Изъ воспоминаній о Русско-Японской войнѣ.

1908.

"Научная, теоретическая подготовка въ нашемъ военномъ дѣлѣ, конечно, много значитъ, но если нѣтъ желанія и стремленія драться, и драться, какъ бы ни пришлось,-- цѣны не имѣетъ; ну, а со слабой подготовкой, но съ сердцемъ, преисполненнымъ жаждою схватки, съ душою, проникнутою чувствомъ долга,-- сдѣлать можно много"...

Мищенко.

Я не имѣю въ виду писать ни біографіи генерала Мищенко, хотя она очень характерна для пониманія того, какъ умѣютъ у насъ разгадывать, понимать и оцѣнивать людей,-- ни исторіи боевыхъ подвиговъ отряда, звавшагося его именемъ на театрѣ войны, за все время кампаніи... Для первой еще не настало время, для второй нужны документы, всей полнотой которыхъ я не обладаю. Я хочу здѣсь подѣлиться лишь воспоминаніями о томъ, чему я былъ очевидцемъ, о чемъ слышалъ непосредственно отъ участниковъ и что связано съ именемъ генерала, этого безспорнаго героя минувшей войны, вышедшаго съ незапятнанной репутаціей, съ непомраченной славой изъ тѣхъ тяжелыхъ испытаній, которыя столь обильно посылала судьба его отряду и всей нашей арміи въ теченіе всей роковой для насъ войны съ Японіей. И я льщу себя надеждой, что въ нихъ читатель найдетъ ключъ къ разгадкѣ того обаянія, которымъ Мищенко пользовался въ арміи, и той популярности, которую онъ пріобрѣлъ себѣ во всѣхъ слояхъ русскаго народа, ставъ воистину народнымъ героемъ. Я покажу его, какимъ видѣлъ въ дни войны,-- и на боевомъ полѣ, и на бивакѣ.

Это одно изъ немногихъ свѣтлыхъ воспоминаній недавняго мрачнаго прошлаго.

И воспоминаній бодрящихъ, говорящихъ о томъ, что "есть еще порохъ въ нашихъ пороховницахъ", не изжита еще боевая сила русскаго народа, не изсякла еще исконная доблесть русскаго солдата и офицера и что "плохи" они были тамъ, гдѣ были плохи ихъ начальники...

В. А.

5 августа 1904 г./20 апрѣля 1907 г.

Ляоянъ -- Спб.

ВМѢСТО ВВЕДЕНІЯ.

По дорогѣ въ отрядъ.-- Первыя впечатлѣнія.

Я прибылъ къ арміи въ то время, когда система "терпѣнія" начала уже входить въ свою силу и проявилась рядомъ кровавыхъ событій. Мы "стерпѣли" уже Тюренченъ, "стерпѣли" высадку на Квантунъ японскихъ армій и потерю Цзиньчжоужской позиціи, отрѣзавшую насъ отъ Портъ-Артура,-- "стерпѣли", наконецъ, и Вафангоу, эту робкую, ученическую попытку наступленія, чтобы протянуть руку помощи осажденнымъ товарищамъ... И теперь мы терпѣливо ждали, что будетъ дальше дѣлать врагъ, отдавая въ его руки все болѣе и болѣе иниціативу дѣйствій.

Для войскъ, вѣрившихъ еще въ своихъ вождей и въ свою силу, и оскорбленныхъ въ своей старой славѣ отступленіемъ предъ маленькимъ врагомъ и рядомъ неудачъ, наступило томительное затишье...

Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

"Что жъ мы? На зимнія квартиры?

Не смѣютъ что ли командиры

Чужіе изорвать мундиры

О русскіе штыки"?

О томъ, въ какомъ душевномъ напряженіи, усугубленномъ неизвѣстностью, откуда и когда ждать врага, жили въ то время наши войска, свидѣтельствуетъ слѣдующій, еще кажется, не оглашенный, фактъ.

Въ началѣ мая подпоручикъ 21-го Восточно-Сибирскаго стрѣлковаго полка Рѣзвый, "будучи увлеченъ идеей розыска японской арміи", самовольно ушелъ ее разыскивать вмѣстѣ съ своимъ вѣстовымъ, Иваномъ Дубиновымъ, и -- "пропалъ безъ вѣсти" {Рапортъ командира полка отъ 9 мая 1904 г. No 1816.}...

Жить въ ожиданіи боя въ Ляоянѣ, въ области слуховъ о противникѣ, будничныхъ сплетенъ и дрязгъ, было томительно... Я пресытился ими въ Мукденѣ, гдѣ судьба заставила меня прожить почти двѣ недѣли... Хотѣлось скорѣе боевыхъ ощущеній, хотѣлось испытать себя, видѣть войска и подслушать біеніе ихъ сердца, чтобы знать, что сулитъ намъ грядущее. Хотѣлось, наконецъ, скорѣе увидѣть и врага, этого невѣдомаго, еще таинственнаго, маленькаго, но дерзкаго заморскаго пришельца.

Но куда ѣхать? Гдѣ можно скорѣе всего осуществить эти наивныя, горячія желанія новичка?

-- Если хотите скорѣе увидѣть войну и получить боевое крещеніе,-- отвѣчали мнѣ,-- поѣзжайте въ отрядъ генерала Мищенко. Тамъ каждый день дерутся.

Отрядъ генерала Мищенко являлся, такимъ образомъ, уголкомъ той старой "Кульневской Россіи", гдѣ люди вѣчно жили среди поэзіи и ужасовъ войны. Онъ былъ передовымъ отрядомъ цѣлой Руси въ дни ея "худого мира" на Дальнемъ Востокѣ; на его долю пришелся первый выстрѣлъ въ Кореѣ и, ставъ передовымъ отрядомъ манчжурской арміи, онъ оставался имъ до конца войны. И если на долю его выпала львиная доля трудовъ и лишеній, то и львиная доля славы.

Имя генерала Мищенко пользовалось въ арміи уже огромною популярностью. Его произносили съ уваженіемъ и любовью и не безъ гордости говорили:-- "я былъ въ отрядѣ Мищенко", "нашъ полкъ у Мищенко".

Солдаты, тѣ въ каждомъ успѣхѣ готовы были видѣть руку этого храбраго и умно настойчиваго генерала. Позднѣе, на бивакѣ войскъ у Дашичао, я подслушалъ такой разговоръ.

Передавались новости, схваченныя на лету, о потопленіи нашею владивостокскою эскадрою японскихъ транспортовъ "Садомару" и другихъ. По солдатской молвѣ, и это сдѣлалъ Мищенко, который "нигдѣ японцу спуска не даетъ" {Впослѣдствіи, когда я передавалъ генералу содержаніе этого солдатскаго разговора, онъ разсказалъ мнѣ, что получилъ письмо отъ маленькаго своего племянника.-- "Напиши, дорогой дядя, много ли вы взяли въ плѣнъ японскихъ кораблей"... спрашивалъ мальчуганъ, наслушавшійся и "во глубинѣ Россіи" разсказовъ о подвигахъ дяди.}.

Конечно, я послушался добраго совѣта и первый свой визитъ рѣшился нанести ему. Къ тому же у меня находился и спутникъ, веселый и остроумный человѣкъ. Лѣтъ восемь или девять онъ былъ въ запасѣ, жилъ за границею, хозяйничалъ, служилъ и теперь, призванный въ ряды арміи, покидалъ все это легко и весело, мечтая объ одномъ -- скорѣе попасть въ бой.

Но выбраться изъ Ляояна оказалось не такъ просто. Почтовый поѣздъ на югъ, съ которымъ мы рѣшили ѣхать, по расписанію долженъ былъ отойти около 5 часовъ дня. Прошелъ, однако, часъ, другой, третій, четвертый, весь вечеръ, вся ночь, а поѣзда съ сѣвера все не было. Мы провели безсонную, мучительную ночь, слоняясь по тѣсному, грязному ляоянскому вокзалу. Нѣсколько усталыхъ офицеровъ вынесли стулья на перронъ, не имѣвшій для публики ни одной скамейки, и спали тамъ сидя. Мы попробовали было послѣдовать ихъ примѣру, но это намъ не удалось -- сонъ не шелъ -- и мы рѣшили пойти въ товарный вагонъ, гдѣ, готовыя къ отправкѣ, стояли наши лошади. Но у лошадей не было сѣна, и намъ не на что было прилечь. Мы прикорнули на тормозной площадкѣ сосѣдняго товарнаго вагона, но не спали и четверти часа. Стукнулись буфера -- и вагоны куда-то покатили. Это были, конечно, обычные маневры, которые принято здѣсь дѣлать по ночамъ, но мы вовсе не желали очутиться на десятомъ запасномъ пути. Соскочивъ торопливо съ площадки, мы опять поплелись на вокзалъ, опять стали слоняться по его перрону, доказывая другъ другу, что "время -- деньги" только въ дни мира: опять стали требовать себѣ и не допивать стаканы безвкуснаго жидкаго чая и опять тревожить дежурнаго по станціи вопросами: "когда же мы заѣдемъ?!"

Это случилось только на другой день, въ восемь часовъ утра 9 іюня, и понятно, что едва мы попали въ вагонъ, какъ пыльныя подушки дивана показались намъ обольстительно роскошными. Мы потянулись къ нимъ -- и черезъ мигъ уснули. Спали часовъ пять и проснулись, когда нашъ поѣздъ подходилъ къ Дашичао.

Не знакомясь съ Дашичао, уже пріобрѣтавшимъ въ эти дни извѣстность и значеніе, какъ главная квартира дѣйствующей арміи, мы отправились отыскивать обозъ 1-го Читинскаго полка, чтобы узнать, есть ли тамъ "оказія" въ отрядъ Мищенко и когда она пойдетъ.

Обозъ стоялъ на скатѣ высокой горы, у подножія которой лежитъ Дашичао; на вершинѣ ея былъ наблюдательный постъ и торчала сигнальная вѣха.

Подъ "обозомъ" въ данномъ случаѣ не слѣдуетъ разумѣть повозокъ. Обозъ, это -- пунктъ, замѣняющій полку штабъ-квартиру, гдѣ на время выхода полка въ лагерный сборъ или на маневры остается офицеръ съ командами слабосильныхъ и мастеровыхъ.

Такъ и тутъ. Въ палаткѣ жилъ офицеръ, и подъ его надзоръ собирались выписанные изъ госпиталей казаки и высланные изъ полка на отдыхъ слабосильные люди и лошади. Онъ исполнялъ разныя порученія полка -- получалъ, закупалъ и отправлялъ въ полкъ все, что на долю полка приходилось и что ему было нужно.

"Обозъ" напомнилъ мнѣ лермонтовскія строки изъ "Валерика":

Кругомъ бѣлѣются палатки;

Казачьи тощія лошадки

Стоятъ рядкомъ, повѣся носъ...

Всюду груды ящиковъ и пачекъ прессованнаго сѣна. Казаки бродили по обозу, варили чай, спали, читали обрывки газетъ и справляли свои дѣлишки.

Хозяина обоза въ палаткѣ не было, но на землѣ, подостлавъ подъ себя бурку, сладко спалъ другой офицеръ.-- Урядникъ объяснилъ намъ, что именно это "ихъ благородіе" что спитъ, и ѣдетъ въ полкъ сегодня. Это былъ полковой адъютантъ, подъесаулъ Иванъ Федоровичъ Шильниковъ.

Жалко было намъ его будитъ, но дѣлать нечего.-- Казакъ потянулъ "его благородіе" за ногу, и оно сейчасъ же открыло глаза. Мы извинились, представились, познакомились и черезъ минуту намъ уже казалось, что съ Иваномъ Федоровичемъ мы были вѣкъ знакомы.

Есть люди, до которыхъ поговорка о пудѣ соли не относится. Это хрустальной чистоты и искренности люди. Иванъ Федоровичъ Шильниковъ сразу показался намъ простымъ, искреннимъ человѣкомъ, деликатнымъ, хорошимъ товарищемъ, скромнымъ, но дѣльнымъ боевымъ офицеромъ -- и мы не ошиблись, ничего не взяли потомъ назадъ изъ этой характеристики и ничего къ ней не прибавили, такъ какъ ничего другого и не слыхали.

Явился и хозяинъ обоза, гостепріимный сотникъ Измайловъ и, сдѣлавъ Ивану Федоровичу дружескій упрекъ за то, что тотъ не воспользовался его койкою, а спалъ на землѣ,-- сталъ готовить намъ чай въ черномъ отъ копоти большомъ мѣдномъ чайникѣ.

Напившись чаю и узнавъ въ штабѣ арміи, гдѣ въ данный моментъ можетъ находиться отрядъ, постоянно двигающійся, постоянно мѣняющій мѣста своихъ стоянокъ, мы стали готовиться въ путь и выступили въ шесть часовъ вечера.

Нашъ маленькій отрядецъ составляли: подъесаулъ И. Ф. Шильниковъ, корнетъ В. К. Шнеуръ, кадетъ хабаровскаго кадетскаго корпуса Миша Бодиско, бойкій, славный мальчуганъ, пріѣхавшій на каникулы въ армію къ отцу, чтобы "побывать на войнѣ", и потому не разстававшійся съ большою и тяжелою для его лѣтъ пѣхотною винтовкою, которую онъ таскалъ на ремнѣ за плечомъ и которая набивала ему его хрупкія дѣтскія плечи,-- я и шесть человѣкъ казаковъ.

Двое изъ нихъ высланы были впередъ, какъ дозорные и вожатые.

Мы шли не по дорогѣ, а напрямикъ, черезъ вспаханную и уже зазеленѣвшую равнину, къ высившимся впереди голубоватымъ горамъ.

Вечеръ былъ чудесный, тихій, теплый,-- и Божій міръ былъ такъ хорошъ, что исчезало представленіе о войнѣ, и самому себѣ казалось страннымъ, что ѣдешь воевать, видѣть смерть другихъ и встрѣтить ее гдѣ-нибудь для себя.

Мы пересѣкали обширную долину, замкнутую съ двухъ сторонъ цѣпями горъ,-- воздѣланную, зеленѣвшую, съ разбросанными тамъ и сямъ группами деревьевъ, отдѣльныхъ фанзъ и селеній.

Тысячелѣтнимъ мирнымъ трудомъ вѣяло отъ этихъ полей) которыя теперь, по праву войны, безжалостно топтали наши кони. Длинный рядъ поколѣній хозяевъ этихъ полей утучнилъ ихъ почву своимъ потомъ при жизни и своимъ прахомъ по смерти. Объ этомъ молчаливо свидѣтельствуютъ передъ нами небольшіе холмики-могилки, осѣненные листвою нѣсколькихъ деревьевъ, а тамъ, гдѣ холмъ осѣлъ -- маленькіе каменные столбики и плиты.

Мнѣ нравится этотъ китайскій народный обычай: погребать человѣка въ той землѣ, которую онъ воздѣлывалъ при своей жизни,-- отдать ей и по смерти всѣ свои соки, свою плоть и кровь. Онъ трогателенъ, этотъ обычай, онъ практиченъ, ибо создаетъ необычайную въ народѣ "крѣпость землѣ" -- идеальное единеніе съ нею человѣка.

И вотъ мы добрались до горъ, втянулись въ лабиринтъ ихъ и кажется, что затеряемся въ немъ, въ этомъ хаосѣ голыхъ вершинъ, каменистыхъ глубокихъ ущелій и переваловъ, по которымъ узкой лентой вьется наша дорожка. На вершинѣ ихъ, въ благодарность ли чуждому намъ богу за благополучный путь, въ умилостивленіе ли его, кто-то настроилъ эти кумирни,-- маленькіе домики, похожіе подчасъ скорѣе на скворешники, изъ оконъ и дверей которыхъ выглядываетъ грубое, страшное лицо божества. Предъ нимъ маленькая чашечка, когда-то полная риса. Но рисъ растащили птицы, а вѣтеръ занесъ ее до краевъ сѣрой пылью.

Мы выѣзжаемъ снова на равнину, минуемъ бивакъ пѣхотнаго полка,-- шумный, говорливый, полный жизни и движенія,-- минуемъ тихую китайскую деревню, въ которой все, кажется, вымерло, и снова втягиваемся въ широкое на этотъ разъ ущелье. День былъ близокъ къ концу -- и дали уже были неясны. Навстрѣчу намъ отъ сѣрой горы отдѣлилась фигура и, подойдя, приложила руку къ козырьку фуражки.

-- Вы что тутъ подѣлываете?-- спрашиваемъ мы его, пожимая руку.

