Царское Село, 15.06.1904
15/VI 1904
Ц. С.
Дорогая Анна Владимировна!
Я уже начал было беспокоиться о Вас, когда получил вчера Ваше письмо1. Слава Богу, что Вы хоть немножко вздохнули в тепле, да еще с музыкой в сердце -- и какой? написанной для нашего волненья...
Вы пишете, что только смутно чувствуете, а не можете формулировать, что именно прекрасно в полноте захваченной Вашим сердцем музыки. Я не думаю вообще, чтобы слова, покуда по крайней мере, могли исчерпать различие между отдельными музыкальными восприятиями. Можно говорить только об объективном различии, но субъективный момент музыки до сих пор измеряется лишь элементарными или произвольными метафорами.-- То, что до сих пор я знаю вагнеровского2, мне кажется более сродным моей душе, чем музыка Бетховена3, а почему я и сам не знаю. Может быть, потому, что вечность не представляется мне более звездным небом гармонии: мне кажется, что там есть и черные провалы, и синие выси, и беспокойные облака, и страдания, хотя бы только не бессмысленные. Может быть, потому, что душа не отделяется для меня более китайской стеной от природы: это уже более не фетиш. Может быть, потому, что душа стала для меня гораздо сложнее, и в том чувстве, которое казалось моему отцу цельным и элементарным, я вижу шлак бессознательной души, пестрящий ею и низводящий с эфирных высот в цепкую засасывающую тину. Может быть, потому, что я потерял Бога и беспокойно, почти безнадежно ищу оправдания для того, что мне кажется справедливым и прекрасным. Может быть, просто потому, что я несчастен и одинок...
Простите, милая кузина, что я, подобно душе в музыке, ушел с почвы того дружеского разговора, на которой имел твердое намерение держаться... Есть слова, которые манят, как малахиты тины, и в которых: пропадаешь... Для меня такое слово "музыка" 4...
У нас отвратительная погода, дождь сменяется с капризными улыбками солнца... Я сдал гимназию и собрался отдыхать. Но странное дело. Чем больше я отдыхаю, тем более чувствую себя утомленным. Сегодня меня выслушивал Прутенский5 и нашел шумы в сердце, перебоев нет, тоны чисты, но что-то там сжалось, где-то свистит. Дина ходит за мной и дает то одно, то другое лекарство... Я ничего не делаю, только стихи иногда во мне делаются, по обыкновению болезненно и трудно, иногда почти с отчаяньем. Я говорю "делаются"... Знаете Вы такой момент, когда уже нельзя не проглотить. Так и с моими стихами. Вот Вам одна пьеса.
Не мерещится ль вам иногда,
Когда сумерки ходят по дому,
Тут же, возле иная среда,
Где живут, но совсем по-другому.
С тенью тень там так мягко слилась.
Там бывает такая минута,
Что лучами незримыми глаз
Мы уходим друг в друга как будто.
И движеньем спугнуть этот миг
Или словом боишься нарушить:
Точно подле кто ухом приник,
Заставляя далекое слушать...
Но едва запылает свеча,
Чуткий мир уступает без боя.
Лишь из глаз по наклонам луча
Тени в пламя бегут голубое.6
Ваш И. А.
Печатается по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. Ф. Анненского (РО РНБ. Ф. 24. Оп. 1. No 8. Л. 22-24об.).
Впервые письмо опубликовано с рядом неточностей: Подольская. 1972. С. 466-467. С теми же неточностями перепеч.: КО. С. 457-458.
1 Письмо в архиве Анненского не сохранилось.
2 Вагнер (Wagner) Рихард (1813-1883) -- немецкий музыкальный деятель, композитор, драматург, дирижер, реформатор музыкального театра, музыковед и музыкальный критик, теоретик искусства.
