Царское Село, конец ноября 1909
С.-Петербург
Петербургская сторона
Широкая улица дом 16
Николаю Федоровичу
Анненскому
от И. Анненского:
Царское Село,
Захаржевская,
д. Панпушко
19
Не откажите протелефонировать секретарю Литературного Общества Герценштейну1, что ранее 11 декабря, к сожалению, за накоплением срочной журнальной работы2 я не могу читать своего доклада3 в Обществе.
Анненский
Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. Ф. Анненского в рамках дела "Об эстетическом критерии" и, вероятно, представляющего собой оригинал, послуживший основой для текста телеграммы (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 160. Л. 31).
Старший брат Анненского был председателем С.-Петербургского Литературного общества и, вероятно, сыграл определенную роль в привлечении И. Ф. Анненского к участию в нем, о чем свидетельствует единственное письмо Н. Ф. Анненского, сохранившееся в архиве его брата (печатается по тексту автографа: РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 295. Л. 1):
СПб. Широкая, 16
13.IX.<19>09
Милый Кеня
Ты говорил летом Тане, что не прочь был прочесть в Литературном обществе реферат. Намечал даже и его тему -- "Эстетический критерий".
Нельзя ли это намерение привести в исполнение? И не откладывая надолго?
Конкретно -- согласился ли бы ты выступить со своим рефератом в одном из ближайших собраний Л<итературного> О<бщества>? Всего лучше в первом<,> предположенном на 25 сентября.
Если да (очень хотелось бы, чтобы это было так)<,> сообщи точную тему и условия доклада, а также примерный его размер. О всех подробностях мы условимся, когда принципиальный вопрос будет решен.
Твой Н. Аннен<ский>
И. Ф. Анненский выразил согласие прочитать доклад "Об эстетическом критерии" в заседании С.-Петербургского Литературного общества, вероятно, дал согласие баллотироваться в его состав и вскоре был избран членом общества. Письмо-извещение об этом (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 420. Л. 2) представляет собой отпечатанный в типографии "Начало" текст (курсивом выделены рукописные вставки):
С.-Петербургское
Литературное
Общество
СОВЕТ
31 /X 190 9 г.
М.Г.!
Имею честь уведомить Вас, что в собрании С.-Петербургского Литературного Общества 30/Х 190.9 г. Вы избраны членом Общества.
При этом прилагается Устав Общества, согласно которому (§ 11) Вы имеете не позднее одного месяца со дня получения настоящего извещения внести в кассу Общества вступной взнос 2 руб. и членский взнос -- за год 10 руб. или за 1/-2 года 5 руб.
Секретарь Д. Герценштейн
Неясно, сумел ли Н. Ф. Анненский переговорить с Герценштейном, во всяком случае после того, как состоялось очередное заседание общества ("20-го ноября на состоявшемся очередном общем собрании спб литературного общества (Фонтанка, 83) И. Я. Гинзбургом был сделан доклад на тему "эстетизм и свобода художественного творчества"" (В обществах и собраниях // Новая Русь. 1909. No 321. 22 ноября (5 дек.) С. 4. Без подписи)), его секретарь 21.11.1909 г. обратился к И. Ф. Анненскому с телеграммой следующего содержания (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 313. Л. 1):
Царское Село
Захарьевская <так.-- А. Ч.> улица
Иннокентию Федоровичу
Анненскому
Покорнейшая просьба прочитать Ваш доклад в Литературном Обществе в ближайшую пятницу. Просим немедленного ответа.
Секретарь Герценштейн
По всей видимости, ответом на эту телеграмму Герценштейна и была телеграмма Анненского, адресованная брату.
После отказа Анненского ему была выслана 24 ноября повестка пятничного заседания Литературного общества 27 ноября, в которой в качестве докладчика был обозначен А. Редько с рефератом "Несколько слов об "Анатэме"" (см.: РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No393. Л. 16).
Хотя активным участником заседаний этого общества Анненского считать сложно (ср.: "В Литературном Обществе, где все его знали и ценили, хотя и по-разному относились к нему, он выступал только раз. Споры он считал совершенно бесплодным занятием" (Богданович. С. 325)), о его участии именно в этом заседании общества (одном из последних его публичных появлений) сохранились документальные свидетельства. См., например: "За неделю перед погребением И. Ф. прибыл в пятничное 27-го ноября собрание "литературного общества" на доклад об "Анатэме" Андреева и был избран председателем собрания" (Анненский И. Ф. // Исторический вестник. 1910. T. CXIX. Январь. С. 387-388. Без подписи).
См. также: "В последний раз я встретил Иннокентия Федоровича на литературной "пятнице" в "кружке" на Фонтанке.