-- Да вотъ стою здѣсь на заставѣ съ полуротою. Хунхузы, говорятъ, тутъ водятся. На-дняхъ семерыхъ нашихъ солдатъ на посту ночью вырѣзали. Ну, и поставили полуроту. Стою цѣлыя сутки. Скука. Одинъ. Съ солдатами наговорился, папиросы всѣ выкурилъ, не одолжитъ ли кто-нибудь изъ васъ? Приходится обирать проѣзжающихъ,-- говоритъ онъ, смѣясь.

Ему сейчасъ же отсыпали десятка полтора.

-- А вамъ не пора ли спустить часового внизъ?-- спрашиваетъ дѣловитый Иванъ Федоровичъ, кивая головой на часового, фигура котораго рѣзко проектировалась съ вершины сопки на фонѣ неба, тогда какъ подошва ея тонула уже въ сумракѣ.

-- Да, пора. Теперь совсѣмъ смерклось.

И поручикъ, слегка свистнувъ въ сторону часового, махнулъ ему рукою идти внизъ. Мы распрощались, пожелали ему спокойной ночи и поѣхали.

Мракъ сгущался. Сливались въ одну сплошную стѣну очертанія безлѣсныхъ горъ, громоздившихся въ безпорядкѣ, безжизненныхъ, безмолвныхъ. Только топотъ нашихъ коней, только шумъ скатившагося изъ-подъ ногъ ихъ камня нарушаетъ тишину этой ночи въ горахъ. Мы подавлены ею, ѣдемъ гуськомъ и молчимъ. Каждый думаетъ про себя свою думу. Какъ загадочна жизнь человѣка! Какъ играетъ судьба имъ! Какіе неожиданные и прихотливые узоры вышиваютъ Парки, прядущія нить жизни по ея канвѣ! Кто могъ бы изъ насъ думать, что судьба заброситъ насъ въ глушь этихъ горъ, подъ это чуждое небо... Мы кажемся себѣ оторванными отъ всего міра, отъ всего, чѣмъ жили раньше -- семьи, родины, друзей, обычнаго труда... Оторваны настолько, что, что бы тамъ ни случилось, какъ ни нужна была бы нашимъ близкимъ наша помощь, мы безсильны помочь имъ... И они намъ также... И если завтра, въ бою, или отъ пули хунхуза, пущенной откуда-нибудь, изъ-за выступовъ этихъ темныхъ и голыхъ камней, мы падемъ -- никто намъ не дастъ "послѣдняго цѣлованія"...

Гонишь прочь отъ себя эти мысли и начинаешь усиленно слушать цикадъ, что звенятъ кругомъ по горамъ и ущельямъ. Кони пошли осторожнѣе. Начинается спускъ, узкій, крутой и извилистый. Спустились въ лощину,-- пошли веселѣе. Рысимъ... Кажется, близко селеніе. Да, вотъ деревья, вотъ фанзы, и въ одной -- огонекъ. Это странно. Китайцы въ деревняхъ безъ огней вечеряютъ. Должно быть, постъ летучей почты. Такъ и есть! Вотъ темная фигура часового.

-- Далеко ли до Танчей?

-- Версты четыре.

И мы рысимъ дальше по извилистымъ улицамъ деревни. У запертыхъ воротъ одной фанзы странныя темныя пятна. Вглядываемся пристальнѣе,-- это китайцы. Собрались, присѣли на корточки, притаились, сидятъ и молчатъ. Головы намъ вслѣдъ не повернули. Застыли, какъ изваянія. О чемъ они думаютъ? О чемъ говорили они до тѣхъ поръ, какъ услыхали топотъ нашихъ коней? О чемъ заговорятъ теперь, когда мы исчезнемъ изъ вида?

О войнѣ, конечно. О войнѣ, нарушающей тысячелѣтній покой ихъ Китая,-- о войнѣ, гонящей ихъ изъ насиженныхъ гнѣздъ, обращающей въ ничто эти прекрасныя, плодоносныя пашни и въ пепелъ ихъ фанзы.

Кого они винятъ въ своемъ несчастій, ихъ или насъ? Мы совсѣмъ не знаемъ психологіи этого народа. Онъ чуждъ намъ языкомъ, міровоззрѣніемъ, бытомъ. А факты жизни такъ разнорѣчивы. Вотъ китайцы, сигнализирующіе въ бою японцамъ. Вотъ китайцы, стрѣляющіе въ русскаго солдата или офицера безъ всякаго повода съ ихъ стороны, подстерегающіе ихъ на сопкахъ, на дорогахъ. И вотъ китайцы, безкорыстно выводящіе нашихъ отсталыхъ на наши аванпосты. Вотъ китайцы, сами несущіе нашимъ казакамъ чумизную кашу и хлѣбъ. Вотъ китайцы, наконецъ, прячущіе отъ японцевъ нашихъ раненыхъ и выносящіе ихъ по ночамъ въ нашъ отрядъ!

Танчи -- не то небольшой городокъ, не то большая деревня. Жизнь здѣсь еще не замерла. Кое-гдѣ въ лавчонкахъ торгуютъ. По кривымъ, грязнымъ и тѣснымъ улицамъ двигаются люди, освѣщая себѣ путь большимъ бумажнымъ фонаремъ. Людей не видать за ними, они слились со мракомъ, и кажется, что только эти свѣтлые шары катятся по темнымъ улицамъ.

-- Дальше дорога мнѣ не совсѣмъ хорошо извѣстна,-- говоритъ Иванъ Федоровичъ.-- Есть участокъ -- ущелье одно, гдѣ легко можно сбиться. Надо взять проводника.

-- Эй ты, ходя!-- кричитъ онъ китайцу и, когда тотъ подошелъ, кидаетъ ему нѣсколько фразъ по-китайски.

Китаецъ машетъ рукой и, болтая что-то по-своему, ведетъ нашъ отрядъ за селеніе. Выведя насъ на широкую песчаную равнину, онъ останавливается передъ мелкимъ и узкимъ ручьемъ и, видимо, не хочетъ идти дальше.

Но отказываться уже поздно. Повелъ,-- веди до конца. И Иванъ Федоровичъ грозитъ ему нагайкой. Китаецъ дѣлаетъ рукой смѣшные и жалкіе жесты. Его подталкиваютъ впередъ, и онъ ступаетъ въ воду.

Перейдя ручей, онъ снова останавливается. Все напрасно. Тогда онъ оборачивается въ сторону темнѣющихъ Танчей и что-то кричитъ на своемъ непонятномъ намъ языкѣ.

Черезъ нѣсколько времени въ темнотѣ вырастаетъ предъ нами фигура другого китайца.

-- Это -- братъ мой. Онъ васъ поведетъ, онъ знаетъ дорогу. Я -- купецъ, мнѣ домой надо, мнѣ въ лавку надо,-- объясняетъ китаецъ ломанымъ русскимъ языкомъ.

Мягкій, добрый Иванъ Федоровичъ на этотъ разъ неумолимъ.

-- Ты умѣешь мало-мало по-русски говорить, а твой братъ знаетъ дорогу -- вотъ и хорошо. Вы оба насъ и поведете,-- сказалъ онъ спокойнымъ, не допускавшимъ болѣе возраженій, голосомъ и приказалъ казаку взять упиравшагося китайца за косу и двигаться съ нимъ впереди. Нечего дѣлать -- пошли наши проводники, но долго еще одинъ изъ нихъ причиталъ: "Капитанъ! шанго капитанъ! моя нога болитъ, моя ходи не можетъ".

И онъ плакалъ и хромалъ. Но это была уже явная симуляція, и потому, не обращая болѣе вниманія на его причитанія, мы двигались впередъ по широкой долинѣ, залитой теперь луннымъ свѣтомъ.

-- Вы знаете, они ужасные притворщики и хитрецы, эти китайцы,-- говоритъ Иванъ Федоровичъ, придерживая коня, чтобы поравняться со мною.-- Помню одинъ такой случай. Съ разъѣздомъ пришли мы въ одну деревушку, зашли въ фанзу и просимъ китайца быть нашимъ проводникомъ. Обѣщаемъ хорошо заплатить. Да они и сами знаютъ, что безъ платы мы ихъ услугъ не принимаемъ. Китаецъ отказывается. Пригрозили тогда полушутя, полусерьезно, что заставимъ вести себя его старуху мать. Это подѣйствовало. Какъ добрый сынъ, онъ соглашается и идетъ съ нами -- до перваго ущелья... А тамъ юркнулъ въ него, какъ мышь, и исчезъ въ темнотѣ. Знаемъ только, что гдѣ-нибудь тутъ притаился, поблизости. Но пойди, разыщи его въ этой тьмѣ кромѣшной. Опять рѣшаемся тогда воздѣйствовать на его сыновнее чувство. Отправляемъ казаковъ взять и силою привести къ намъ старуху. Тѣ, конечно, черезъ десять минутъ приволокли "бабушку". Объясняемъ ей, что такъ какъ сынъ ея насъ обманулъ, то поведетъ насъ она. Пусть зоветъ сына на выручку. Старуха завопила, но пошла. Добрую четверть часа кричала она безъ перерыва одно какое-то слово, пронзительно, жалобно, слезно... Сына ли звала, насъ ли проклинала -- не знаемъ. Но сынъ не откликался, не шелъ. Зналъ, каналья, что мы не японцы и не умѣемъ быть строгими до конца. Они бы старуху повѣсили, а мы прогнали ее черезъ двѣ версты къ чорту!

Проводники наши шли теперь рядомъ и перебрасывались короткими фразами, изъ которыхъ мы уловили слова "ибенъ" (японцы), "Артуръ", "Ляоянъ". Рѣчь шла, очевидно, о войнѣ, и такъ какъ характеръ ея, тонъ и значеніе намъ были непонятны, то имъ и приказано было молчать. Видя, что на нихъ обратили вниманіе, китаецъ опять затянулъ: "капитанъ... капитанъ... капитанъ"... и опять сталъ хромать. Ему погрозили нагайкой.

Мы шли теперь широкою долиною. Справа скаты горъ покрыты были лѣсомъ, а слѣва были голы и только тамъ и сямъ вершины ихъ вѣнчали то башня, то кумирня. Луна взошла высоко и лила свой тихій, мягкій свѣтъ на живописную долину.

Ночь обворожила насъ своею прелестью, своею тишиною, а мѣрный шагъ коней, мѣрное покачиваніе въ сѣдлѣ убаюкивали наши думы. И уже не острое, жуткое чувство одиночества и безсилія, а тихая, сладкая грусть закрадывалась въ сердце.

Я и корнетъ далеко опередили отрядъ. Усталые проводники не поспѣвали за нашими лошадьми. И совсѣмъ забывъ, что мы "на войнѣ", корнетъ запѣлъ тихимъ голосомъ старый, знакомый романсъ, полный смысла и. значенія, полный стараго очарованія въ этой манчжурской дали.

Разстались мы...

Но завтрашній день могъ быть послѣднимъ -- и пережитое, вся эта гамма чувствъ, остывшихъ и кипящихъ, въ феерической обстановкѣ этой дивной лунной ночи, на фонѣ этой оригинальной природы съ памятниками чуждаго быта, получала какое-то особое значеніе и волновала насъ обоихъ, какъ сладкій сонъ, какъ волшебная, страшная сказка, конца которой мы не знаемъ, и не знаемъ, близокъ онъ или далекъ.

Къ намъ подскакалъ Иванъ Федоровичъ, чтобы сказать, что часъ уже поздній, лошади пріустали, а до бивака отряда осталось верстъ двѣнадцать.

-- Не лучше ли заночевать въ ближайшей деревнѣ?

Не все ли это было равно людямъ, жившимъ душой въ этотъ мигъ такъ далеко отъ войны и Манчжуріи...

Прошли еще версты три, перевалили небольшой хребетъ и стали спускаться въ низину. Пахнуло сыростью. Въ лощинѣ горѣли огни и надъ нею стояла пелена тумана -- неясный гулъ бивака. Длинные ряды повозокъ, длинныя коновязи, гурты скота, ряды палатокъ, тамъ и сямъ дымящіеся костры и вокругъ нихъ черные силуэты людей. Это ночевалъ какой-то обозъ.

Лавируя среди повозокъ, людей и лошадей, мы выбрались въ деревню Кутятцзы.

-- Есть тутъ хорошая фанза?-- спрашивали мы проводника-китайца.

-- Ю -- односложно отвѣтилъ онъ и повелъ въ какую-то улицу.

Остановились передъ каменной оградой, ворота которой были заперты. Стали звать -- не отвѣчаютъ, стучать -- не открываютъ. Попробовали вышибить ворота -- не поддались. Но бойкій мальчуганъ-кадетъ нашелъ лазейку-щель и смѣло забрался во внутрь, чтобъ снять засовы.

Общими, соединенными усиліями ворота растворили. Мы въѣхали во дворъ, слѣзли съ коней и пошли въ фанзу, изъ которой навстрѣчу намъ шли уже хозяева. Они не выражали протеста и, видимо, покорились факту нашествія въ ихъ домъ.

Казаки тащили уже откуда-то пучки гаоляна лошадямъ, разсѣдлывали ихъ, варили себѣ чай, а мы, назначивъ выступленіе въ пять часовъ утра, укладывались спать на каны.

-- Вы знаете,-- говорилъ мнѣ неугомонный корнетъ,-- война насъ освѣжитъ. Сонъ въ грязной китайской фанзѣ, лишенія походной жизни, голодъ, мучительная жажда, свистъ пуль, все это вернетъ намъ вкусъ къ жизни и цѣну ея благъ. Долго и безпрепятственно пользуясь ими, мы утратили пониманіе ихъ цѣнности. Все стало обычно и пошло. Все извѣдано и все пріѣлось. Но теперь, проболтавшись мѣсяца три на войнѣ, побывавъ по предыдущей своей дѣятельности въ разныхъ передрягахъ, поголодавъ и поскучавъ другою скукою, я опять начинаю любить жизнь. Я хочу вернуться цѣлымъ, но съ крестомъ, конечно, съ мечами и бантомъ, двумя, тремя крестами, чѣмъ больше, тѣмъ лучше. И я ихъ заслужу. Безъ "номера" я не уѣду. Война -- славная школа характеровъ. И я хочу взять отъ нея все, пережить всѣ труды, всѣ лишенія, всѣ опасности. Они мнѣ не страшны, ибо я знаю, что страшнѣе ихъ пресыщеніе жизнью,-- ибо я вѣрю, что если живъ останусь, то міръ, и люди и вся жизнь покажутся мнѣ краше прежняго.

И, пожелавъ мнѣ спокойной ночи, онъ натянулъ на себя короткое лѣтнее пальто, свернулся калачикомъ и черезъ минуту спалъ безмятежнымъ сномъ человѣка, разгадавшаго смыслъ и цѣль жизни.

Иванъ Федоровичъ и кадетъ, тѣ давно уже спали. Надо было и мнѣ засыпать, но множество новыхъ пережитыхъ ощущеній роилось въ головѣ, мѣшалось съ прошлымъ, и я уснулъ съ послѣднею мыслью, что завтра начнется что-то новое, великое, грозное, важное...

Между тѣмъ этотъ новый для насъ завтрашній день,-- для отряда, въ который мы ѣхали, былъ только новымъ звеномъ въ длинной цѣпи пережитыхъ имъ боевыхъ испытаній. У отряда было уже большое прошлое, съ которымъ мы теперь и познакомимъ читателя, пока нашъ небольшой караванъ ночуетъ въ грязной фанзѣ затерянной въ горахъ китайской деревушки.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Боевая служба отряда. Отъ начала войны до переправы за Ялу 1).

1) Настоящій очеркъ составленъ на основаніи краткой лѣтописи о службѣ и боевыхъ дѣйствіяхъ 1-го Читинскаго полка забайкальскаго казачьяго войска, составляющаго ядро отряда Мищенко и по разсказамъ офицеровъ отряда. Остальныя части его -- аргунцы, верхнеудинцы, уссурійцы -- входили въ его составъ и выходили, одни только читинцы пережили неразлучно съ генераломъ Мищенко весь тяжелый первый періодъ кампаніи -- и въ ореолѣ славы, окружающей отрядъ и его достойнаго вождя, имъ принадлежитъ наибольшее количество лучей. Мы видимъ этотъ полкъ во всѣхъ дѣлахъ отряда: на Ялу, подъ Чончжу, Уулаассой, Сюянемъ, Сахотаномъ, Судзяпудзой. На долю полка и его офицеровъ выпали самыя опасныя и важныя развѣдки. Вотъ почему, слѣдя за однимъ только этимъ полкомъ, мы познакомимся со службою и всего отряда.