Его музыкально-поэтическому наследию, которое воспринималось Анненским как вершинное достижение германского мифа, посвящено немало замечаний Анненского (см., например, в настоящем издании тексты 146, 148, 172, 173). Предметом теоретического осмысления и сопоставительного анализа с еврипидовской драмой наследие Вагнера выступало в "Лекциях по античной трагедии":
""Зигфрид" отделен от нас едва полувеком, но целых 23 столетия тому назад был поставлен на сцену "Ипполит". Между героями этих драм -- греческой и немецкой,-- однако, много сходства в основной поэтической концепции. Оба они обвеяны дыханием леса, оба божественные охотники, оба мистические любимцы: один -- цветовенчанной Артемиды, другой -- Зиглинды-матери, Зиглинды-музыки.
В страстности у обоих есть что-то отвлеченное, в характере -- категорическое, и оба они жертвы коварства.
Но надо ли доказывать, что в музыкальной драме Вагнера, несмотря на влияние Шопенгауэра, еще всецело царит сказка? Здесь и забудущее питье, и борьба с драконом, и три загадки, и птичий язык, и заповедное кольцо, и меч-кладенец.
Северный миф, поскольку его природа определилась музыкальной драмой Вагнера, не побывал в городе; он точно бы и не проходил через трепет сомнений и сквозь осложнения культурной и общественной жизни. Точно бы непосредственно от звериной сказки перешла легенда в мир не только отвлеченной, но и философской мысли. Из лесного бреда и прямо к Шопенгауэру.
Совсем не то было с греческой трагедией, как мы уже видели это и ранее.
Ипполит не только любимец Артемиды и игрушка богов, но он и искатель истины. В его речах мы за сто верст от сказки. Это не только человек своего времени, и слова его отражают не одну избранную афинскую среду эпохи Пелопоннесских войн, с волновавшими ее тогда вопросами орфизма, ценности политических честолюбий, судьбы женщины и т. п. Но это до некоторой степени и человек будущего. Ипполит как бы смотрит вперед, он ищет нас, это наш брат, наша проекция в прошлом, и иногда нам кажется, что Ипполит уже читал Евангелие.
Сила вагнеровского изображения заключается, конечно, в самой музыке: его музыка разгорается, она пылает, она разливается огнем; в ней шипит железо, раздуваются меха; она поет за птицу, ползет жабой, свищет за дракона, зевает, плачет, грозит. Но вместе с тем в ней, в этой музыке, есть и что-то исключительно -- хотя и великолепно, ослепительно -- эпическое.
Самые Leitmotiv'ы, разве они не являются лишь гениально-выразительными эпическими характеристиками?
Сила вагнеровского творчества была не в красоте человеческого чувства, не в гибкости мысли, не в переливах настроений, а в супра-натуральной, стихийно-абсолютной музыкальности. <...>
Как бы то ни было, драма греков несравненно ближе нам, чем музыка Вагнера, в смысле того мира, того комплекса мыслей и чувств, которые она изображает. Не естественное состояние сближает людей (как раз наоборот, в сказке homo homini lupus ), а культура" (ИАД. С. 42-44).
Уже в самом начале XX в. в критике были намечены линии преемственности между Вагнером и Анненским, точнее, воплощение в творчестве последнего чаяний Вагнера: "Царицей в мире поэтических грез Рихарда Вагнера была идея "общего произведения искусства , в котором, как в стройном аккорде, каждое искусство составляет отдельный звук". Осуществление этой грезы Вагнер видел в будущем, это мечта, это -- das Kunstwerk der Zukunft <Произведение искусства будущего (нем.)>.
После появления трагедий И. Ф. Анненского и особенно последней трагедии Царя Иксиона, где поэт, сознательно порвавший с вековыми традициями, оказывается не столько "новым Еврипидом", сколько представителем собственной, может быть не менее великой, индивидуальности, мы смело скажем, что в наши дни мечты Вагнера осуществляются, превращаясь из Kunstwerk der Zukunft в Kunstwerk der Gegenwart <Произведение искусства современности>" (Соколов П. Царь Иксион // MB. 1902. No 118. 1 (14) мая. С. 4).
