести и сохранившееся в архиве стихотворение Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 59. Л. 10), впервые публикуемое в настоящем издании:
Суди меня как хочешь строго --
Душа моя тебе верна:
Надежд в ней даже слишком много,
Но Дина в ней всегда одна.
1 Парголово в конце XIX в. (с середины 70-х гг., когда значительная часть парголовских земель графов Шуваловых была выкуплена товариществом на паях, которое разбило имение на участки, настроило дач, а многие участки сдало в аренду для постройки собственных дач) -- дачное место (не самое модное и аристократическое) в 16 км от С.-Петербурга по Финляндской железной дороге, ныне посёлок, административно относящийся к Выборгскому району С.-Петербурга.
2 Вероятно, речь идет об упомянутой в письме к И. И. Срезневскому (текст 1) даче по Сердобольской ул., находящейся в районе Черной речки. Не исключено, впрочем, что имеется в виду другой адрес: "в 1877-1878 годах пребывание студента Иннокентия Анненского во время летних каникул на дачных квартирах по Головинской улице (ныне Лисичанская ул.), в прилежащем к Лесному 2-м участке Выборгской части Петербурга, зарегистрировано штампами полицейской прописки на ежегодных "Свидетельствах", удостоверяющих личность студента и право его проживания в Петербурге" (Орлов. РЛ. С. 174).
3 Ср. со стихотворением М. Ю. Лермонтова 1840 г. "Отчего" ("Мне грустно, потому что я тебя люблю...").
4 Учеником Анненского был восьмой, младший ребенок Срезневского Всеволод Измаилович Срезневский (1867-1936), впоследствии окончивший юридический факультет С.-Петербургского университета, но получивший известность как библиотечный деятель, библиограф, филолог, археограф, с 1906 г. член-корреспондент ИАН.
Говоря о его сестрах, Анненский имел в виду Срезневских Ольгу Измаиловну (1845-1930), Людмилу Измаиловну (1852-1937), Надежду Измаиловну (1854-1935) и Веру Измаиловну (1861-1934).
Старшими его братьями были Владимир Измаилович (1848--1920), Вячеслав Измаилович (1849-1930) и Борис Измаилович (1857-1934) Срезневские, каждый из которых также оставил заметный след в истории отечественной культуры, науки и образования.
Вполне определенно констатировать, в какой именно семье репетиторствовал Анненский, позволяет уже упоминавшийся фрагмент дневника (архивное наименование "Автограф юношеского дневника", впервые процитирован в статье И. И. Подольской "Иннокентий Анненский -- критик" (КО. С. 532)), в котором отразились и любовные переживания Анненского, и его воспоминания о лете 1877 г., проведенном в Сливицком, и народническая "интеллектуальная родословная" Анненского, и обстоятельства парголовской жизни летом 1879 г.
Очевидно, именно содержательное пересечение с публикуемым письмом и обусловило то, что отрывок дневника был сохранен (цит. по: РГАЛИ. Ф. 6. No 268. Л. 1-4):
<...> пройтись, причем я солидно держался в арриергарде и беседовал с О<льгой> И<змайловной>. Вернувшись<,> мы с Б<орисом> И<змайловичем> и моим учеником пошли еще на кладбище.
21 Июня
Весь день я провел в Парголове. Господи<,> сколь еще таких дней, покуда не увидимся?.. Уроки Всеволоду мне интересны<,> потому что его интересует то<,> что я ему говорю<,> и я чувствую<,> что не стеснен ни временем, ни программой. Еще мне нравится, что И<змаил> И<ванович> не мешается в занятия, предоставляя мне полную свободу. За первым уроком (до завтрака)<,> когда мы заняты греческим языком<,> неизменно присутствует Н<адежда> И<змайловна> за своим столиком, рисуя; очевидно<,> она хочет несколько пользоваться уроками, по крайней мере однажды она мне сказала, что давно уже не занималась этим языком и жалеет об этом. Кстати сказать о барышнях: они все очень простенькие; старшая мне кажется всех умнее и хитрее; младшая всех добрее и наиболее дружна с братом. Со мною их отношения сразу установились и<,> полагаю, никогда не изменятся: условная простота, без тени фамильярности, вежливость и... полное отсутствие общих интересов кроме самых элементарных.