Война застала части отдѣльной забайкальской казачьей бригады (1-й Верхнеудинскій и 1-й Читинскій полки) въ разныхъ мѣстахъ. Верхнеудинскій полкъ стоялъ въ Таліенванѣ, и съ нимъ 29 января генералъ Мищенко выступилъ на соединеніе съ читинцами. Ко дню мобилизаціи (27 января) Читинскій полкъ расквартированъ былъ по разнымъ мѣстамъ: 4 сотни его стояли въ Фынхуанченѣ, одна въ Шанхайгуанѣ и одна въ Мукденѣ. Весь полкъ былъ въ уменьшенномъ составѣ, имѣя во взводахъ, вмѣсто установленныхъ 16 рядовъ, по четырнадцати. Да и эти 14 были неполны. Много людей было въ командировкахъ, такъ что сотни выступили въ походъ въ составѣ отъ 80 до 100 человѣкъ, при 17 офицерахъ. Только 3 февраля, когда полкъ уже стоялъ въ Шахедзахъ, прибыли въ него на укомплектованіе 204 молодыхъ казака, совершенно необученные. Въ Шахедзы полкъ выступилъ въ составѣ 4-хъ сотенъ, вмѣстѣ съ 1-й забайкальской казачьей батареей, 30 января. Но еще 28 числа, рано утромъ, 1-я сотня пошла къ границамъ Кореи. Въ Шахедзы подошли и остальныя сотни, изъ Мукдена и Шанхайгуаня. Полку поставлено было задачей: стоя въ Шахедзахъ вмѣстѣ съ 1-й забайкальской казачьей батареей и охотничьей командой 15 Восточно-Сибирскаго стрѣлковаго полка, наблюдать двумя сотнями рѣку Ялу и побережье отъ Кулуцзы до деревни Татунгоу (120 верстъ), захватить на рѣкѣ всѣ перевозочныя средства и произвести развѣдку въ Корею, по возможности до Пеньяна.

1 же февраля три офицерскихъ разъѣзда -- поручика Святополкъ-Мирскаго, хорунжаго Ланшакова и подхорунжаго Назорова -- были высланы въ Корею.

4 февраля получена была телеграмма о сформированіи передового коннаго отряда подъ командою генералъ-маіора Мищенко, въ составѣ 1-го Читинскаго полка, 1-го Аргунскаго, охотничьей команды 15-го Восточно-Сибирскаго стрѣлковаго полка и 1-й забайкальской казачьей батареи {Позднѣе въ составъ его вошелъ и Уссурійскій казачій полкъ.}. Верхнеудинскій же полкъ оставленъ былъ въ Дагушанѣ для охраны побережья отъ Бицзево до Дагушаня, на протяженіи двухсотъ слишкомъ верстъ.

Первоначально передовому конному отряду поставлена была смѣлая задача: отыскать и разбить японскую кавалерію. Во исполненіе этой задачи на другой же день, 5 февраля, въ Корею высланы были на соединеніе съ ранѣе ушедшею туда 1-ю сотнею Читинскаго полка еще 3-я и 4-я сотни, которыя подъ общею командою войскового старшины Куклина составили авангардъ передового отряда.

6 февраля разъѣзды этихъ сотенъ захватили въ Ичжу шесть японцевъ и трехъ японокъ. Это были маіоръ Того-Тацузиро съ женой, служанкою и пятью солдатами. Маіоръ былъ командированъ на Ялу для наблюденія за движеніемъ нашихъ войскъ черезъ рѣку. Но пробылъ онъ въ Ичжу всего нѣсколько дней, былъ нами схваченъ и отправленъ въ Иркутскъ.

8 февраля въ Ичжу пришла 5-я сотня и заняла этотъ городъ, а 10-го числа и остальныя сотни полка съ батареей и охотничьей командой прошли чрезъ Ичжу въ Корею. На другой день, 11-го, къ отряду присоединился 1-й Аргунскій полкъ.

Съ прибытіемъ аргунцевъ весь передовой конный отрядъ былъ въ сборѣ и черезъ Коджу и Аньчжу двинулся далѣе къ Пеньяну, въ глубь Кореи.

Пеньянъ, эта древняя столица Кореи, какъ пунктъ, на который опирался лѣвый флангъ операціонной базы японцевъ, имѣлъ, конечно, весьма важное значеніе. Къ тому же въ немъ, какъ въ крупномъ торговомъ центрѣ, открытомъ и для иностранной торговли, перекрещивались лучшія дороги: на сѣверъ -- въ Манчжурію, на югъ -- въ Сеулъ и на сѣверо-востокъ -- въ Гензанъ.

Самый городъ расположенъ на правомъ, командующемъ берегу рѣки Тайдолганъ (Тидонганъ, Татонгъ), представляющемъ волнистое плато съ болотистою почвою, на которомъ тамъ и сямъ попадаются углубленія, наполненныя стоячею зеленою водою; это -- разсадники болѣзней. На противоположномъ берегу на югъ и юго-востокъ разстилается верстъ на пятьдесятъ долина съ цѣпью холмовъ на далекомъ горизонтѣ, а съ сѣвера и запада подходятъ къ городу господствующія надъ нимъ, поросшія лѣсомъ высоты, у подошвы которыхъ и протекаетъ рѣка Тайдолганъ. Она судоходна только для сравнительно небольшихъ судовъ; въ половодье иные морскіе пароходы доходятъ и до самаго Пеньяна, обыкновенно же они останавливаются верстахъ въ шести отъ города. По Тайдолгану въ Пеньянъ везутъ изъ двухъ провинцій, Пхіонъ-ань-до и Хоанъ-хадо, желѣзную руду, золото, каменный уголь, шкуры, строительный лѣсъ, хлопокъ, бобы и продукты шелководства.

Въ Пеньянѣ теперь тысячъ тридцать жителей, а до войны съ Японіей Китая ихъ было вдвое больше. Городъ, это -- лабиринтъ узкихъ грязныхъ улицъ и переулковъ, это куча 12,000 домовъ, лѣпящихся одинъ возлѣ другого въ безпорядкѣ. Онъ обнесенъ высокой каменной стѣной, представляющей въ планѣ видъ растянутаго многоугольника, периметромъ въ шесть верстъ. Стѣна прекрасно сохранилась. Въ сѣверной части города, наиболѣе возвышенной, есть цитадель, также старинной постройки. Для передовой же обороны этой части города природа создала три гряды холмовъ, на которыхъ китайцы въ 1894 году имѣли шесть полевыхъ укрѣпленій. И корейцы, и китайцы всегда сознавали выгоду мѣстоположенія Пеньяна въ стратегическомъ отношеніи и всегда его укрѣпляли. Такъ, въ 1894 году, когда японцы брали Пеньянъ у китайцевъ, общее число фортификаціонныхъ построекъ доходило до 27 на фронтѣ въ 10 верстъ длиною. Отъ нихъ кое-что уцѣлѣло донынѣ.

Дорога отъ Ичжу черезъ Аньчжу на Пеньянъ, по которой вслѣдъ за передовыми сотнями двинулся отрядъ генерала Мищенко, имѣетъ восемь шаговъ въ ширину и проложена по твердому каменистому грунту -- на возвышенностяхъ и по глинистому -- въ долинахъ, гдѣ во время дождей онъ дѣлается вязкимъ, труднымъ для движенія. Послѣднее обстоятельство относится, впрочемъ, къ части дороги до Аньчжу, идущей среди рисовыхъ полей. За Аньчжу дорога затрудняется семью очень крутыми и длинными перевалами. Такъ, только на одномъ изъ нихъ подъемъ вьется зигзагами на протяженіи 17-ти верстъ.

-- Семнадцать верстъ въ гору. Это много,-- говорилъ мнѣ участникъ этого похода.-- У людей и лошадей, особенно въ артиллеріи, духу не хватало... Перевалили горы -- спускъ къ рѣкѣ Чончонгану, имѣющей болѣе полуверсты въ ширину и болѣе сажени въ глубину. По мостамъ китайскаго ремонта идешь съ опаскою... Близость моря сказывается на водѣ. Колодцы есть, но ихъ мало, а въ рѣчкахъ въ сухое время года она горько-соленаго вкуса.

Населенъ весь этотъ раіонъ довольно густо, но населеніе довольно бѣдное и живетъ по небольшимъ деревушкамъ, гдѣ трудно доставать продовольствіе и фуражъ для большого отряда.

Таковъ путь, по которому впервые тронулись русскія войска.

12 февраля передовыя сотни коннаго отряда генерала Мищенко перешли рѣку Чончонганъ и остановились въ Аньчжу. Имъ приказано было дальше не двигаться, а отдѣльными разъѣздами произвести развѣдку Пеньяна и Нимбена.

13 февраля для этой цѣли выдѣлена была 1-я сотня Читинскаго полка и подъ командою есаула Перфильева пошла къ Пеньяну. 14-го она подошла къ нему на пятнадцать верстъ и узнала отъ жителей окрестныхъ деревень, что городъ занятъ сильнымъ отрядомъ японцевъ. Говорили, что тамъ ихъ тысячъ восемь. Цифра эта не смутила, однако, Перфильева, и на разсвѣтѣ слѣдующаго дня онъ подошелъ съ сотнею къ Пеньяну. Высланы были разъѣзды для непосредственной его развѣдки.

Первымъ встрѣтился съ японцами разъѣздъ подъесаула H. С. Сарычева. При видѣ русскихъ японскій разъѣздъ въ шесть человѣкъ при офицерѣ, видимо, опѣшилъ отъ неожиданности. Остановился... Стоитъ и не видитъ, какъ сбоку подходитъ къ нему другой нашъ разъѣздъ подъ командой хорунжаго Ланшакова. Подошелъ Ланшаковъ съ своими тремя казаками: урядникомъ Антономъ Бѣломѣстновымъ, Фомою Измайловымъ и Никитой Бѣломѣстновымъ, почти вплотную -- и бросился въ атаку на японцевъ. Повернули тѣ коней и карьеромъ бросились назадъ къ Пеньяну. Офицеръ уходилъ послѣднимъ и наскаку стрѣлялъ изъ револьвера... Скачутъ они... Вотъ и стѣны Пеньяна... Догоняютъ казаки японцевъ... Но въ это время и пригородъ, и стѣны города загорѣлись ружейнымъ огнемъ. Пришлось отходить, выпустивъ изъ рукъ добычу. Но уже по безпорядочности огня, по крикамъ и шуму за стѣною можно было судить о поднявшейся въ Пеньянѣ тревогѣ отъ внезапнаго появленія русскихъ. Очевидно, наступленія русскихъ войскъ въ Корею не ждали.

Это былъ уже важный результатъ развѣдки. Использовать его не пришлось, такъ какъ 18 февраля отрядъ получилъ приказаніе отойти къ рѣкѣ Ялу. Вызвано было оно опасеніемъ лишиться конницы въ самомъ началѣ войны. Отрядъ сталъ отходить двумя дорогами. Одна колонна шла по большой дорогѣ на Сенчхенъ -- Ичжу, другая -- на Кусенъ -- Сакчжу. Бывшія впереди сотни Читинскаго полка -- 1-я, 3-я и 4-я -- остались въ Сенчхенѣ и Кусенѣ съ приказаніемъ развѣдывать мѣстность впередъ верстъ на 30--40.

Въ Ичжу, куда стянулся весь отрядъ, онъ простоялъ три дня. Въ это время въ Читинскій полкъ прибыло на укомплектованіе еще 213 льготныхъ казаковъ. Изъ нихъ 160 было пѣшихъ обозныхъ. Но такъ какъ отъ колеснаго обоза отрядъ отказался и взялъ съ собою въ походъ вмѣсто 154 двуколокъ только по 35 на полкъ, а затѣмъ и эти были оставлены и взятъ обозъ только вьючный, то на часть обозныхъ лошадей, а также на купленныхъ въ Забайкальѣ и только что приведенныхъ посадили предназначенныхъ въ обозъ казаковъ, пріобрѣтя имъ китайскія сѣдла. Благодаря этому, получились сотни по 16 и даже 18 рядовъ во взводѣ, но половина изъ нихъ была или не обучена вовсе, или хорошо позабыла на льготѣ все то, чему когда-то училась. Ихъ школою стала война, пока представлявшая рядъ мелкихъ стычекъ нашихъ разъѣздовъ отъ передовыхъ трехъ сотенъ съ японскими разъѣздами. Такъ, разъѣздъ подхорунжаго Назорова, возвращаясь изъ Нимбена, узналъ, что находящійся впереди него японскій разъѣздъ тѣснитъ разъѣздъ 1-го Аргунскаго полка. Онъ тотчасъ же на рысяхъ пошелъ туда и, встрѣтивъ около Касана уже уходящій японскій разъѣздъ, атаковалъ его. Японцы бросились вразсыпную, но одинъ изъ нихъ упалъ во рву съ лошади и запутался въ стремени и поводѣ. Казакъ 2-й сотни Дорофей Першинъ опередилъ весь разъѣздъ и поскакалъ къ упавшему японцу. Но тотъ уже освободился отъ путъ, всталъ и съ саблею ждалъ Першина. Нашъ казакъ, ради честнаго боя, также спѣшился и съ шашкою бросился на японца. Произошло фехтованіе на шашкахъ. Соперники оба оказались искусными бойцами и долго слышался лязгъ ихъ клинковъ другъ о друга. Наконецъ Першинъ побѣдилъ и нанесъ-таки ударъ японцу. Тотъ бросился бѣжать и былъ подстрѣленъ.

24 февраля нашъ разъѣздъ обнаружилъ на рѣкѣ Чончонганѣ четыре непріятельскихъ поста и за ними конный дозоръ. У Пакчена мы устроили японскому разъѣзду засаду. Попавъ въ нее, японцы разсѣялись, потерявъ одного человѣка убитымъ. Преслѣдуя ихъ, казаки подобрали нѣсколько патроновъ, пироксилиновыя шашки и одѣяла.

26 февраля, оставивъ въ Ичжу батарею и охотничью команду, отрядъ вновь выступилъ по дорогѣ на Аньчжу. У Сакчжу были оставлены 3-я и 4-я сотни, для наблюденія за путями, ведущими изъ Кореи на сѣверъ, въ направленіи на Піекдонъ и Канге, для чего имъ приказано выслать разъѣзды на Унсанъ и Тайчувань. 1-я сотня читинцевъ осталась въ Ичжу для обезпеченія отряду переправы чрезъ Ялу на обратномъ пути. Въ Ламбыгоу, на русскомъ участкѣ, оставлена была 4-я сотня аргунцевъ подъ командою есаула Пѣшкова (Якова) для наблюденія за моремъ.

3 марта отрядъ пришелъ въ Касанъ, а передовыя его сотни дошли до Аньчжу, уже занятаго теперь двухтысячнымъ японскимъ отрядомъ. Съ шестою сотнею Аргунскаго полка генералъ Мищенко самъ выѣхалъ къ Аньчжу и съ праваго берега Чончонгана произвелъ усиленную рекогносцировку города, послѣ которой отошелъ къ Пакчену и занялъ отдѣльными заставами правый берегъ Пакченгана, отъ устья его до Нимбена и отъ этого послѣдняго къ сѣверу на одинъ переходъ. Разъѣзды ходили до Чончонгана. Резервъ стоялъ у Касана. Отсюда высылались разъѣзды влѣво къ Тайчуваню и вправо -- къ морю, для наблюденія за бухтами, гдѣ наступавшая весна ломала ледъ и открывала японцамъ возможность дѣлать высадку войскъ.

4 марта разъѣзды эти, подойдя близко къ Аньчжу, обнаружили на лѣвомъ берегу Чончонгана японскія заставы и непріятельскіе окопы противъ города. Заготовленъ былъ уже и матеріалъ для наводки мостовъ сѣвернѣе и южнѣе города, а къ наводкѣ одного, выше Аньчжу, было даже приступлено. Можно было предполагать, что здѣсь -- одна дивизія, а въ Пеньянѣ остальная часть первой арміи; въ Іонгбенѣ непріятеля еще не было.

5 марта японская кавалерія показалась уже между Чончонганомъ и Пакченганомъ. Получилось свѣдѣніе о прибытіи въ Пакченъ двухъ непріятельскихъ эскадроновъ. Туда сейчасъ же были направлены двѣ наши сотни для воспрепятствованія противнику перехода черезъ Пакченганъ. На лѣвомъ берегу рѣки сотни эти замѣтили непріятельскіе эскадроны, на разномастныхъ лошадяхъ, силою по 190 коней. Ихъ было теперь уже три. Не принимая боя, они, съ приближеніемъ нашего отряда, стали отходить къ Аньчжу.