Он чувствовал себя значительно лучше, даже председательствовал часть вечера при чтении реферата очередным докладчиком.
Но к полуночи ослабел, сошел с председательского места и скоро уехал" (Камышников Л. М. Памяти И. Ф. Анненского // Обозрение театров. 1909. No 925. 5 дек. С. 8. Подпись: Лев К.).
Вскоре в прессе была анонсирована программа следующего собрания: "На очередном общем собрании спб литературного общества в пятницу, 4 декабря, К. И. Чуковским будет сделан доклад:
"Навьи чары мелкого беса" (путеводитель по Сологубу).
Начало в 8 1/2 ч. вечера (Фонтанка, 83)" (В обществах и собраниях // Новая Русь. 1909. No 330. 1 (14) дек. С. 4. Без подписи).
Очевидно, именно на этом собрании и было решено адресовать жене Анненского телеграмму с соболезнованиями (печатается по тексту, датированному 7.12.1909 г.: РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 455. Л. 5):
Многолюдное собрание членов Литературного Общества вместе с гостями<,> почтив память покойного Иннокентия Федорови-ча<,> постановило выразить его семейству глубокое сочувствие по поводу этой тяжелой утраты<.>
За председателя Венгеров<,> секретарь Герценштейн
1 Герценштейн Давид Маркович (1848-1916) -- доктор медицины, журналист, литератор, общественный деятель.
Автор специальных трудов (см., например: Кумысолечебные заведения Приволжского края: С очерком химического состава кумыса, показаний и противупоказаний к его употреблению: Для врачей и публики / Доктора Д. М. Герценштейна. СПб.: Типо-лит. Цедербаума и Гольденблюма, 1880. 100 с), он приобрел достаточно широкую и одновременно не лишенную скандальности известность в период первой русской революции, будучи осужден к тюремному заключению в качестве редактора социал-демократических изданий (см.: Последнее слово редактора газет "Начало" и "Наш голос" д-ра Д. М. Герценштейна в заседании С.-Петербургской судебной палаты с сословными представителями 25 февраля 1906 года. [СПб.]: Изд. М. Малых, [1906]. 16 с; Герценштейн Д. Из редакции в тюрьму: (Эпизод из жизни редактора в России XX в.). СПб.: Изд. М. Малых, [1906]. 32 с. (Прил. к журналу "Сокол" No 4)).
2 Речь идет о необходимости срочного представления в "Аполлон" третьей части статьи "О современном лиризме", которая с подзаголовком "Оне" была опубликована уже после смерти Анненского в декабрьском номере "Аполлона". Именно об этом сигнализировало следующее письмо секретаря редакции "Аполлона", направленное Анненскому в понедельник (печатается по тексту автографа на журнальном бланке (его элементы выделены курсивом), сохранившегося в архиве: РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 326. Л. 2)).
АПОЛЛОН
ежемесячник
16 ноября 1909 г.
С.-Петербург. Мойка 24, кв. 6. Тел. 109-1 2
Многоуважаемый Иннокентий Федорович. Очень прошу Вас в самом скором времени -- и никак не позднее этой недели -- послать в редакцию Вашу статью. Очень извиняюсь, что напоминаю Вам об этом, но это необходимо для верстки, а повторять спешку первых двух NoNo свыше наших сил. С полным уважением
Евгений Зноско-Боровск<ий>
3 Сохранившиеся в архиве Анненского материалы к докладу "Об эстетическом критерии", включающие в себя многочисленные варианты его плана, а также черновые наброски отдельных его частей, написанные частично тушью, частично синим и простым карандашом (см.: РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. No 160), дают представление об основных положениях, которые хотел донести Анненский до своих слушателей, и, вне всякого сомнения, заслуживают внимания исследователей и серьезной комментированной публикации.
Завершая публикацию собрания писем Иннокентия Федоровича Анненского, позволю себе выборочно воспроизвести по тексту автографов фрагменты этого, может быть, последнего его труда (Л. 1-14, 28-29, 32-33об.; вычеркнутые Анненским слова и формулировки, не слишком важные для понимания текста, опускаются без оговорок):
1. Поэзия осуждена на раздвоенность как искусство, не имеющее исключительно ему свойственного материала.
2. Поэзия есть лишь своеобразное выражение жизни, и с этой стороны к ней приложимы все критерии, которые ставит жизнь.
3. Но единственное социальное оправдание поэзии есть эстетический критерий.
4. Для эстетической критики необходимо не только изучение, но и переживание поэзии.
5. Цель ее направлять мысль читателей через их чувствительность.
6. Идеал эстетической критики есть искусство, для которого поэзия является лишь материалом.