"Вагнерианство" Анненского, которое проявилось и в поэтической форме (см., в частности, стихотворение "О нет, не стан"), обращало на себя внимание позднейших исследователей: Порфирьева А. Русская символистская трагедия и мифологический театр Вагнера: (Драматургия Вячеслава Иванова) // Проблемы музыкального романтизма: Сборник научн. трудов / Министерство культуры РСФСР; Ленинградский гос. ин-т театра, музыки и кинематографии им. Н. К. Черкасова. Л., 1987. С. 41, 50-51; Гозенпуд А. Рихард Вагнер и русская культура: Исследование / Ленинградский гос. ин-т театра, музыки и кинематографии им. Н. К. Черкасова. Л.: Советский композитор, 1990. С. 259; Кац Борис. Отзвуки Вагнера в русской поэзии: Заметки к теме // Музыкальная академия. 1994. No 3. С. 135, 137.
О вагнеровском репертуаре, который мог слышать Анненский в России к 1904 г., см. подробнее: Гозенпуд А. Указ. соч. С. 187-189, 196-197, 205-207, 216-244.
3 Бетховен (Beethoven) Людвиг ван (1770-1827) -- композитор, один из крупнейших представителей и завершитель венской классической школы, создатель героико-драматического типа симфонизма.
Анненский, безусловно, интересовался не только музыкой Бетховена, но и литературой, в которой его наследие интерпретировалось (см., в частности, прим. 3-6 к тексту 174).
4 Художественная категория "музыка", "музыкальность" -- одна из важнейших в поэтическом мировоззрении Анненского, один из самых значимых элементов его поэтической системы.
В различных аспектах и с различных позиций проблема "музыкальности" Анненского затрагивалась в целом ряде публикаций (см., в частности: Иванов В я чеслав. О поэзии И. Ф. Анненского // Аполлон. 1910. No 4. Январь. Паг. 2. С. 23-24; Булдеев Александр. И. Ф. Анненский как поэт // Жатва. 1912. Вып. III. С. 214-215; Смирнов А. А.[Рец.] // Жатва. 1913. Кн. V. С. 296-298. Подпись: А. Альвинг. Рец. на кн.: Анненский Иннокений. Фамира-Кифаред: Вакхическая драма. М., 1913; Ховин Виктор. Поэзия талых сумерек: (И. Анненский) // Очарованный странник: Альманах интуитивной критики и поэзии. М., 1914. Кн. 4. С. 8-9; Майгур (Сурмин) П. И. Фамира-кифаред // Утро России. 1916. No 313. 9 ноября. С. 5. Подпись: Майгур; Бальмонт К. Поэт внутренней музыки: (Иннокентий Анненский) // Утро России. 1916. No 337. 3 дек. С. 7; Гизетти А. Поэт мировой дисгармонии: (Инн. Фед. Анненский) // Петроград. Пг.; М.: Петроград, 1923. С. 47-48, 66; Булич Вера. Алмазные слова: (Лирика Ин. Анненского) // Журнал содружества. Viipuri. 1935. No 6 (30) Июнь. С. 2-3, 8-9; Таиров А. Я. В поисках стиля // Театр и драматургия. 1936. No 4. С. 202; Евгеньев А. Стихотворения Иннокентия Анненского // Литературное обозрение. 1939. No 14. 20 июля. С. 31-34; Малкина Е. Иннокентий Анненский // Литературный современник. 1940. No 5-6. С. 212-213; Гинзбург Лидия. О лирике. 2-е изд., доп. Л.: Сов. писатель, 1974. С. 324-325; Федоров Ф.П. О художественной системе лирики И. Ф. Анненского: ("Старая шарманка") // Вопросы сюжетосложения: Сб. статей. Рига: Звайгзне, 1976. Вып. 4. С. 116-117; Подольская И. И. Иннокентий Анненский -- критик (КО. С. 537-538); Федоров А. В. Стиль и композиция прозы Анненского (КО. С. 560-561, 568); Мыльникова И. А. Статьи Вяч. Иванова о Скрябине // Памятники культуры. Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1983. Л.: Наука, 1985. С. 89; Червяков А. "Музыка" в поэтической системе И. Ф. Анненского // Творчество писателя и литературный процесс: (Русская литература начала XX века. Советская литература 20-х годов): Межвуз. сборник научн. трудов / Ивановский гос. ун-т; Отв. ред. П. В. Куприяновский. Иваново, 1986. С. 99-110; Аникин А. Е. Чудо смерти и чудо музыки: (О возможных истоках и параллелях некоторых мотивов поэзии Ахматовой) // Russian Literature. Amsterdam, 1991. Vol. XXX. P. 292-294; Козубовская Г. П. Проблема мифологизма в русской поэзии конца XIX -- начала XX веков. Самара; Барнаул, 1995. С. 82-86; Овсянникова С. В. Анна Ахматова и ее современники о поэтическом слухе и голосе // Литературные отношения русских писателей конца XIX -- начала XX в.: Межвузов, сборник научн. трудов. M., 1995. С. 214; Пильд Леа. И. Ф. Анненский -- интерпретатор И. С. Тургенева // Блоковский сборник / Каф. русской лит-ры Тартуского ун-та. Tartu, 1996. Вып. XIII. С. 72; Гервер Л. Л. Музыка и музыкальная мифология в творчестве русских поэтов: (Первые десятилетия XX века). М.: Индрик, 2001. С. 12, 57, 69, 79, 91-93).
5 Прутенский Севир Кириллович -- доктор Императорской Николаевской Царскосельской гимназии с 24 апреля 1887 г. по 1 мая 1902 г., окончивший в 1873 г. Императорскую медицинскую академию (см.: Сведения об Императорской Николаевской гимназии в Царском Селе: 1898-1899 учебный год. СПб.: Лештуковская паровая скоропечатня П. О. Яблонского, 1900. С. 43; Краткий отчет об Императорской Николаевской Царскосельской гимназии за последние XV лет ее существования (1896-1911): (Дополнение к краткому историческому очерку этой гимназии за первые XXV лет (1870--1895)). СПб.: Тип. В. Д. Смирнова, 1912. С. 30).
В делах, отложившихся в архиве гимназии, сохранились три документа И. Ф. Анненского 1902 г., связанные с именем С. К. Прутенского.
Один из них -- обращение к попечителю учебного округа от 25 апреля 1902 г. за No 327 по поводу ходатайства Прутенского об увольнении от должности врача Николаевской Царскосельской гимназии с 1 мая 1902 г. вследствие его перевода дивизионным врачом в г. Ревель (ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. No 17761. Л. 39-39об.). В том же деле (Л. 56) сохранилось и предложение Анненского от 25 мая 1902 г. за No 550 удовлетворить ходатайство Прутенского о принятии "казеннокоштным пансионером" Николаевской Царскосельской гимназии находящегося на иждивении Прутенского "племянника его Петра Борисова, ученика IV класса, в виду тяжкой болезни его отца, страдающего параличом и не имеющего никакой возможности содержать сына и платить за обучение его". 4 июня 1902 г. за No 647 Анненский извещал руководителя С.-Петербургского учебного округа о занятии одной из открывшихся вакансий казеннокоштных пансионеров Николаевской Царскосельской гимназии племянником Прутенского (Л. 66-66об.).
Очевидно, к лету 1904 г. Прутенский уже возвратился в Царское Село.
6 Впервые это стихотворение было опубликовано под заглавием "Свечу внесли": Ник. Т-о. Свечу внесли // Литературное приложение газеты "Слово". 1906. No 9. 2 апр. С. 3.
В составе "Кипарисового ларца" оно было озаглавлено "Свечку внесли" и напечатано с разночтениями по беловому автографу, сохранившемуся в архиве Анненского (см.: СТ. С. 86, 569).