Въ ночь на 6-е число два посыльныхъ нашей летучей почты между Касаномъ и Чончжу наткнулись на японскій разъѣздъ, были встрѣчены его огнемъ, но благополучно отошли. Получилось извѣстіе, что на разсвѣтѣ 6-го числа отрядъ японской кавалеріи въ 300 человѣкъ занялъ и Іонгбенъ. Выяснивъ движеніе непріятеля изъ Пеньяна на Аньчжу -- Сенчхенъ, отрядъ нашъ того же 6-го числа сталъ отходить къ Ялу, все время оставаясь въ соприкосновеніи съ противникомъ. Крайне осторожные, всюду натыкаясь на наши сильные разъѣзды, японцы медленно подвигались впередъ. Съ цѣлью развѣдать, какія силы непріятеля перешли черезъ рѣку Чончонганъ, генералъ Мищенко, въ и часовъ вечера 10 марта, выслалъ впередъ двѣ сводныхъ сотни, по одной отъ Читинскаго и Аргунскаго полковъ. Одна изъ нихъ въ полутора верстахъ отъ Пакченгана замѣтила непріятельскую конную заставу силою въ 30 человѣкъ, которая съ приближеніемъ нашей сотни стала усиливаться, а затѣмъ прикрылась пѣхотой. Тогда изъ сотни спѣшились два взвода и открыли огонь по заставѣ и разъѣзду, показавшемуся въ 400 шагахъ. Послѣ нѣсколькихъ залповъ, получивъ донесеніе о наступленіи непріятельской пѣхоты, сотня наша стала отходить. Развѣдка выяснила, что небольшіе головные отряды японцевъ изъ пѣхоты и кавалеріи находятся уже на правомъ берегу Пакченгана, а разъѣзды ихъ доходятъ до Касана; что въ Аньчжу -- 3,000 японцевъ; что въ Цинампо постоянно прибываютъ японскіе военныя суда и транспорты и что войска, высадившись здѣсь, идутъ къ Пеньяну и далѣе на Унсанъ и Канге.

Задачу развѣдки можно было считать исполненной, и на 14 марта назначена была переправа за Ялу, обратно, на манчжурскій берегъ. Но ее пришлось отложить, и вотъ по какимъ обстоятельствамъ. Отрядъ стоялъ въ Сенчхенѣ, когда генералу Мищенко доставлено было для ознакомленія письмо командовавшаго тогда манчжурскою арміею генералъ-лейтенанта Линевича къ сторожившему Ялу генералъ-маіору Кашталинскому. Сообщая въ немъ, что главнокомандующій, адм. Алексѣевъ, будучи доволенъ въ общемъ дѣйствіями передового коннаго отряда, находитъ однако, что Мищенко дѣйствуетъ съ чрезмѣрною осторожностью, генералъ Линевичъ выражалъ сожалѣніе, что "Мищенко не потрепалъ японцевъ" {Впослѣдствіи полковникъ Павловъ говорилъ мнѣ, что, имѣя одинъ полкъ, нельзя было допустить и мысли, чтобы у него была другая задача, кромѣ доставленія свѣдѣній о пунктахъ высадки противника и путяхъ его наступленія къ Ялу... Полкъ отходилъ, все время держа связь съ противникомъ, и выяснилъ, что онъ идетъ не на Канге, а на Касанъ -- Ичжу.}... Рѣшили "потрепать" ихъ....

13 марта начальникъ отряда собралъ къ себѣ офицеровъ и сказалъ имъ короткую, но вдохновенную рѣчь.

-- Мы уходимъ за Ялу. Надо завершить нашъ походъ въ Корею боемъ, чтобы дать урокъ его японцамъ... Японская кавалерія, видимо, отъ него уклоняется... Заставимъ ее принять -- и дадимъ ей почувствовать силу нашихъ шашекъ...

И генералъ объявилъ походъ съ боемъ на Чончжу, въ окрестностяхъ котораго, по добытымъ свѣдѣніямъ, стояли четыре эскадрона японской конницы... Самый городъ также былъ занятъ японцами. Рѣшеніе это, конечно, было принято восторженно...

14 марта отрядъ передвинулся къ Носану, а 15-го, съ 6-ти часовъ утра, двинулся къ Чончжу... Разъѣзды, тѣ ушли еще ранѣе.

Какъ и всѣ корейскіе города, Чончжу обнесенъ высокою стѣною изъ сѣраго дикаго камня. Горы съ крутыми, скалистыми скатами, съ иззубренными вершинами, сжали его съ двухъ сторонъ. Къ городу ведутъ три дороги, пролегающія чрезъ неглубокія каменистыя лощины... По всѣмъ имъ и двинулся отрядъ: по средней, главной дорогѣ колонну (3 сотни) велъ самъ Мищенко, лѣвую колонну (2 сотни) -- полковникъ Трухинъ; въ правой была всего одна сотня. Еще одна сотня читинцевъ направлена была въ обходъ города, чтобы отрѣзать выходъ изъ него съ юга. Настроеніе у всѣхъ было приподнятое, праздничное. День былъ ясный, теплый; горный туманъ скоро разсѣялся... Въ чистомъ горномъ воздухѣ далеко было видно... Только не врага... Онъ притаился. Около 10 1/3 часовъ утра отрядъ подошелъ къ Чончжу. Дозоръ средней колонны вошелъ въ городскія ворота -- и вернулся доложить, что никого не видно... Городъ казался вымершимъ. Но едва дозоръ лѣвой колонны вступилъ за ограду, какъ загремѣли выстрѣлы. Сотни лѣвой колонны, наметомъ бросились ему на выручку, ворвались въ ворота, спѣшились за сопкою внутри городской стѣны и въ пѣшемъ строю бросились на ея вершину... Шагахъ въ 600 за западною стѣною лежали японцы. Увидѣли нашихъ -- и сейчасъ же открыли огонь пачками. Казаки отвѣчали имъ залпами, дружными, мѣткими. Есаулъ Красноставовъ послѣ каждаго такого залпа благодарилъ:-- "Спасибо, братцы!" И "братцы", такъ же дружно, какъ стрѣляли, отвѣчали ему изъ цѣпи: "рады стараться, ваше высокоблагородіе!".

Подоспѣли и остальныя колонны и, также спѣшившись, заняли позиціи: правая колонна -- на горѣ, подлѣ города, средняя -- за горою, за городомъ.

Выяснилось, что городъ занятъ ротой пѣхоты и эскадрономъ конницы. Несмотря на столь незначительныя силы и на наше командующее положеніе на высотахъ, противникъ упорно держался за стѣнами города и только послѣ получасового жестокаго огня японцы стали прятаться въ фанзы, надъ которыми въ двухъ мѣстахъ поднялись флаги Краснаго Креста. Когда стоявшимъ въ пяти верстахъ за Чончжу по касанской дорогѣ тремъ эскадронамъ японской кавалеріи стало извѣстно о нашей атакѣ Чончжу, они карьеромъ понеслись на выручку своихъ. Двумъ эскадронамъ удалось вскочить въ городъ, третій же попалъ подъ залпы нашихъ сотенъ и въ безпорядкѣ повернулъ назадъ. Видно было, какъ валились и люди и лошади...

Въ узкой улицѣ, подъ дождемъ нашихъ пуль, происходила невѣроятная суматоха. Метались люди, лошади, повозки... Пылкій, нетерпѣливый штабсъ-капитанъ Степановъ рѣшилъ воспользоваться этою минутою и ударить на врага въ шашки въ пѣшемъ строю...

Скомандовавъ "шашки вонъ"... онъ поднялся изъ-за стѣны, за которою лежала наша цѣпь...

-- Ваше благородіе, въ васъ цѣлятъ... Берегитесь!.. кричали ему казаки, но было уже поздно... Пуля уложила храбреца... Казаковъ повелъ корнетъ Базилевичъ, но и онъ тотчасъ же упалъ, пораженный пулею въ животъ, за нимъ упали еще девять казаковъ ранеными и два убитыми. Въ это время на касанской дорогѣ показалось облако пыли... То бѣгомъ бѣжали на подмогу атакованнымъ четыре японскихъ роты. Тогда генералъ Мищенко приказалъ коноводамъ подать лошадей спѣшеннымъ сотнямъ, и отрядъ, подъ прикрытіемъ одной сотни, въ полномъ порядкѣ шагомъ прошелъ по лощинѣ и вытянулся за горой въ походную колонну, имѣя впереди своихъ раненыхъ.

Разбитые японскіе эскадроны не были въ состояніи быстро занять оставленныя нами высоты, а пѣхота ихъ опоздала. Отрядъ нашъ, охраняемый сзади полк. Павловымъ съ одною сотнею Читинскаго полка, спокойно дошелъ до Куансана (уѣздный городъ въ и верстахъ отъ Чончжу), сдѣлалъ здѣсь на два часа привалъ для перевязки раненыхъ и въ 9 часовъ вечера достигъ Носана.

Въ этомъ бою мы потеряли: штабсъ-капитана Степанова {Скончался черезъ день.}, поручика Андріенко и корнета Базилевича, раненыхъ тяжело, первый -- въ грудь, второй -- въ животъ. Сотникъ 1-го Читинскаго полка И. Ф. Шильниковъ, серьезно раненый въ руку и подъ лопатку, остался въ строю. Казаковъ убито три, ранено двѣнадцать. Генералъ Мищенко, донося объ этомъ дѣлѣ, свидѣтельствовалъ объ отличномъ поведеніи въ бою начальниковъ, офицеровъ и казаковъ, въ особенности 3-й сотни Аргунскаго полка, подъ командою подъесаула Красноставова, и о выдающейся храбрости раненыхъ офицеровъ. Дѣло это въ офиціальномъ японскомъ донесеніи названо "соприкосновеніемъ съ русскимъ передовымъ отрядомъ" и потери отъ него опредѣлены очень скромно: въ 3 офицера и 14 нижнихъ чиновъ. Корейцы говорятъ иное. Они сообщали потомъ нашимъ разъѣздамъ, что пятьсотъ человѣкъ ихъ наняты были для относа ста двадцати раненыхъ.

Бой этотъ выяснилъ, что въ окрестностяхъ Аньчжу, Чончжу и Пеньяна сосредоточивается 1-я японская армія. Стоять передъ нею, имѣя въ тылу рѣку безъ бродовъ, было рискованно, и потому на другой день послѣ боя отрядъ пошелъ къ Ичжу для переправы черезъ Ялу. Въ Сенчхенѣ онъ раздѣлился на двѣ колонны. Четыре сотни Читинскаго полка, подъ командою полковника Павлова, пошли прямо на переправу, остальныя на Кусенъ и оттуда уже на Ичжу. Шли съ сильною охраною обоихъ фланговъ, такъ какъ были получены свѣдѣнія, что въ нѣкоторыхъ бухтахъ уже произошла высадка японскихъ войскъ.

18 марта подошли къ Ялу. Даже въ сухое время года, въ октябрѣ и ноябрѣ, она представляетъ серьезное препятствіе; теперь же, въ весеннюю пору, во время ледохода, переправа чрезъ нее была и опасна, и чрезвычайно затруднительна.

Передъ впаденіемъ въ Корейскій заливъ, въ окрестностяхъ города Ичжу, Ялу разбивается на нѣсколько рукавовъ, образуя дельту, шириною до 30-ти верстъ. Каждый изъ рукавовъ дельты течетъ по глубокому руслу, шириною въ самомъ узкомъ мѣстѣ до 80 саженъ, а во многихъ мѣстахъ ширина рукавовъ достигаетъ 1/4 -- 1/2 версты. Во время половодья вся дельта заливается водою. Теченіе 2--3 фута въ секунду, разумѣется внѣ перекатовъ и плесовъ. Китайскій берегъ командующій.

Выборъ пункта переправы чрезъ Ялу вызвалъ нѣкоторое разногласіе между генераломъ Мищенко и сторожившимъ рѣку генераломъ Кашталинскимъ. Послѣдній полагалъ, что лучше всего переправиться чрезъ Ялу въ направленіи Шахедзы -- Ичжу. Первый же просилъ генерала Кашталинскаго приготовить ему переправу нѣсколько выше Ичжу, противъ Тюренчена. Свой выборъ этого участка переправы генералъ Мищенко основывалъ на слѣдующихъ соображеніяхъ: мѣстность у Ичжу такова, что высоты лѣваго берега отходятъ верстъ на 5 -6 на юго-востокъ и образуютъ широкую открытую низину. До Ичжу же высоты лѣваго берега подходятъ къ рѣкѣ очень близко (1--2 версты), въ нѣкоторыхъ же мѣстахъ почти вплотную. Оцѣнивая эту мѣстность съ тактической точки зрѣнія, генералъ Мищенко полагалъ, что японцы, наступая на хвостѣ нашего передового коннаго отряда, не пойдутъ на Ичжу, ибо здѣсь имъ пришлось бы идти довольно долго (5--6 верстъ) подъ огнемъ нашего отряда, прикрывающаго переправу. Выгоднѣе было имъ идти на Тюренченъ, гдѣ по открытой долинѣ предстояло пройти подъ огнемъ только 1--2 версты. Но генералъ Кашталинскій упорствовалъ,-- и, говорятъ, по причинамъ "мѣстничества"... Послѣдующія событія показали, что генералъ Мищенко былъ правъ, но теперь не въ его рукахъ были средства переправы чрезъ Ялу, и онъ былъ вынужденъ направить свой отрядъ согласно указаніямъ генерала Кашталинскаго къ Ичжу.

На переправу пришли въ 3 часа дня 18 марта. Ледъ на Ялу прошелъ только нѣсколько дней передъ тѣмъ, и правый рукавъ рѣки, обычно переходимый въ бродъ, теперь былъ непроходимъ. Остававшійся въ Ичжу для наблюденія за рѣкою сотникъ Сараевъ заготовилъ лодокъ -- ботовъ, выдолбленныхъ изъ цѣлаго дерева, и, сколько могъ, шаландъ. Переправа началась съ мѣста по приходѣ. Сѣдла, оружіе, люди переправлялись въ лодкахъ, лошадей погнали въ воду, вплавь. Но вода была холодна, по рѣкѣ несло еще льдины, правда, небольшія, но онѣ все же били лошадей, кололи ихъ -- и лошади шли въ воду неохотно. Стали переправлять ихъ, привязывая по шесть, по восемь лошадей къ боту или шаландѣ. Но и тутъ не обходилось безъ происшествій. Такъ, на одномъ ботѣ плыли три урядника 6-й сотни Читинскаго полка и тащили за собою въ поводу нѣсколько лошадей. Одна изъ нихъ дернула отъ удара по ней льдины и перевернула ботъ. Казаки упали въ воду, но, уцѣпившись за хвосты лошадей, благополучно добрались до берега.

На переправу одной сотни потребовалось три часа времени. Переправа пошла успѣшнѣе, когда съ главнаго русла рѣки, отъ Матуцео, переправили на первый рукавъ еще нѣсколько большихъ шаландъ. Въ теченіе перваго дня переправили только черезъ первый рукавъ двѣ сотни и весь вьючный обозъ. Но такъ какъ медлить было нельзя,-- противникъ шелъ по пятамъ,-- то и темная, холодная ночь не прекратила переправы. Утромъ 19 марта переправилась 4-я сотня 1-го Аргунскаго полка, пришедшая изъ Ламбагоу, а къ 3 часамъ дня перешли черезъ первый рукавъ еще двѣ сотни читинцевъ, двѣ сотни уссурійцевъ и одна сотня аргунцевъ, а всего за сутки восемь сотенъ.

Съ 3 часовъ дня начался сильный ледоходъ, и черезъ какихъ-нибудь полчаса вся поверхность рѣки сплошь покрылась льдинами. Переправа стала невозможною ни для людей, ни для лошадей. По словамъ корейцевъ изъ окрестныхъ деревень, такое состояніе рѣки могло продлиться сутокъ двое. Въ 5 1/2 часовъ вечера на переправу, которою все время руководилъ энергичный и находчивый командиръ 1-го Читинскаго полка, полковникъ Георгій Андреевичъ Павловъ, прибылъ самъ начальникъ отряда, генералъ Мищенко. Съ нѣсколькими сотнями онъ занималъ позицію на перевалѣ, верстахъ въ семи, и прикрывалъ переправу, готовый дать бой, чтобы задержать противника. Для развѣдки послѣдняго наши разъѣзды все время ходили по Ялу, вверхъ и внизъ, и по дорогѣ на Кусенъ. Около восьми часовъ вечера отъ 1-го Аргунскаго полка вызваны были охотники-казаки для доставки пакета съ важными донесеніями на телеграфную станцію въ деревню Матуцео. Вооружившись топориками и шестами, они пошли, казалось, на вѣрную гибель. Весь отрядъ съ замираніемъ сердца слѣдилъ, какъ они прыгали со льдины на льдину, работая то шестомъ, то топорикомъ. Но молодцы-казаки преодолѣли всѣ трудности, всѣ опасности и доставили пакетъ по назначенію.