Под конец 2-го урока приехал старший брат, секретарь Географ<ического> Общества, и начались толки о поездке верхом. Часов около 7 собрались ехать в 6 две барышни (средних)<,> В<ладимир> И<змайлович>, Б<орис> И<змайлович>, мой ученик и я. Мы проехали до 22 верст (взад и вперед) в деревню Дыбун, где напились молока. Местность в окрестности довольно жалкая, хотя все-таки природа<,> среди к<ото>рой я уже давно не бывал<,> меня несколько освежила. Вспомнилось<,> как в третьем году я ехал с высокой стройной амазонкой, которую я<,> мне кажется<,> и тогда любил... Вообще<,> мне вспомнилось Сливицкое<,> и так живо<,> так ясно отпечатлелся в моей душе чудный мой Котя<,> и так захотелось обнять ее крошку славненького мальчика. Коток мой маленький. Думаешь ли ты обо мне?
22 Июня
Ноги сегодня болят ужасно. Поездил вчера в летних панталонах и натер себе ноги, чуть ли не до крови об эти поганые чухонские седла. Утро прошло<,> как и остальные утра. Уроки и игры.
Вот и обед, чай... Затем я отправился в город с В<ладимиром> И<змайловичем>. Всю дорогу мы беседовали: сначала об уроках<,> которые он давал прежде<,> и о затруднениях<,> которые испытывает магистрант в педагогич<еской> карьере. Затем разговор перешел на народное образование, на нужды России. Наряду с мыслями здравыми, насчет неудовлетворительности нашего Мини<стерства> Нар<одного> Просв<ещения> (впрочем<,> это обусловливалось тем, что ему там не повезло)<,> встречались и такие штуки, что мужика не надо учить ничему<,> кроме грамоты и счета, п<отому> ч<то> иначе Россия будет терять рабочие руки, или что русская наука должна быть изолирована от других<,> что в этом залог ее лучшего будущего, а иначе иностранцы нам подгадят. Скажите! Очень много наши "собственные Платоны, да быстры разумом Ньютоны" поделают. И это человек 32-33 лет проводит такие мысли. Нет, положительно, нет воздуху вне нигилистической среды...
Урок дал и без всяких сторонних разговоров вернулся, купив бумаги<,> на вокзал. Здесь встретил Фортунатова. Вот уж истинно дуракам счастье. С 1-го Августа утверждается на месте<,> а до тех пор имеет уроки по 4 р. за 1 1/2 ч. ежедневно!!
Приехав<,> пил чай, после читал
A. Ч.> под музыку: играли Аррагонскую хоту и Дм<итрия> Холмского -- Глинки, Жирондистов Литтольфа, Ungarische Rhapsodie Liszt и Ungar Marsch Schubert'a. Последний по моей просьбе.
Некоторые имена и реалии, упомянутые в публикуемом фрагменте, нуждаются в комментарии.
Владимир Измаилович Срезневский, более всего известный как один из виднейших судебных российских статистиков, после окончания С.-Петербургского университета по историко-филологическому факультету был преподавателем русской словесности в одной из столичных мужских гимназий и в Смольном институте, а с 1876 по 1883-г. служил секретарем Императорского Русского Географического общества; редактировал "Известия" этого общества, где им было напечатано немало собственных работ.
Фортунатов Иван Васильевич (1854-?), окончив в 1874 г. 6-ю С.-Петербургскую гимназию, в том же году поступил на историко-филологический факультет Императорского С.-Петербургского университета и в 1879 г. получил "Свидетельство", датированное 24 апреля и удостоверяющее, что он "выслушал полный курс по Историко-филологическому факультету и показал на испытаниях следующие познания: в Греческой Словесности, Русской Словесности, Сравнительной Грамматике и Истории Всеобщей Литературы -- отличные, в Философии, Римской Словесности, Славянской Филологии и Немецком Языке -- хорошие, в Богословии, Русской Истории, Всеобщей Истории -- достаточные, за которые Историко-филологическим Факультетом признан достойным звания Действительного Студента и на основании 4 пункта § 42 общего устава Российских университетов, утвержден в этом звании Советом Университета 22 Января 1879 года" (см. его личное университетское дело: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. No 18294. Л. 1, 3, 31).