Эстетическому началу не надо ставить насчет цинизма. Какие-то сложные причины делают для нас даже маски Льва Толстого и Достоевского циническими. Куда мы дели мораль Достоевского? Литература эстетиков неврастеническая и рабская. Мы в неволе у слова, как раньше служило нам слово. Даже не у слова, а у словца.
Один писатель, хваля другого, называет его гиэной, поедающей трупы и оздоравливающей местность. Им владеет случайно зудящее словцо<,> и он не чувствует<,> как мерзко и цинично представление о той земле, где мертвых надо отдавать хищникам, вместо того, чтобы хоронить.
Другой пишет: "Пускай сапожник поэта составляет о нем мнение по его обуви, а любовница измеряет его -- его ласками, мы же<,> критики, должны изучать только его стиль, только его искусство".
Но, во-первых, со словом стиль, надо обращаться осторожнее, особенно если делаешь его не только гордостью<,> но и религией профессии, а во-вторых, у поэта нет ни сапожника, ни любовницы, и совершенно произвольно г. Чуковский сопоставляет их с критиком. Для поэта как такового есть только люди<,> которые ему служат объектами<,> и такие, для которых он служит объектом. Женщины, которые измеряют человека ласками, цеховые мастера и критики и много еще разных типов людей равно могут принадлежать той и другой категории, смотря по тому, об них ли пишет поэт, об них или для них. И если критику как читателю самому острому, а притом и самому опытному и искусному из выразителей наших впечатлений<,> платят за его труд деньги, то отсюда нисколько не следует, чтобы сапожник должен был судить не выше сапога. Можно повышать ценность писателя, но не насчет свободы и достоинства читателя. И я еще не знаю, кто был ближе эстет<ическому> пониманию Гоголя-поэта и содействовал славе Гоголя: наборщик ли<,> хохотавший над "Вечерами", или ученый арбитр Сенковский, который стоял на страже "вкуса" и "искусства" тридцатых годов.
Опять<->таки кабала слова.
Даже мастеров и фанатиков стиля нельзя читать внимательно, нельзя судить строго.
Я не хочу ни человека, потому что это -- гордо, ни человечества, потому что это изжито, это претенциозно и истерто-философично. Я должен любить людей, т. е. я должен бороться с их зверством и подлостью всеми силами моего искусства и всеми фибрами существа. Это не должно быть доказываемо отдельными пьесами, это должно быть определителем моей жизни.
Ницше идет и грозит сделать завтра религией -- религией господ, Ницше в "Ессе homo" положил основу своей легенды. Религия рабов избаловала господ. Бичи Лойол<,> Нерона грозят обратиться в скорпионы Заратустр, один Бог знает, кто будет Заратустрами в страшной комедии жизни.
Мы забыли разницу между игрой папуаса и игрой Гёте. Тайна <--> это что-то под нами, с чем мы играем как с кубарем. Религию мы вырабатываем за зеленым сукном. Мы зовем в Египетскую пустыню из залы Тенишева. И мы не уважаем ни старых, ни мертвых.
Дело не в морали, а в раздумье, скромности, сомнении и сопротивлении. Мы все хотим припечатать, озарить, напугать, встревожить, донять.
Тайна нужна нам, это -- наша пища. Но наша тайна -- нескромность, и она заставляет нас забывать о тихом раздумье, о вопросе, о благодарности и воспоминании.
Идеал...
Интеллектуальные элементы поэзии -- стремление к справедливости, уважение к страданию, гуманность, уважение к мертвым.
Не надо закрывать глаза на безусловный факт падения моральной чувствительности. Отчего так карикатурны самые лучшие желания, когда они соприкасаются с областью чувствительности, т<ак> с<казать> эстетич<еской> по пр<еимуществу>. Но не эстетично поддаваться течению. Смешон этот культ истерии<,> именуемый религией гордого человека.
У меня ничего как у писателя нет<,> и я ничто: язык и мысль общие -- нет<,> даже не так -- я ответственный носитель общего достояния. И если закон литературной собственности сохраняет за мной право на метафоры<,> написанные моим пером, то отсюда еще не следует, чтобы Лев Толстой имел право на монополию в сфере Искусства или истины.
Свобода есть понятие правовое<,> вне права свобода очень скользкое<,> а иногда и прямо смешное слово.
Не надо бояться банальности. Человечество, идеал -- не лишние слова. Прежде чем браковать такие слова<,> лучше серьезно вглядываться в их содержание. Слово Красота -- пожалуй, хуже.
Не расширять личность, а повышать и усовершенствовать тип человека -- вот задача писателя.