Для переправы лошадей приступили къ устройству парома изъ нѣсколькихъ шаландъ, а тутъ, на наше счастье, въ 9 часовъ 50 минутъ вечера вода начала спадать, ледъ посрединѣ прошелъ и только на берегу осталась широкая полоса льда, чрезъ который не безъ труда проложили дорогу къ лодкамъ, шаландамъ и парому. Къ разсвѣту 20 марта переправили только амуницію 2-й и 5-й сотенъ Читинскаго полка, а утромъ -- и лошадей этихъ сотенъ. Переправа была трудная и опасная, но къ 3-му часу дня она кончилась. Послѣдняя шаланда перевезла у Тюренчена начальника отряда съ его штабомъ и конвоемъ. И едва она переплыла первый стосаженный рукавъ, какъ ледоходъ возобновился. Но за первымъ рукавомъ предстояло преодолѣть еще два, менѣе широкихъ и глубокихъ. Ихъ перешли вплавь и по острову направились къ деревушкѣ, гдѣ ротою саперъ 2-го сапернаго баталіона, подъ командою штабсъ-капитана Атрошенко, организована была переправа чрезъ послѣдній, четвертый, рукавъ на шаландахъ, ведомыхъ паровымъ катеромъ. И только 21 марта, около 2 часовъ дня, отрядъ очутился на манчжурскомъ берегу Ялу.

Корейскій походъ, продолжавшійся 49 дней, былъ оконченъ. За это время отрядомъ произведена была широкая развѣдка въ раіонѣ Ялу отъ устья его до Пектона и на востокъ чрезъ Аньчжу на Пеньянъ и Нимбенъ до устья рѣки Чончонгана, отъ Сакчжу до Пакчена. Были обнаружены мелкія развѣдочныя партіи, посты и заставы японцевъ; было установлено, что значительныя силы ихъ высадились въ началѣ февраля къ Чемульпо, Хайчжю и Цинампо и двинулись на сѣверо-востокъ къ Пеньяну и Аньчжу. Казаки видѣли ихъ -- ихъ обозы, вереницы ихъ кули-носильщиковъ и, наконецъ, помѣрились съ ними въ бою. Резюмируя трудности похода, полковникъ Павловъ говорилъ мнѣ, что идти въ Корею и воевать въ ней можно только зимою, когда морозъ скуетъ льдомъ болотистыя рисовыя поля, изъ которыхъ состоитъ вся Корея. Въ погонѣ за увеличеніемъ площади этихъ полей, корейцы оставляютъ между ними только тропы на одну лошадь. Дороги же здѣсь крайне рѣдки и плохи.

Нашему передовому конному отряду пришлось, однако, быть въ Кореѣ какъ разъ на грани зимы и весны. И уже тогда онъ ощущалъ трудности поддерживать связь съ базою. Такъ, въ виду дальности и отсутствія колеснаго обоза, сухари доставлять было почти невозможно. Люди кормились только мясомъ, котораго не жалѣли для казачьяго котла, и рисовой кашей. Иногда изъ риса, который сами же казаки мололи въ муку, пекли лепешки. Только изрѣдка изъ Тюренчена, гдѣ организовано было хлѣбопеченіе, привозили "родной русскій ржаной хлѣбъ".

-- Онъ былъ у насъ на положеніи пряника,-- говорили мнѣ, смѣясь, участники похода, шуткою поминая тяжелое время. Рисомъ же, часто неочищеннымъ, кормили и лошадей. И лошади ѣли съ удовольствіемъ. Непріятно было то, что жители уносили въ горы и тамъ прятали, зарывая въ землю, всѣ продукты, все, что могло и было намъ потребно. Приходилось высылать фуражировъ съ большой дороги въ стороны верстъ на десять, на пятнадцать. И это, конечно, сильно затрудняло и обременяло излишнею службою казаковъ. Она же и безъ того была нелегкая. Ежедневно отъ полка высылалось отъ двухъ до четырехъ офицерскихъ разъѣздовъ, держалась летучая почта отъ Аньчжу до Ичжу (130 верстъ),-- до Сакчхена и Кусена (90--100 верстъ),-- до Пектона и на Ламбогоу.

Несмотря на всѣ эти труды и лишенія, духъ войскъ отряда былъ превосходный, превосходно было и санитарное ихъ состояніе.

Больныхъ было меньше, чѣмъ въ мирное время, и Читинскій полкъ, въ теченіе похода въ Корею, отправилъ въ госпиталь не больше десяти человѣкъ. Такъ свидѣтельствовалъ мнѣ полковой адъютантъ Читинскаго полка, сотникъ И. Ф. Шильниковъ.

21 же марта утромъ Ичжу былъ занятъ японцами, которые, говорятъ, чуть не бѣгомъ бѣжали къ мѣсту переправы нашего отряда. Но онъ спасенъ былъ мужествомъ своего начальника, генерала Мищенко, прикрывавшаго переправу, и энергіею и распорядительностью полковника Павлова, ею руководившаго.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Отъ Ялу до Сюяна.

Съ переходомъ за Ялу развѣдывательная служба передового коннаго отряда генерала Мищенко кончилась и ему поставлена была новая задача: вмѣстѣ съ восточнымъ отрядомъ генерала Кашталинскаго сторожить эту рѣку и наблюдать за высадкою японскихъ войскъ на берега Ляодуна. Но при этомъ изъ отряда выбыли Аргунскій и Уссурійскій полки, составившіе особый наблюдательный отрядъ сперва подъ командою полковника Трухина, командира аргунцевъ, а потомъ подъ командою полковника Карцева.

Въ распоряженіи генерала Мищенко остались собственно его отдѣльная забайкальская казачья бригада (полки: Верхнеудинскій и Читинскій) и 1-я забайкальская казачья батарея, 1-му Читинскому полку поручено было наблюдать Ялу отъ Кондагоу до Татунгоу, а отсюда до Бицзыво наблюдалъ рѣку 1-й Верхнеудинскій полкъ. Для связи съ восточнымъ отрядомъ, стоявшимъ у Шахедзы, устроена была на протяженіи 90 верстъ летучая почта. Ее обслуживала 3-я сотня читинцевъ, 5-я и 6-я сотни ихъ держали связь съ верхнеудинцами, а остальныя три сотни съ батареею стояли въ резервѣ сперва у Эрлдагоу, а потомъ постепенно перешли въ Чибенсанъ-Мадугу -- Молинзу. По рѣкѣ и побережью вытянулась цѣпь постовъ и заставъ, между которыми безпрерывно сновали дозоры...

Болотистая мѣстность сильно затрудняла службу кавалеріи. Правый берегъ рѣки въ этомъ мѣстѣ представляетъ изъ себя низкую равнину, кажущуюся черною отъ распаханныхъ подъ гаолянъ и воздѣланныхъ подъ рисъ полей. Воздухъ здѣсь влажный, небо сѣро, даль затянута паромъ -- туманомъ... Отъ каждаго дождя равнина эта превращается въ невылазную топь, по которой движеніе невозможно... Вязнутъ легкія китайскія фудутунки, по брюхо погружаются мулы, люди ходятъ съ трудомъ, какъ жонглеры на канатѣ, по узкимъ гребешкамъ земли, раздѣляющимъ участки полей... И чѣмъ ближе къ морю, тѣмъ эта топь шире и глубже... Его просторъ закрытъ для глазъ лѣсомъ желтыхъ камышей... Кое-гдѣ на отрогахъ горъ, подходящихъ къ рѣкѣ пологими, но волнистыми скатами, разбросаны отдѣльныя китайскія фанзы -- жалкія, грязныя лачуги, окруженныя стоящими на поверхности земли гробами предковъ подъ тощими кривыми деревьями. Въ этихъ фанзахъ, на этомъ черномъ болотѣ, подъ хмурымъ небомъ и отдыхалъ отрядъ.

До 10 апрѣля все было спокойно, хотя на противоположномъ берегу и замѣтно было движеніе небольшихъ непріятельскихъ отрядовъ и одиночныхъ людей, 10 числа изъ штаба арміи, пришло увѣдомленіе., что 2-я японская армія уже отплыла къ берегамъ Ляодуна и что со дня на день надо ждать ея высадки и важныхъ событій.

И дѣйствительно, уже и числа къ заставѣ 1-й сотни Читинскаго полка у Тяусынгоу подошелъ японскій катеръ и далъ по часовому залпъ изъ десятка ружей, а 12-го -- съ постовъ увидали въ морѣ и японскую эскадру. Она шла мимо Татунгоу въ устье Ялу. Во второмъ часу дня показался японскій пароходъ. Наша забайкальская батарея стояла уже на позиціи и тотчасъ же открыла по пароходу огонь. Но снаряды не долетали. Одинъ взводъ батареи продвинулся впередъ, насколько позволяла мѣстность, но и онъ ничего не могъ сдѣлать. Съ парохода не отвѣчали и, только дойдя до Ламбогоу и ставъ тамъ на якорѣ, съ него сдѣлали два выстрѣла по коновязи 3-й читинской сотни. За первымъ пароходомъ прошелъ второй, потомъ -- третій, а у Татунгоу въ морѣ видны были и еще пароходы.

Наблюденіе за рѣкой и морскимъ берегомъ было усилено. Высланы были дополнительные посты. Для развѣдки Каулигана посланъ былъ штабсъ-капитанъ Потоцкій съ 4-мя казаками. 13-го перешли въ дер. Молинза. Въ 4 часа дня взводъ нашей батареи съ высотъ у Амисана открылъ огонь по японскимъ пароходамъ, стоявшимъ у Ламбогоу, но тѣ засыпали его снарядами крупнаго калибра. Пришлось отойти.

Съ тѣхъ поръ японскіе пароходы каждый день стали ходить въ Ламбогоу и послѣ высадки тамъ войскъ уходить обратно въ море. Миноноски, канонерки и паровые катера поднимались по Ялу за Сандагоу и выше, перестрѣливаясь съ нашими постами. Особенно большое, оживленное движеніе японскихъ судовъ замѣчено было 16 апрѣля. Бдительность нашихъ постовъ была доведена до послѣдней степени, отрядъ занялъ боевое расположеніе, на ночь къ берегу высланы были пѣшія развѣдывательныя партіи, и Амисанская высота занята одною сотнею.

17 апрѣля, съ 8 часовъ утра, японскія суда, стоявшія у Ламбогоу, стали обстрѣливать расположеніе нашего отряда. Крейсера стрѣляли... по чучеламъ, предусмотрительно поставленнымъ забайкальцами-артиллеристами на высотахъ у Амисана и на всѣхъ возвышенностяхъ въ раіонѣ Амисанъ -- Сандагау. А небольшія суда -- катера, миноноски стрѣляли по нашимъ постамъ. И достаточно было показаться одному человѣку, чтобы туда сейчасъ же полетѣлъ снарядъ.

На разсвѣтѣ т8 числа взводъ нашей казачьей батареи съ высотъ у Амисана обстрѣлялъ японскія миноноски, при чемъ видно было, какъ одинъ снарядъ разорвался надъ самою миноноскою и осыпалъ ее градомъ пуль и осколковъ. Сдѣлавъ въ отвѣтъ нѣсколько выстрѣловъ, миноноски быстро ушли съ этого мѣста.

Весь день 17 и 18 апрѣля отрядъ тревожно прислушивался къ канонадѣ, гремѣвшей въ сторонѣ Шахедзы. Предъ нею ничтожнымъ казался огонь, который непріятельскія суда, стоявшія у Ламбогоу, открыли по берегу отъ Кованькоу до Сандогоу, осыпая своими снарядами каждую вершинку. Это у Тюренчена шелъ кровавый бой. Наши войска отходили подъ напоромъ превосходныхъ силъ противника.

Въ и часовъ 30 минутъ утра 18 числа получено было и въ отрядѣ генерала Мищенко приказаніе отступать и идти къ Пьямыню и Фынхуанчену на соединеніе съ восточнымъ отрядомъ. Въ 4 часа дня, собравъ всѣ свои посты и заставы, отрядъ двинулся на Лидяпхузу, Идяпудзы къ Пьямыню. Для установленія связи съ восточнымъ отрядомъ былъ посланъ разъѣздъ хорунжаго Петрункевича, а за нимъ направлена и вся 2-я сотня Читинскаго полка; 6-я сотня этого полка осталась для связи съ Верхнеудинскимъ полкомъ, стоявшимъ отъ Бицзыво до Татунгоу и также долженствовавшимъ отходить на соединеніе съ отрядомъ. На берегу Ялу для наблюденія за противникомъ осталась сѣть разъѣздовъ. Одинъ изъ нихъ открылъ движеніе японской конницы отъ Шахедзы въ Татунгоу, а другой видѣлъ, какъ одна японская рота, переправившись черезъ Ялу у Амисана, утромъ 19 числа атаковала все тѣ же чучела, принявъ ихъ за батарею.

19 числа связи съ восточнымъ отрядомъ установить не удалось и потому въ помощь Петрункевичу былъ посланъ сотникъ Шильниковъ съ тремя казаками. Пройдя ночью верстъ 60, онъ вошелъ-таки въ связь съ восточнымъ отрядомъ, найдя его уже на Пьямыньской позиціи, и утромъ 20 числа вернулся къ своему отряду, который и провелъ въ Пьямынь ближайшею дорогою. Въ 6 часовъ утра 21-го весь отрядъ отступилъ къ Фынхуанчену. Отдѣльной забайкальской казачьей бригадѣ генерала Мищенко приказано было идти на Шализай и охранять пути къ Сюяню и Хайчену отъ Фынхуанчена, Пьямыня, Шахедзы, Татунгоу и Дагушаня. Путь въ Шализай сдѣлали въ два перехода и, придя сюда, выслали разъѣзды на Фынхуанченъ, Татунгоу и Дагушань. Затѣмъ стали отходить къ Сюяню, дѣлая въ сутки только по двѣ, по три версты, чтобы быть все время въ самой тѣсной связи съ противникомъ, ни на мгновеніе не терять его изъ виду и своимъ медленнымъ движеніемъ и постоянною готовностью принять бой по возможности больше затруднить его движеніе впередъ послѣ успѣха подъ Тюренченомъ. Это былъ едва ли не самый тяжелый періодъ жизни и службы отряда. Разъѣзды, которыхъ отъ одного только Читинскаго полка высылалось ежедневно офицерскихъ -- 4 или 5 и 3 или 4 урядничныхъ, ежедневно имѣли перестрѣлки и схватки съ японскими разъѣздами, насѣдавшими на наши.

27 апрѣля Верхнеудинскій полкъ соединился съ отрядомъ, который 29 числа и подошелъ къ Сюяню. Однако, подъ давленіемъ японской кавалеріи пришлось отойти и далѣе, до деревни Джалудзяпудза.

1 мая вернулся изъ развѣдки сотникъ Сараевъ и доложилъ, что 29 и 30 апрѣля онъ былъ у Седзыхе и Шализая. Въ первомъ пунктѣ японцевъ вовсе нѣтъ, а во второмъ стоятъ два эскадрона. На дорогѣ изъ Дагушаня незамѣтно никакого движенія.

-- Японцы, какъ будто, отскочили назадъ,-- докладывалъ сотникъ Сараевъ.

Дѣйствительно, наши разъѣзды ни 2-го, ни 3 мая никого не встрѣтили вблизи Сюяня. Тогда начальникъ отряда рѣшаетъ двинуться впередъ.

3 числа выступили изъ Джалудзяпудзы и 4-го -- прошли въ дер. Пуатзихэ, верстахъ въ 12--15 отъ Шализая; туда сейчасъ же были высланы сильные разъѣзды, которые и донесли, что Шализай оставленъ японцами еще наканунѣ и что конница японская ушла на Фынхуанченъ. Баталіонъ японской пѣхоты подходилъ было къ Шализаю, но, не дойдя до него, вернулся въ Фынхуанченъ.

5 мая получена была въ отрядѣ телеграмма отъ командующаго арміей, вслѣдствіе которой собраны были всѣ офицеры и вызваны изъ среды ихъ охотники пробраться въ тылъ противника и дойти до Селюджана, Фынхуанчена, Пьямыня и Тансанчендзы, чтобы опредѣлить силы непріятеля, раіонъ его сосредоточенія и степень его готовности, послѣ тяжкаго для обѣихъ сторонъ тюренченскаго боя, къ продолженію военныхъ дѣйствій.