Из произведений основоположника русской классической музыки Михаила Ивановича Глинки (1804-1857) Анненским упомянуты переложение для фортепиано в четыре руки "Арагонская хота" (1845 г.) и музыка к драме Н. Кукольника "Князь Холмский" (1842 г.).
"Жирондисты" -- популярная увертюра известного французского композитора и пианиста Анри Литольфа (Litolff) (1818-1891), написанная в конце 1840-х гг.
"Венгерские рапсодии" венгерского композитора и пианиста Ференца Листа (Liszt) (1811-1886) -- один из самых известных циклов в истории фортепианной музыки, состоящий из 19 пьес.
Является ли исполненный по просьбе Анненского "Венгерский марш" австрийского композитора Франца-Петера Шуберта (Schubert) (1797-1828) одной из частей его сочинения "Венгерский дивертисмент" ("Divertissement a La Hongroise g-moll" (op. 54)), или частью его первой редакции, озаглавленной "Mélodie Hongroise", определенно установить невозможно. Не исключено, впрочем, что "Венгерский марш" Шуберта звучал в транскрипции Ф. Листа.
5 См. прим. 2 к тексту 1.
6 Характерное самопризнание о круге собственных предпочтений молодого И. Ф. Анненского.
3. И. И. Срезневскому
Санкт-Петербург, 14.08.1879
Многоуважаемый Измаил Иванович!
Я чувствую себя сегодня несколько нездоровым, потому что вчера имел несчастье простудиться и промочить ноги. Вследствие этого я решаюсь оказаться неаккуратным и не приезжать сегодня в Парголово1, надеясь, что Вы снисходительно отнесетесь к искренне уважающему
Вас
И. Анненском<у>
14 Авг.
1879 г.
Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. И. Срезневского (СПбФ АРАН. Ф. 216. Оп. 5. No 27. Л. 1).
1 Речь идет, очевидно, о продолжавшихся занятиях с сыном Срезневского Всеволодом (см. прим. 4 к тексту 2).
4. И. И. Срезневскому
Санкт-Петербург, 23.08.1879
Многоуважаемый Измаил Иванович!
Мои хлопоты с Бычковым1 и разные сопряженные с этими занятиями дела задерживают меня в городе, и я могу приехать лишь после обеда в пятницу2. Пишу главным образом для того, чтобы успокоить Вас насчет порученного мне конверта.
При мне он был записан в рассыльной книге, и блондин, сидящий прямо против входа, сказал мне, что он {Т<о> е<сть> конверт, разумеется, а не блондин. <Прим. И. Ф. Анненского.>} отправится по назначению в 3 часа.
Мои хлопоты приходят к вожделенному концу, и я, кажется, начинаю получать твердое основание3.
Письма, мне переданные, я опустил в почтовый ящик.
Позвольте мне извиниться перед Вами за невольную мою неаккуратность и засвидетельствовать мое почтение всем Вашим.
Искренне преданный Вам
Иннок. Анненск<ий>
23 Августа
1879 г.
Печатается по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. И. Срезневского (СПбФ АРАН. Ф. 216. Оп. 5. No 27. Л. 2-2об.). Впервые опубликовано: Звезда. С. 162.