Мы опубликовываем всяк<ий> вздор, тосты. Мы забываем самокритику. Мы не скромны. Мы циничны. <...>
Веселье сомнения и радость самоотречения
Злоупотребление словом пошлость. Желанье быть героем<,> но слившимся с массой. Тоска и понимание облетающего листа. Стремление сравняться и своим самомнением уравнять в себе нея и пышно распустивший павлиний хвост я. Никакая порнография все равно не сравняется с той бездной сладострастия<,> которая живет в душе самого чистого человека. Ценность признака не выше цены тех метафор, которыми они выражаются. Искренность есть не только серьезность и смелость, но и прозорливость<,> иначе<,> она даже творчество.
Если надо искать виновных в этом порнографическом экстазе <нрзб.,> то не справедливо забывать двух властителей ее дум. В эротомании детей продолжает жить сладострастие Достоевского и цинизм Толстого. И<,> вероятно<,> еще более наши неумеренные, наши безыдейные восторги перед торжествующей плотью Льва. <...> О поэтических критериях
Критерий <--> слово школьное и понятие<,> под ним лежащее<,> требовало долгого культурного созревания. Рынок не знает критериев. Он знает спрос и предложение. <...> Критерии существ<уют> для школы, для педантов. Но школа в широком смысле этого слова<,> сюда и литерат<урная> крит<ика,> в свою очередь есть одна из форм жизни. Школа хочет быть отвлеченной, принципиальной, она хочет не только учить, но священнодействовать и пророчествовать.
Жизнь цинична и утилитарна.
Рынок и школа как элементы жизни.
У рынка свои треб<ования>, у школы свои.
За театр борются рынок и школа. Жрецы и комедия Аристофана. Ионийцы подменили школу. Безнадежная попытка примирения -- Еврипид.
Эстетическ<ий> -- один из критериев. В основе экономия человеч<еской> чувствительности. Для Платона поэзия не была еще эстетич<еской> ценностью, а лишь безумием. Только Аристотель свел ее к этому чувству. Критерий однако <нрзб.> Лессинг подменил, а мы и не видели. И эстетич<еский> и моральный критерии сближаются на рынке. Призрачность аморализма.
Они сталкиваются<,> и жива челов<еческая> душа.
Но для философски требоват<ельного> сознания их труднее примирить. Добро или Красота?
Жизнь и школа.-- Гораций. Леконт де Л иль. Ницше.
Но в поэзии есть нечто слишком тонкое для всяких критериев, выше всех страстей, долгов, поэтов, вопросов<,> вне Добра и вне Красоты стоящее<,> и<,> может быть<,> и Добро и Красота подчинены этому единому, что познается лишь интуитивно. Этим и устанавл<ивается> бессозн<ательная> св<язь> его с нашей душой. Приятное иль не приятное, нужное иль не нужное, стыдное или благородное -- не знаю. Иррациональное для мысли, нежно огненное, самоцветное для чувствительности и деспотическое для воли. Оно не издевается ни над одним из критериев. Но для наисмелых спор между этими двумя критериями<,> и сравнительно с ним Красота с большой буквы лишь одно из человеческих слов.
Добро<,> я его делаю и за него страдаю. Добро вне.
Эстетический. Красота. Я ею обладаю. Я ею наслаждаюсь. Красота внутри.
Как дыхание поэзия<,> конечно<,> нейтральна. Но как закономерное отображение наших душевных состояний она есть безусловное стремление к Красоте и Добру. Основанная на симпатии<,> она своей равномерностью и гармоничностью родственна чувствам Равенства и Справедлив<ости>. Фантазия свобод<на>.
Поэзия полезна, поэзия <--> ценность. Эстетич<еское> основывается на том, что наша чувствительность ограниченна и что я даю испытывать другому, чего он не может по обстоят<ельствам> жизни пережить.
Экономия чувствит<ельности> -- эстет<ический>.
Симпатия -- моральный.
Целые моря превосходной литературы<,> к которой вполне подходят оба критерия<,> и я не понимаю<,> почему один законнее другого -- оба почтенные школьные критерии.
Но есть штрихи, есть блестки совершенно вне области как эстет<ического,> так и этич<еского> находящиеся. В них-то и есть поэзия. Я не решусь назвать их ни Красотой, ни Добром.
Бывает поэзия школьного типа -- такова современная. Школа не имеет права, по-моему, забывать о культурной ценности обоих критериев. Как искусство поэзия должна служить человеку. Поэзия скорбила с человеком, молила для человека хлеба ранее<,> чем она его радовала и забавляла. Нельзя забывать о прошлом.
Эстетизма не надо смешивать с ремеслом. Поэт не царь, не пророк и не жрец, а ремесленник. В этом его достоинство, оправдание и будущее.
Надо прежде всего разграничить понятия.