Вызвались, конечно, всѣ наличные офицеры: отъ Читинскаго полка: подъесаулъ Сарычевъ, сотники Шильниковъ и Сараевъ, хорунжій Токмаковъ и прикомандированный къ полку штабсъ-ротмистръ фонъ-Брауншвейгъ, штабсъ-капитанъ Потоцкій и поручикъ Святополкъ-Мирскій; отъ Верхнеудинскаго полка былъ только хорунжій Фищевъ, который и вышелъ.

Начальникъ отряда разрѣшилъ, однако, идти только штабсъ-ротмистру фонъ-Брауншвейгу, штабсъ-капитану Потоцкому, поручику Святополкъ-Мирскому и хорунжимъ Токмакову и Фищеву {Сарычева начальникъ отряда не согласился отпустить, какъ командира сотни, а Шильникова -- какъ полкового адъютанта. Оба были крайне нужны на своихъ мѣстахъ.}.

Потоцкій, Мирскій и Токмаковъ выступили вмѣстѣ, имѣя при себѣ около тридцати казаковъ. Но, наткнувшись сейчасъ же за Шализаемъ на три японскихъ баталіона, наступавшихъ на 4-ю сотню, поняли, что дальше идти съ такимъ числомъ людей нельзя. Ихъ было слишкомъ мало, чтобы прокладывать себѣ дорогу силою, и слишкомъ много, чтобы двигаться скрытно. Рѣшено было отправить казаковъ обратно. Остались только при Святополкъ-Мирскомъ -- урядникъ Старицинъ, а при Потоцкомъ и Токмаковѣ -- старшій урядникъ Мунгаловъ и приказный Пинигинъ. Но и въ такомъ числѣ пробираться скоро стало трудно. У какой-то деревушки Потоцкій и Токмаковъ разстались съ Святополкъ-Мирскимъ, который вмѣстѣ съ Старицинымъ направился на Фынхуанченъ, а сами они, оставивъ здѣсь своихъ лошадей и казаковъ, пѣшкомъ пошли на Пьямынь. Имъ преграждала путь густая цѣпь сторожевыхъ японскихъ постовъ... Часовой съ подчаскомъ видны были на каждой сопкѣ, а въ каждой лощинкѣ стояла застава, впереди же патрулировали дозоры. Казалось немыслимымъ пробраться сквозь эту тройную живую изгородь. Но наши храбрецы пробрались и за спиною японскаго часового, съ высокой сопки между Пьямынемъ и Тансанчиндза, въ теченіе всего 8 мая, наблюдали движеніе обозовъ и тысячей кули по дорогѣ изъ Шахедзы въ Фынхуанченъ. Убѣдившись затѣмъ, что сосредоточеніе арміи Куроки въ раіонѣ Фынхуанченъ -- Пьямынь закончено (численность ея взялся развѣдать Мирскій), Потоцкій и Токмаковъ ночью на 9 число пошли обратно. Чтобы выбраться скорѣе къ своимъ, они рѣшили идти не кружнымъ путемъ, а прямымъ, хотя и опаснымъ. По дорогѣ на Шализай -- Сюянь все время двигались транспорты, шли отряды войскъ... Нужна была чрезвычайная осторожность и полное самообладаніе, чтобы себя не обнаружить и не выдать. Каждый шагъ впередъ казался западнею, былъ новою опасностью. На бѣду, тамъ, гдѣ оставлены были казаки съ лошадьми, ихъ не оказалось. Какъ ни прятались отъ глазъ людскихъ Мунгаловъ и Пинигинъ, но ихъ присутствіе было открыто японцами, и имъ пришлось уходить. Но каждый разъ, какъ только преслѣдованіе прекращалось, вѣрные казаки возвращались на то мѣсто, гдѣ они были оставлены, и снова отгонялись отъ него японцами. Убѣдившись, наконецъ, что имъ не соединиться съ своими офицерами, Мунгаловъ и Пинигинъ кружною дорогою пошли на соединеніе съ отрядомъ и 12 мая къ нему прибыли. Такимъ образомъ, Потоцкому и Токмакову приходилось идти сотню верстъ пѣшкомъ. Пробовали было они идти днемъ и ночью, но силъ не хватало и было опасно. Стали тогда днемъ отлеживаться въ укромныхъ мѣстахъ, а идти по ночамъ.

-- Весна была въ разгарѣ,-- разсказывалъ мнѣ потомъ Потоцкій.-- Роскошная, веселая весна... Лежишь въ густой травѣ, дышишь ароматомъ травъ, цвѣтовъ, акацій бѣлыхъ и, глядя въ голубое небо, забываешь про войну, про то, что въ тылу у японцевъ находишься... Мирно, радостно на душѣ... Пѣть захочется... Запоешь... Токмаковъ сейчасъ же въ бокъ толкаетъ: "Что ты?!" Опомнишься... И въ самомъ дѣлѣ, изъ проходящаго мимо насъ японскаго обоза чужая рѣчь доносится... Вспомнишь тогда, что мы на войнѣ, что вотъ сейчасъ среди ликующей новою жизнью природы грянетъ выстрѣлъ и положитъ обоихъ насъ на мѣстѣ...

-- По совѣсти скажу, на такую прогулку можно рѣшаться разъ въ жизни,-- говорилъ мнѣ въ заключеніе Потоцкій, котораго я не разъ потомъ видѣлъ рисковавшимъ жизнью.

Только смѣлая фантазія Жюля Верна и Фенимора Купера могла придумывать для нашихъ "слѣдопытовъ" тѣ положенія, въ которыя ихъ ставила судьба. "Прогулка" эта продолжалась цѣлую недѣлю, и и мая Потоцкій и Токмаковъ благополучно вернулись къ отряду.

Не такъ счастливы были Брауншвейгъ и Мирскій. Первый не дошелъ до Селюджана, несмотря на всѣ его усилія, а второй близъ самаго Фынхуанчена попался въ плѣнъ {

Вотъ какъ самъ Святополкъ-Мирскій описалъ впослѣдствіи свои злоключенія въ докладной запискѣ, поданной главнокомандующему 22 ноября 1905 г. въ Лошагоу.

"Мнѣ было поручено выйти съ праваго фланга, посмотрѣть расположеніе японцевъ, подвинуться къ центру расположенія японской арміи, опредѣлить численность расположенныхъ тамъ войскъ и затѣмъ, выйдя на лѣвый нашъ флангъ, въ отрядъ генерала Ренненкампфа, доложить объ общей картинѣ расположенія и движенія японской арміи.

Вышелъ я 5-го числа утромъ съ урядникомъ 1-й сотни 1 Читинскаго полка Петромъ Старицинымъ и, встрѣтя разъѣздъ отъ 4-й сотни нашего полка, шедшій подъ начальствомъ подъесаула Потоцкаго, направляющагося въ указанномъ мнѣ направленіи, присоединился къ нему.

Обойдя нѣсколько заставъ, мы расположились на ночлегъ въ 20 верстахъ отъ д. Шализай, 6-го двинулись дальше и остановились къ вечеру въ деревушкѣ, расположенной въ 55 верстахъ отъ Шализая.

Ночью поднялась тревога въ виду появленія непріятельскаго разъѣзда, и я, посовѣтовавшись съ подъесауломъ Потоцкимъ, оставилъ своихъ лошадей у него въ разъѣздѣ, а самъ, съ урядникомъ Старицинымъ и проводникомъ-китайцемъ, двинулся къ городу Фынхуанчену. Къ вечеру дошелъ до этого города и, высмотрѣвъ расположеніе этого округа, двинулся въ направленіи Пьямыня.

7-го вышелъ въ 10 верстахъ отъ города Фынхуанчена, былъ замѣченъ японской пѣхотой, но успѣлъ уйти.

8-го числа былъ въ Пьямынѣ, провелъ цѣлый день у дороги Фынхуанченъ -- Шахедзы, слѣдя за движеніемъ войскъ въ направленіи Фынхуанчена.

9-го числа утромъ былъ замѣченъ японскими кавалеристами въ трехъ верстахъ восточнѣе Пьямыня, слегка раненъ въ нижнюю треть голени правой ноги, но успѣлъ уйти.

10-го числа утромъ, въ 9 часовъ утра, забравшись въ теченіе ночи въ расположеніе 3-го полка, былъ взятъ въ плѣнъ солдатами этого полка. Полкъ этотъ былъ расположенъ квартиробивакомъ вблизи деревни Тансанчена.

10-го числа вечеромъ приведенъ въ Фынхуанченъ, въ главную квартиру арміи Куроки.

11-го числа былъ представленъ генералу Куроки.

11-го числа сбѣжалъ, воспользовавшись сномъ часового, но былъ задержанъ, когда перелѣзалъ городскую стѣну.

12-го числа переведенъ въ тюремное помѣщеніе г. Шахедзы.

25 мая послалъ главнокомандующему донесеніе о расположеніи и составѣ тыла, движеніяхъ и намѣреніяхъ японцевъ. Донесеніе это было получено въ штабѣ арміи.

2 іюня выпущенъ изъ тюрьмы и отправленъ въ Японію, въ г. Мацуяму, гдѣ и помѣщенъ въ госпиталь.

28 іюня выписался изъ госпиталя, переведенъ въ помѣщеніе "Какайдо".

6 іюля бѣжалъ изъ этого помѣщенія съ вольноопредѣляющимся 24-го Восточно-Сибирскаго стрѣлковаго полка Георгіемъ Пановымъ и рядовыми: и-то Восточно-Сибирскаго стрѣлковаго полка Василіемъ Поповымъ, казакомъ 2-го Аргунскаго полка Василіемъ Полухинымъ и драгуномъ Приморскаго драгунскаго полка Василіемъ Козыревымъ. Означенные нижніе чины были выбраны мною изъ громаднаго числа желающихъ попытать счастья въ побѣгѣ. Мною былъ назначенъ путь на Кобійскій проливъ, а затѣмъ на одно изъ многочисленныхъ иностранныхъ судовъ, выходящихъ ежедневно изъ Кобе. Предстояло пройти болѣе 300 вер. по крайне гористой, густо населенной мѣстности. Уходить пришлось изъ помѣщенія "Какайдо", охраняемаго 4 постами часовыхъ.

На другой день начала сказываться въ людяхъ усталость, а на третій моя команда созналась, что не въ силахъ выдержать такой длинный путь, и просила измѣненія сухопутнаго маршрута на морской. Вынужденъ былъ повернуть къ морю и на 6 день бѣгства, придя къ берегу, былъ замѣченъ 22 пѣхотнымъ полкомъ, бывшимъ тамъ на практической стрѣльбѣ, схваченъ, раздѣтъ и въ одномъ бѣльѣ препровожденъ въ тюрьму г. Мацуямы. Посажены мы были въ одномъ домѣ, но въ отдѣльныя камеры. Камеры были большія и свѣтлыя, но грязныя. Мебели никакой, насѣкомыхъ много. Въ теченіе 20 дней намъ ни разу не вымели пола, не вычистили отхожаго мѣста, находившагося въ той же камерѣ, не дали ни одного раза умыться и перемѣнить бѣлье. Благодаря такому положенію и вслѣдствіе укусовъ насѣкомыхъ и комаровъ, въ защиту отъ которыхъ намъ не давали даже сѣтокъ, въ которыхъ не отказываютъ ни одному арестанту-японцу, наше тѣло покрылось лишаями. Благодаря настоянію атташе французскаго посольства, лейтенанта Мартина, видѣвшаго насъ въ такомъ положеніи, намъ, черезъ 20 дней нашего заключенія, дали перемѣнить бѣлье и принесли ведро воды для умыванія. Срокъ заключенія былъ намъ назначенъ 25-дневный. По окончаніи его нижніе чины были переведены въ общее помѣщеніе военноплѣнныхъ, а мнѣ и вольноопредѣляющемуся Панову объявлено, что выпустятъ насъ тотчасъ же, какъ мы дадимъ слово не повторять побѣга. Находя, что подобное слово несовмѣстимо со смысломъ присяги, повелѣвающей "переносить голодъ, и холодъ, и всякую нужду и не щадить живота своего до послѣдней капли крови", мы отказались дать требуемое слово и были оставлены въ тюрьмѣ еще на три мѣсяца, въ теченіе которыхъ насъ неоднократно сговаривали дать слово, обѣщая немедленно же выпустить. Я, ссылаясь на приведенный текстъ присяги, отказывался. Завѣдывающій плѣнными г. Мацуямы, японской службы полковникъ Кооно, призвалъ меня къ себѣ, хвалилъ за твердое исполненіе долга и написалъ обо мнѣ японскому военному министру.

По истеченіи трехъ мѣсяцевъ и 20 дней заключенія я былъ взятъ на поруки прапорщикомъ запаса Тагѣевымъ и поручикомъ Лазаревымъ, которые предупредили меня, что ни въ чемъ меня не связываютъ, но, наоборотъ, даже помогутъ мнѣ въ слѣдующей попыткѣ къ побѣгу.

21 декабря 1904 года я вновь повторилъ попытку побѣга въ составѣ партіи изъ 6 человѣкъ, а именно: я, матросъ 1 степени съ крейсера "Рюрикъ" Алексѣй Цыганцевъ, казакъ 4-й сотни 5-го Уральскаго казачьяго полка Евграфъ Мурашкинцевъ, казакъ 5-й сотни 1-го Читинскаго казачьяго полка Михаилъ Жаркой, казакъ 1-го Читинскаго полка Алексѣй Крикуновъ и казакъ 4-й сотни 1-го Верхнеудинскаго полка Михаилъ Измайловъ.

Рѣшено было идти вдоль берега за косу, закрывающую выходъ изъ Средиземнаго моря, тамъ предполагалось взять трехмачтовую торговую шкуну и взять направленіе на Шанхай. Благодаря большимъ усиліямъ, удалось запастись въ изобиліи всѣмъ необходимымъ: были заготовлены маршруты, меркаторскія карты, необходимые инструменты, тридцатидневный запасъ продовольствія. Неосторожность одного изъ русскихъ, сообщившаго нашъ маршрутъ сестрѣ милосердія -- японкѣ, и несчастное паденіе мое, стоившее мнѣ тяжкихъ поврежденій, привели на этотъ разъ къ неудачѣ. Мы были захвачены 26 декабря въ 6 верстахъ отъ берега и отъ шкуны, на которой мы разсчитывали бѣжать.

Насъ посадили сначала въ тюрьму г. Мацуямы, потомъ перевели въ тюрьму г. Маругамы и начали производить дознаніе, закончившееся 21 января судомъ, собраннымъ въ г. Вентутзы, куда мы были для этого переведены. Судъ приговорилъ меня сначала къ повѣшенію, потомъ, по ходатайству моихъ товарищей и французскихъ властей, къ 15 годамъ каторжныхъ работъ, которыя были потомъ замѣнены 15-лѣтнимъ тюремнымъ заключеніемъ; Алексѣй Цыганцевъ былъ приговоренъ къ 11-лѣтнему тюремному заключенію, а остальные участники побѣга къ заключенію въ тюрьмѣ на 1 годъ. Послѣ суда мы были переведены въ гор. Такараму и разсажены по отдѣльнымъ камерамъ тюрьмы этого города.

Черезъ нѣсколько дней по переводѣ въ означенный городъ, ко мнѣ начали приставать, чтобы я надѣлъ японское арестантское платье. Не считая возможнымъ совмѣстить понятіе о достоинствѣ офицера съ арестантскимъ отдѣленіемъ, я категорически отказался исполнить это требованіе. Въ это же время, благо даря скудной, непитательной пищѣ и холоду въ нетопленыхъ помѣщеніяхъ, я заболѣлъ цынгой, которая начала быстро развиваться. Мнѣ прекратили выдачу пищи, а черезъ три дня повезли въ баню и, когда я вошелъ въ ванну, у меня украли мое платье. Изъ ванны меня вывели на морозъ наружу и предложили надѣть арестантское платье, но я отказался. Тогда мнѣ объявили, что если черезъ 15 минутъ я не одѣну, то на меня одѣнутъ силой; дѣйствительно, по истеченіи упомянутаго срока, на меня набросились 6 или 7 человѣкъ и послѣ долгой борьбы имъ удалось закинуть мнѣ на шею петлю и затянуть такъ, что я потерялъ сознаніе. Очнулся я отъ сильной боли въ лѣвой рукѣ, это японцы выкручивали пальцы руки, раненой еще въ 1901 году. Замѣтивъ, что я пришелъ въ себя, они закинули мнѣ руку (правую) за спину, привязали ее той же веревкой, которая была накинута на шею, и потянули за веревку вверхъ. Я вновь потерялъ сознаніе, а плечо выскочило изъ плечевого сустава. Когда я очнулся, у меня уже были надорваны связки въ правомъ колѣнѣ, вывихнуто правое плечо, я былъ одѣтъ въ арестантское платье, когда меня привели обратно въ камеру и сняли съ рукъ желѣзныя поручни, я сбросилъ вонъ арестантскій костюмъ и остался совершенно нагимъ въ холодной нетопленой камерѣ, отказавшись принимать пищу и питье до тѣхъ поръ, пока не будетъ возвращена моя одежда. Къ вечеру слѣдующаго дня докторъ объявилъ, что не ручается за мою жизнь, тогда явилась комиссія изъ тюремнаго начальства и просила меня надѣть вновь мое собственное платье, давъ предварительно слово не принуждать меня переодѣваться въ арестантскій костюмъ. Но черезъ три или четыре дня пришедшій навѣстить меня американскій миссіонеръ г. Бухананъ и расположенный ко мнѣ переводчикъ г. Судзюки предупредили меня, что на-дняхъ надо мной хотятъ повторить исторію переодѣванія. Я поблагодарилъ ихъ за сообщеніе и тотчасъ же подалъ просьбу о замѣнѣ мнѣ тюремнаго заключенія смертной казнью. Результатомъ этой просьбы былъ переводъ меня въ тюрьму г. Токіо, откуда я былъ выпущенъ въ октябрѣ мѣсяцѣ."