1 Бычков Федор Федорович (1831 -- после 1893) -- математик, автор учебника (Сборник примеров и задач, относящихся к курсу элементарной алгебры. Сост. Ф. Бычков. СПб.: Тип. ИАН, 1867), вышедшего в 1917 г. в свет уже 25-м изданием, педагог, директор одной из лучших и наиболее престижных частных С.-Петербургских гимназий, успешности которой способствовало отчасти и то, что его родным братом был директор Императорской Публичной библиотеки и член Государственного Совета академик А. Ф. Бычков (см. о последнем подробнее коммент. к тексту 47). Впрочем, его педагогическая карьера оборвалась весьма скандально: в 1883 г. он попал под суд за педофилические деяния, а содержателем и владельцем гимназии стал Я. Г. Гуревич. В результате проходившего с 9 по 13 сентября 1883 г. в С.-Петербурге судебного процесса по делу Ф. Ф. Бычкова он был признан виновным: "1, в развращении воспитанников содержимой им гимназии Сергея Колонтарова, 13 лет, Петра Нозикова, 12 лет, и Николая Шульгина, 13 лет, посредством развития в них бесстыдными действиями порочной наклонности к мужеложеству <...> и 2, в остановленных по независевшим от него, Бычкова, обстоятельствам покушениях на мужеложество над названными воспитанниками Колонтаровым и Нозиковым" и был приговорен за свои преступления, "по лишении всех прав состояния, к ссылке в неотдаленные места Сибири" (РГИА. Ф. 1405. Оп. 83/84. No 10544. Л. 14). Этот "скандалезный" судебный процесс довольно широко, хотя и вполне единообразно, освещался в петербургской печати (см.: Хроника // НВ. 1883. No 2706. 10 (22) сент. С. 3. Без подписи; Судебная хроника: I. Дело Бычкова // НВ. 1883. No 2710.14 (26) сент. С. 3. Без подписи; Судебная хроника: I. Дело Бычкова // Петербургская газета. 1883. No 248. 10 сент. С. 3. Без подписи; No 252. 14 сент. С. 3. Без подписи; Судебная хроника: Дело Бычкова// С.-Петербургские ведомости. 1883. No 247. 14 (26) сент. С. 2. Без подписи).
О частной с правами казенной гимназии Ф. Ф. Бычкова (подробнее о Бычкове, о восприятии его личности и обстоятельств его ухода из гимназии учениками см.: Потресов А. Н. Воспоминания // Потресов А. Н. Посмертный сборник произведений. Париж, 1937. С. 114-115), занимавшей целый квартал по Лиговке между Бассейной улицей и Озерным переулком (д. 14 по Бассейной ул., д. 43 по Озерному пер., д. 1 по Лиговке), ее педагогах и работе в ней "нашего любимца Иннокентия Анненского" оставили воспоминания В. А. Оболенский и А. Н. Потресов. Первый из них писал:
"О своем учителе греческого языка, И. Ф. Анненском, я уже упоминал. Он вел наш класс в течение всего гимназического курса, и я с любовью о нем вспоминаю. По мягкости своего характера, он не мог нас заставить заниматься как следует, и мы кончали гимназию с очень слабыми знаниями греческого языка. Через несколько лет после окончания мною гимназии, когда на Парнасе русской поэзии внезапно появился новый поэт, утонченный эстет Иннокентий Анненский, начавший печататься впервые в сорокалетнем возрасте, мне трудно было представить себе, что это тот самый бледнолицый блондин с козлиной бородкой и задумчивыми глазами, наш милый "Инокеша", как мы его называли, которого, не приготовив урока, мы "заводили", спрашивая о происхождении разных слов. Страстный филолог и знаток сравнительного языкознания, Анненский всегда попадатся на ловко закинутую хитрыми мальчишками удочку и подолгу объяснял нам санскритские корни. На доске появлялись столбцы этих корней -- разные "бха", "рха", "рхи" и т. д., а мы, в ожидании звонка, смотрели на часы, изредка задавая ему новые вопросы, чтобы поддержать "завод".
Когда праздновался какой-то юбилей нашего директора, Анненский принес нам для произнесения на чествовании написанное им от лица учеников стихотворение. Возможно, что эти довольно банальные стихи были первым творением известного поэта. Помню их начало:
Мы собрались тесной гурьбой
И на праздник веселый пришли.
Видишь, книг у нас нету с собой,
Мы цветов для тебя принесли"
(Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Paris: YMCA-Press, 1988. С. 59-60. (Всероссийская мемуарная б-ка; Серия "Наше недавнее"; 8)).
В архиве Анненского, кстати, сохранился автограф процитированного по памяти Оболенским стихотворения, которое, очевидно, было приурочено к пятидесятилетнему юбилею Ф. Ф. Бычкова (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 7. Л. 87об.):
Бычкову
Мы собралися тесной гурьбою
И на праздник веселый пришли.
Видишь -- книг у нас нету с собою.
Мы цветов для тебя принесли.
Не взыщи, дорогой, на приветы.
Как умеем, поздравим тебя...
Ты нам близок... Мы все твои дети.
Ты нас любишь и учишь любя.
Так живи ж и трудися подольше.
Бог пошлет тебе силы своей,
Чтоб дарил ты все больше и больше