Въ заключеніе разсказа о своихъ злоключеніяхъ Святополкъ-Мирскій писалъ:

"Вамъ, Ваше Высокопревосходительство, угодно было спросить меня, нѣтъ ли у меня какой-нибудь просьбы. Я не нашелся какъ отвѣтить Вашему Высокопревосходительству, но теперь рѣшаюсь просить объ одной только милости: я люблю военную службу, отдался ей весь и мнѣ тяжко будетъ продолжать ее, если мой послужной списокъ будетъ замаранъ отмѣткой о бытности моей въ плѣну.

Потому я осмѣливаюсь просить Ваше Высокопревосходительство о разрѣшеніи не вносить въ мой послужной списокъ бытности моей въ плѣну.

Думаю, что страданія, мною вынесенныя, даютъ мнѣ право на такую просьбу."}.

5 же мая, когда всѣ эти офицеры вышли на развѣдку, высланы были съ той же цѣлью и для наблюденія за противникомъ: 2-я сотня Читинскаго полка къ Хабалину, гдѣ, по имѣвшимся свѣдѣніямъ, стоялъ значительный отрядъ японцевъ, 4-я -- на Шализай, 6-я -- по долинѣ Седзыхе до Моди и Аучилу для связи съ уссурійцами и для рекогносцировки пути Шализай -- Фынхуанченъ; 3-я сотня держала летучую почту: Далинскій перевалъ -- Падзахе; 3-я сотня Верхнеудинскаго полка была выдвинута на Лаунмяо, Хандухань и Датушань; 2-я и 6-я сотни того же полка были верстахъ въ ста, въ дер. Санадаолинъ и шли на соединеніе съ отрядомъ. Подъ рукой у начальника отряда оставались только 1-я и 5-я сотни читинцевъ.

Вечеромъ 6 мая обѣ эти сотни подъ начальствомъ командира Читинскаго полка полковника Павлова были посланы въ Тадензу, гдѣ была 2-я сотня, чтобы вмѣстѣ съ нею оттѣснить японцевъ, занимавшихъ пѣхотою и эскадрономъ кавалеріи перевалъ Хуанчи, въ 2 верстахъ отъ Хабалина.

А въ это время 2-я сотня уже отходила назадъ на Таинзу.

Дѣло въ томъ, что, производя развѣдку раннимъ утромъ 6 мая на дер. Пынуза и не доходя до нея двухъ, трехъ верстъ, эта сотня столкнулась съ японскимъ разъѣздомъ силою человѣкъ въ пятьдесятъ. Два взвода тотчасъ же были направлены въ обходъ разъѣзда слѣва, но японцы замѣтили этотъ маневръ, повернули коней и поскакали. Вся сотня кинулась за ними -- и нарвалась на засаду, устроенную японскою пѣхотою въ лѣсистыхъ скатахъ и извилинахъ горъ. Ея залпъ остановилъ казаковъ, заставилъ ихъ спѣшиться, залечь за камни и въ свою очередь открыть огонь. Перестрѣлка продолжалась до сумерекъ, когда сотня начала отходить на Дзюдьзяпудзы. Здѣсь остановились было на ночлегъ, подсчитали за день потери (2 казака убито, 1 раненъ), разбили уже коновязь, разложили костры и заварили чай, который у казаковъ-забайкальцевъ, большихъ любителей этого напитка, поспѣваетъ быстро, какъ вдругъ прискакали дозоры съ донесеніемъ, что три эскадрона японцевъ двигаются на деревню. Пришлось уйти съ бивака и идти назадъ, на Таинзу... По дорогѣ встрѣтили свою 6-ю сотню, которая, заслышавъ выстрѣлы, спѣшила на подмогу. Только на другой день, 7-го, эти сотни соединились съ полковникомъ Павловымъ, двигавшимся чрезъ долины Тодагоу и Тонхогоу, гдѣ его обстрѣляли японцы.

7 мая же вечеромъ получено было отъ 4-й сотни донесеніе, что на нее, изъ Хабалина въ Шализай, идетъ эскадронъ японцевъ, поддерживаемый пѣхотой.

Предполагая на основаніи данныхъ, добытыхъ развѣдчиками предшествующихъ дней, и обстоятельствъ, въ теченіе ихъ происшедшихъ, что въ окрестностяхъ Хабалина стоитъ вся гвардейская дивизія противника съ гвардейскимъ кавалерійскимъ полкомъ, передвинутая сюда съ Фынхуанченской дороги для обезпеченія тыла и въ то же время для укомплектованія и приведенія въ порядокъ послѣ жестокаго тюренченскаго боя,-- генералъ Мищенко рѣшилъ подкрѣпить 4-ю сотню двумя сотнями верхнеудинцевъ (1-ю и 5-ю), подъ начальствомъ полковника Маціевскаго, и принять бой. Расчетъ на успѣшный исходъ послѣдняго основывался на внезапномъ налетѣ четырехъ сотенъ Читинскаго полка, стоявшихъ подъ командою полковника Павлова на лѣвомъ нашемъ флангѣ,-- во флангъ противника.

Не дождавшись, однако, подхода сотенъ полковника Маціевскаго, 4-я читинская сотня, подъ напоромъ японской пѣхоты, стрѣлявшей пачками, начала отходить, соединилась, наконецъ, съ спѣшившими къ ней на подмогу верхнеудинцами -- и тогда весь отрядъ полковника Маціевскаго сталъ на ночлегъ у д. Маухэ.

Поздно ночью пришло печальное извѣстіе о томъ, что 3-я сотня Верхнеудинскаго полка наткнулась на японскую заставу и разсѣяна.

Случилось это при слѣдующихъ обстоятельствахъ. Читателямъ уже извѣстно, что она была выдвинута на Лаунмяо, Хандухань и Дагушань. Когда рѣшено было дать бой въ раіонѣ Хабалинъ -- Шализай, ей послано было приказаніе отходить на бивакъ отряда у Поутзихе. Выполняя это распоряженіе, командиръ сотни, подъесаулъ Беклемишевъ, по дорогѣ узналъ отъ китайцевъ, что въ попутной деревнѣ Сетхучензы есть японцы. Утверждали, что ихъ всего 70 человѣкъ. Беклемишевъ рѣшилъ ночной атакой захватить ихъ или истребить. Пошли на Сетхучензы, соблюдая всѣ мѣры предосторожности... Офицеры сотни ѣхали впереди. Это были: самъ командиръ ея, Беклемишевъ, штабсъ-ротмистръ Геништа (Владиміръ) и сотникъ Лѣсковъ (Михаилъ). Когда подходили къ деревнѣ, было уже совершенно темно, и японскій часовой, укрытый кустами, окутанный мракомъ, остался незамѣченнымъ. Пропустивъ мимо себя сотню, онъ выстрѣлилъ по ней и поднялъ тревогу. Не успѣла сотня опомниться отъ недоумѣнія и неожиданности, какъ спереди по ней грянулъ залпъ... Не теряя присутствія духа, Беклемишевъ скомандовалъ сотнѣ въ атаку и во главѣ ея бросился туда, гдѣ блеснулъ огонь залпа. А ему навстрѣчу уже гремѣлъ второй, третій...

На бѣду, путь пересѣкала канава. Передъ нею Беклемишевъ былъ раненъ, но, падая съ коня, онъ думалъ еще о своихъ и крикнулъ имъ, какъ нѣкогда кричалъ Тарасъ Бульба своимъ казакамъ сквозь дымъ и пламень сжигавшаго его костра: "Держи правѣе, братцы!.. Сотня -- врозь!..."

И сотня разсыпалась. Но она еще не уходила съ поля битвы. На немъ лежало тѣло ея начальника, и возвращаться безъ него было зазорно, да и начальникъ отряда не простилъ бы такого грѣха, что оставили его въ рукахъ японцевъ. Три раза подбирались къ нему казаки и три раза были отбрасываемы жестокимъ огнемъ противника. Дѣлать нечего; потерявъ въ темнотѣ и остальныхъ двухъ офицеровъ сотни, судьба которыхъ долго оставалась неизвѣстною, казаки стали по одиночкѣ прорываться въ горы, а оттуда пробираться въ отрядъ... Эта ночь дорого обошлась 3-й сотнѣ Верхнеудинскаго полка: безъ вѣсти пропали командиръ сотни, подъесаулъ Николай Беклемишевъ, офицеры ея: шт.-ротмистръ Владиміръ Геништа, сотникъ Михаилъ Лѣсковъ и 27 казаковъ. Позже генералъ Мищенко доносилъ офиціально, что по свѣдѣніямъ отъ китайцевъ 16 казаковъ убито, два офицера и 7 казаковъ въ плѣну, изъ нихъ одинъ офицеръ и 4 казака ранены. "Про третьяго офицера былъ слухъ, что онъ шелъ съ двумя казаками къ Сюяню. Собрать болѣе точныя свѣдѣнія, несмотря на высланные для этой цѣли сильные разъѣзды, я не могъ", признается начальникъ отряда {Раненый Беклемишевъ, Геништа и Лѣсковъ были взяты въ плѣнъ; въ плѣну Беклемишевъ умеръ.}.

Извѣстіе объ этомъ прискорбномъ эпизодѣ пришло въ отрядъ поздно ночью, почти на разсвѣтѣ. Генералъ Мищенко тотчасъ же выслалъ полусотню къ Сетхучензы для прикрытія отступавшихъ. Но въ своемъ движеніи впередъ она скоро наткнулась на японцевъ, начинавшихъ наступленіе... Послѣднее велось энергично, съ попыткою обойти нашъ лѣвый флангъ. Полковникъ Маціевскій, опасаясь этого обхода, крайне, однако, желательнаго съ точки зрѣнія начальника отряда, такъ какъ онъ подводилъ самихъ японцевъ подъ ударъ во флангъ имъ сотенъ полковника Павлова, сталъ медленно отходить по долинѣ рѣки Данихэ и къ 8 часамъ утра 8 мая былъ уже въ виду нашего бивака у д. Паутзихэ. Тогда и полковнику Павлову приказано было отходить сюда же подъ прикрытіемъ спѣшенной 2-й сотни Верхнеудинскаго полка, разсыпанной вдоль Данихэ.

Около 11 часовъ утра японцы заняли высоты лѣваго берега восточнѣе дер. Паутзихэ и тотчасъ же открыли частый залповый огонь по казачьей цѣпи, рельефно выдѣлявшейся на фонѣ бѣлой песчаной отмели праваго берега. Японцы сдѣлали было попытку перебраться на него, переправивъ конный разъѣздъ и взводъ пѣхоты. Но полусотня 2-й читинской сотни мигомъ сбросила ихъ своей лихой атакой въ рѣку. До 10 часовъ вечера удерживала эта сотня японцевъ на лѣвомъ берегу Данихэ и отошла, когда весь отрядъ сосредоточился на бивакѣ у дер. Сендзянь.

Это маленькое дѣло, хотя и не дало тѣхъ результатовъ, на которые разсчитывалъ генералъ Мищенко, но, заставивъ японцевъ развернуть два баталіона, подтвердило существовавшее предположеніе, что у Хабалина -- Хуанчи -- Шализая стоятъ гвардейскія части противника.

На 9 мая назначена была дневка. Но вечеромъ, отъ разъѣздовъ, посланныхъ на Уулаасу и на Паутзихэ, получены были донесенія, что на Ляолинскомъ перевалѣ стоитъ цѣпь японскихъ часовыхъ, а японскіе разъѣзды подходятъ къ Сюяню на четыре, на пять верстъ.

Положеніе нашего отряда на бивакѣ у Сендзяня признано было вслѣдствіе этого опаснымъ: деревня лежитъ въ небольшой лощинѣ, замкнутой отовсюду горами, а въ тылу у него было два трудныхъ перевала. Къ тому же на одномъ изъ нихъ былъ уже замѣченъ наканунѣ сильный японскій разъѣздъ. Для отступленія отряда, генералъ Мищенко выбралъ дорогу черезъ другой перевалъ -- на Сюянь и рѣшилъ, не теряя времени, въ этотъ же вечеръ, 9 мая, перевести отрядъ на Далинскую дорогу за первый отъ Сюяня перевалъ. Отсюда можно было легко наблюдать обѣ дороги: и на Шализай, и на Дагушань чрезъ Уулаасу. Выступили поздно вечеромъ въ полной тишинѣ. Шли не большою дорогою, а правѣе ея, боковою тропою, проложенною по краю гранитныхъ утесовъ и скалъ, вздымавшихся изъ темной бездны. Переходъ этотъ, по общему отзыву, былъ тяжелый и опасный. Неровный свѣтъ мѣсяца то освѣщалъ извивы тропинки, ея подъемы и спуски, то скрывалъ ихъ отъ взора утомленныхъ всадниковъ и лошадей. Отрядъ сильно растянулся. Его движеніе охранялось боковымъ авангардомъ (полусотня 5-й сотни Верхнеудинскаго полка), высланнымъ на большой перевалъ, и аріергардомъ изъ двухъ Верхнеудинскихъ сотенъ, 2-й и 6-й.

Было далеко за полночь, когда отрядъ стянулся на бивакѣ. Казаки, вѣрные своей привычкѣ чаевать на каждой остановкѣ, сейчасъ же обогрѣлись у костровъ, на которыхъ въ котелкахъ и закопченыхъ чайникахъ варился чай, но лошади остались на ночь безъ фуража.

10-го -- дневали. Отдыхъ былъ необходимъ отряду, утомленному безпрерывнымъ движеніемъ, частыми столкновеніями съ противникомъ и постоянною службою, сторожевою и развѣдочною.

Больше дня, однако, отдохнуть не приходилось. Разъѣзды, высланные по дорогѣ на Дагушань къ Уулаасѣ, донесли о появленіи вблизи этой деревни непріятельскихъ разъѣздовъ. Оставалось неизвѣстнымъ, какія силы находились за ними. Для выясненія этого вопроса генералъ Мищенко, на другой же день, и мая, оставивъ на бивакѣ три сотни, съ остальными силами пошелъ горами на деревни Ундятынъ и Шитосанъ. У послѣдней сдѣлали большой привалъ, во время котораго выслали семь офицерскихъ разъѣздовъ, долженствовавшихъ кольцомъ охватить Уулаасскую котловину. Одинъ изъ нихъ, разъѣздъ хорунжаго Тонкихъ, въ долинѣ Шазухо, наткнулся на японскій, разъѣздъ, сейчасъ же отошедшій къ Уулаасѣ.

Тонкихъ его не преслѣдовалъ, а отошелъ на свой авангардъ, занявшій въ это время крзпгой и трудно проходимый Ляолинскій перевалъ. Главныя силы отряда остановились на другомъ перевалѣ, за рѣкою Шаухо, въ одной верстѣ.

Ночь и день 12 мая прошли спокойно. Только авангардныя сотни не разсѣдлывали лошадей.

Противникъ былъ близко. Къ тому же изъ донесеній нѣкоторыхъ разъѣздовъ можно было заключить, что японцы затѣваютъ обходъ нашего праваго фланга. Видѣли два непріятельскихъ эскадрона, шедшихъ рысью по лощинѣ вправо отъ Уулаасы. Сама эта деревня была, однако, японцами не занята. Тогда авангардзу -- 2-й и 6-й сотнямъ Верхнеудинскаго полка подъ командою войскового старшины Ловцова приказано было продвинуться впередъ, перевалъ же, гдѣ стоялъ авангардъ, былъ занятъ 4-ю сотнею читинцевъ.

Ловцовъ, однако, далеко впередъ не пошелъ, опасаясь обхода съ праваго фланга, и скоро отошелъ на перевалъ къ читинской сотнѣ. Но здѣсь онъ получилъ второе, настойчивое приказаніе начальника отряда идти впередъ -- до соприкосновенія съ противникомъ.

Подъ проливнымъ дождемъ сотни выступили въ 5 часовъ вечера 13 мая. Широкимъ вѣеромъ разсыпались впередъ дозоры и разъѣзды. Дошли до Уулаасы... Впереди гдѣ-то затрещали сухіе выстрѣлы японскихъ магазинокъ. Это японцы, занявъ большую фанзу, оказавшуюся послѣ постоялымъ дворомъ, обстрѣливали нашъ разъѣздъ и всю лощину. Выбить ихъ оттуда приказано было 6-й верхнеудинской сотнѣ подъесаула Семенова. Крупной рысью пошли казаки по вязкой, размытой ливнемъ дорогѣ на выстрѣлы непріятеля, карьеромъ подскакали къ нему тысячи на двѣ шаговъ, спѣшились и открыли дружный залповый огонь.

Противникъ не выдержалъ -- и послѣ третьяго же залпа очистилъ фанзу и въ безпорядкѣ бросился въ горы въ направленіи на д. Хадзяпудза. Преслѣдовать ихъ не рѣшились, такъ какъ на помощь отступавшимъ шла оттуда же пѣхота. Японскія цѣпи показались уже на окрестныхъ высотахъ. Сотня вернулась на перевалъ и въ 3 часа дня въ составѣ всего авангарда отошла на главныя силы отряда, который черезъ часъ пошелъ назадъ, черезъ Сюянь, на старый свой бивакъ у Кіулунсы.

Шли весело, съ музыкой и пѣснями. Послѣ долгихъ, тяжелыхъ трудовъ предстояло нѣсколько дней отдыха. Противникъ, видимо, уклонялся отъ боя. Его истинныя намѣренія обнаружились чрезъ нѣсколько дней.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Отъ Сюяня до Сахотана.

Въ исторіи службы передового коннаго отряда генерала Мищенко мы подходимъ теперь къ самому интересному и эффектному ея эпизоду -- сюяньскому бою 26 мая. До этого дня, со времени развѣдки на Уулаасу, не произошло ничего замѣчательнаго.

14 мая отрядъ дневалъ и готовился къ параду, который состоялся на другой день послѣ раздачи знаковъ отличія Военнаго Ордена, присланныхъ въ отрядъ командующимъ арміей: 23 -- на Верхнеудинскій полкъ и 21 -- на Читинскій.

16 мая вернулся изъ развѣдки на Селючжанъ отправленный въ нее сотникъ Читинскаго полка Сараевъ. Онъ подошелъ къ Селючжану, занятому японцами, на три версты и путемъ личныхъ наблюденій и разспросовъ жителей узналъ, что большихъ силъ противника нѣтъ въ Селючжанѣ и что движеніе его отъ Фынхуанчена прекратилось.

19 мая пришелъ на усиленіе отряда 7-й сибирскій казачій полкъ подъ командой полковника Старкова. На другой же день утромъ (20 мая) Мищенко повелъ отрядъ на Уулаасу для усиленной развѣдки силъ противника, ибо въ теченіе послѣднихъ дней тамъ замѣчено были оживленное движеніе японцевъ. Нѣсколько японскихъ баталіоновъ заняло позицію на перевалахъ у Хадзяпудзы. Ночью на 21 мая 7-й сибирскій полкъ направленъ былъ въ обходъ расположенія непріятеля.

-- Покажемъ, братцы, какъ сибирскіе казаки умѣютъ умирать за Царя и Родину,-- сказалъ Старковъ своимъ казакамъ передъ выступленіемъ.

И эти слова оказались для него роковыми. Первая же пуля досталась ему. Раненый смертельно, зная, что ему осталось жить нѣсколько минутъ, Старковъ попытался самъ написать донесеніе... Но рука его ослабѣла -- и послѣднія минуты своей жизни онъ отдалъ на словесныя распоряженія по полку и по своимъ семейнымъ дѣламъ.

"Показъ", какъ умираютъ русскіе люди, сибирскіе казаки, былъ образцовый. Смерть командира, конечно, повредила дѣлу, и только артиллерійскимъ огнемъ удалось заставить японцевъ бросить перевалы. Но продвинуться впередъ не удалось. Справа отъ Потайзы, въ долинѣ Панцыйсу, обнаружена была обходная японская колонна, вслѣдствіе чего отрядъ нашъ отступилъ за Ляолинскій перевалъ, на которомъ остались только 1-я и 6-я читинскія сотни. Два дня перестрѣливались онѣ съ противникомъ. Тѣмъ временемъ разъѣзды донесли, что японцы идутъ изъ Шализая и Дагушаня на Сюянь. Но Павелъ Ивановичъ Мищенко не такой генералъ, чтобы безъ боя отдавать противнику такіе пункты, какъ Сюянь,-- гдѣ узломъ связались дороги на Фынхуанченъ, Дагушань, Артуръ, Тайчжоу, Хайченъ и Ляоянъ.

24 мая онъ перевелъ свой отрядъ на позицію у Сюяня и рѣшилъ принять здѣсь бой. У Кіулунсы остался на бивакѣ подъ прикрытіемъ полусотни отрядный обозъ -- 250 повозокъ. Думается, что этого только и надо было японцамъ. Нашъ передовой конный отрядъ, четыре мѣсяца непрерывно сторожившій и тормозившій каждый ихъ шагъ, долженъ былъ быть уничтоженъ; эта злая, неотвязчивая муха должна была быть, наконецъ, раздавлена. Такъ думали японцы и, изучивъ характеръ нашего генерала -- мужественный и рѣшительный, но и запальчивый, горячій -- вели его въ ловушку, какъ можно назвать ту мѣстность, на которой японцы приняли, наконецъ, давно желанный нашимъ генераломъ бой. На всякомъ другомъ мѣстѣ они отъ него уклонялись.

-- Представьте себѣ блюдечко съ высокими краями,-- говорилъ мнѣ участникъ этого боя, штабсъ-капитанъ Потоцкій, чертя въ мою записную книжку его схему... И онъ нарисовалъ два концентрическихъ круга -- Центръ его дна, это -- городъ Сюянь. Трещинами кажутся на этомъ огромномъ блюдечкѣ дороги: одна идетъ на сѣверъ, черезъ Кіулунсы, другая, кружная, пошла на сѣверо-западъ черезъ Мандзяпудзу и вышла на первую у Вандзяпудзы; третья сперва легла прямо на югъ, а потомъ свернула на юго-западъ и, наконецъ, четвертая сразу отъ Сюяня направилась на юго-востокъ. Въ углу между второю и третьею дорогами есть возвышенность -- ровное и голое плато, почти четырехугольной формы,-- "столъ", какъ называли ее нѣкоторые, "кусокъ сахара на блюдечкѣ", какъ говорили другіе. Громадные горные хребты, кольцомъ окружающіе сюяньскую долину, выше этого плато, но оно командуетъ надъ всей этой широкой долиной, и потому на немъ расположилась наша забайкальская казачья батарея. Вдоль фронта нашей позиціи и ея лѣваго фланга протекаетъ мелководная рѣчка; правый флангъ упирается въ узкую лощину, спускъ въ которую очень крутъ, почти отвѣсенъ. Съ ранняго утра 26 мая стали получаться донесенія отъ разъѣздовъ о наступленіи японцевъ. Они шли колоннами съ юга и съ востока: отъ Мудеанфу и отъ Санзелью. Раньше всего ихъ цѣпи показались на гребняхъ высотъ со стороны дер. Панянзы, вправо и влѣво отъ юго-западной дороги. Наша батарея тотчасъ же открыла по нимъ огонь, быстро пристрѣлялась, осыпала ихъ своей шрапнелью -- и японцы скрылись. Зато они появились въ другомъ мѣстѣ. Ихъ колонны поднимались теперь на Тахулинскій перевалъ, занятый шестыми сотнями Верхнеудинскаго и Читинскаго полковъ... Два часа стойко, держались эти сотни отстрѣливаясь отъ превосходнаго числомъ врага. Но дольше не могли и въ два часа дня, поражаемыя съ 800 шаговъ, стали отходить. На помощь имъ пришла все та же батарея. Она повернула жерла своихъ пушекъ на 90о, сбила своимъ огнемъ съ гребня японцевъ и дала сотнямъ возможность спокойно и въ порядкѣ отойти къ Сюяню. Отбили японцевъ тутъ, они появились снова на югѣ. И снова наша батарея повернула свои орудія на 90о. Японцы опять были отброшены за горы.

И по мѣрѣ того, какъ поднималось солнце и развивался бой, наша батарея передвигала стволы своихъ орудій словно стрѣлки часовъ. Бой же развивался методически. Вводя въ дѣло все новыя части, японцы все полнѣе замыкали кругъ, внутри котораго бился нашъ отрядъ... Гребни окружающихъ сюяньскую долину горъ все больше покрывались японскими цѣпями. Около 2-хъ часовъ дня къ сторонѣ Панянзы, на югъ, выслана была 3-я сотня Читинскаго полка съ приказаніемъ "достать японца" -- живого или мертваго, все равно. Начальникъ отряда желалъ черезъ опросъ плѣннаго или по мундиру убитаго врага опредѣлить, какія части японской арміи съ нимъ дерутся. Сотня лихо, на рысяхъ, пошла, лавою къ Панянзы, но изъ фанзъ и дворовъ ея была встрѣчена частымъ огнемъ и вынуждена къ отступленію. Отступила она въ полномъ порядкѣ, о чемъ свидѣтельствуетъ хотя бы слѣдующій фактъ. Подъ казакомъ Паригинымъ была убита лошадь. Тогда вахмистръ Дулеповъ и казакъ Надѣляевъ вернулись къ отставшему товарищу, подхватили его подъ руки и съ нимъ ускакали.

За спиною отступавшихъ казаковъ на позицію выѣхала горная японская батарея. Но она успѣла сдѣлать только двѣнадцать выстрѣловъ и смолкла подъ огнемъ нашей батареи, которая успѣвала откликнуться во всѣ стороны, и подъ искуснымъ руководствомъ какъ своего командира, войскового старшины Гаврилова (нынѣ флигель-адъютантъ Его Императорскаго Величества), такъ и самого начальника отряда, артиллериста по старой своей службѣ, одна успѣшно отбивалась отъ насѣдавшаго отовсюду врага. А онъ росъ численно, ширился и распространялся по окружающимъ Сюянь высотамъ. Западня становилась съ каждой минутой все тѣснѣе. Нашъ правый флангъ уже охватился шестью японскими ротами и эскадрономъ. Противъ лѣваго -- шли двѣ колонны. Одна скоро вышла сѣверо-восточнѣе Сюяня и, поставивъ на высотахъ свою батарею, открыла огонь почти въ тылъ. Нашимъ орудіямъ пришлось повернуться чуть не на 180°, чтобы ей отвѣтить. Японская батарея стояла, однако, далеко и наши снаряды ея не достигали; все же они непозволяли ей подъѣхать ближе, чтобы поражать вѣрнѣе. Пришлось ограничиться стрѣльбою по впереди лежащей цѣпи, что вышло удачно. Со "стола" ясно было видно, какъ вразсыпную бѣжали японцы подъ дождемъ нашей шрапнели. Другая колонна (8 ротъ) дѣлала болѣе глубокій обходъ нашего фланга. Она шла на Кіулунсы, надѣясь захватить тамъ врасплохъ нашъ обозъ и встать на пути нашего отступленія.

Разъѣздъ прикомандированнаго къ 1-му Читинскому полку подпоручика 21-й конно-артиллерійской батареи Выграна своевременно обнаружилъ это движеніе и подъ огнемъ противника прорвался въ Кіулунсы, чтобы предупредить обозъ о грозящей опасности.

Спокойно, безъ всякой суеты стали запрягаться арбы и повозки и подъ командой сотника Попова въ полномъ порядкѣ отошли за Кіулунсы на сѣверъ. Едва прошли онѣ двѣ версты, какъ Кіулунсы заняли японцы. Такимъ образомъ, путь отступленія былъ намъ отрѣзанъ. Небольшія части противника заняли уже городъ Сюянь, находившійся въ 3--4 верстахъ въ тылу нашей позиціи. Для выхода изъ западни оставалась одна только узкая щель -- лощина, по которой черезъ Пумягоу, Мандзяпудзы шла кружная дорога на сѣверъ, въ Вандзяпудзу. Но, чтобы обезпечить себѣ этотъ путь, надо было спѣшить занять лежащую впереди ея высоту, командующую надъ этою лощиною настолько, что достанься она въ руки японцевъ, никто не вышелъ бы живымъ изъ сюяньской котловины. Японцы прекрасно понимали важное значеніе этой сопки и, чтобы сомкнуть кольцо послѣднимъ звеномъ, направили на нее отъ Кіулунсы цѣлый баталіонъ. Подъ палящими лучами солнца, измученные долгимъ кружнымъ движеніемъ по горнымъ тропамъ, люди этого баталіона все же не шли, а бѣжали.

Крупной рысью двигались къ ней съ другой стороны четыре сотни читинцевъ и взводъ казачьей батареи, подъ общимъ начальствомъ полковника Павлова. Въ 3 1/2 часа дня генералъ Мищенко рѣшилъ начать отступленіе и, выславъ этотъ отрядъ, самъ остался на позиціи съ другимъ взводомъ и двумя сотнями казаковъ.

Всѣ въ отрядѣ понимали опасность своего положенія и съ замираніемъ сердца слѣдили за состязаніемъ японскаго баталіона съ отрядомъ Павлова. Оно рѣшилось, наконецъ, въ нашу пользу. Всѣ вздохнули свободно. Японцы, видя, что они опоздали, добѣжали еще до какой-то сопки и, окончательно выбившись изъ силъ, бросились на землю, всѣ, какъ одинъ человѣкъ, весь батальонъ. Въ теченіе доброй четверти часа они не въ состояніи были поднять ружья для выстрѣла и лежали, какъ мертвые. Между тѣмъ, взводъ подъесаула Станкевича карьеромъ вынесся на позицію и съ разстоянія 800--900 саженъ сталъ обдавать ихъ шрапнелью. Подъ прикрытіемъ этого огня сотни спѣшились и разсыпали цѣпь.

За ихъ спиною, сотня за сотнею, сталъ нашъ отрядъ отходить по лощинѣ. Шли флангомъ къ противнику на протяженіи пяти верстъ, въ разстояніи отъ 2,500 до 1,200 шаговъ, но шли какъ на церемоніальномъ маршѣ: спокойно, шагомъ, подъ огнемъ равняясь по рядамъ. Шли такъ, что начальникъ отряда не удержался и, пропуская сотни мимо себя, крикнулъ имъ свое "Спасибо, молодцы!"

-- Рады стараться, ваше превосходительство,-- слышалось въ отвѣтъ перекатною волною и сливалось съ грохотомъ ружейной перестрѣлки и стрѣльбы молодецкаго взвода Станкевича.

Японцы, видя, что добыча ускользаетъ изъ ихъ рукъ, подводили сюда все новыя части. Они лѣзли впередъ прямо на орудія, которыя били по нимъ теперь уже съ 450 саженъ.

Чтобы дать возможность отойти и взводу Станкевича, выше его, т. е. ближе къ ущелью,-- воротамъ лощины, ведшимъ въ горы,-- въ цѣпи спѣшенныхъ казачьихъ сотенъ снялся съ передковъ другой взводъ батареи.

Станкевичъ же взялъ свои орудія въ передки и отошелъ. И такъ одинъ взводъ смѣнялъ другой, и батарея вмѣстѣ съ аріергардными сотнями отходила перекатами.

Въ 6 часовъ вечера послѣднее орудіе втянулось въ ущелье. Только еще четвертая сотня читинцевъ, подъ командою лихого подъесаула Сарычева, одна сдерживала своимъ огнемъ непріятеля. Вотъ и она отошла.

-- Старая лисица ускользнула-таки изъ нашей западни,-- сказалъ, будто бы, Куроки по адресу своего противника и его молодецкаго отряда, когда ему донесли, что русскіе пробились у Сюяня.

И если принять во вниманіе, что противъ нашего отряда въ 1200 сабель дѣйствовала цѣлая японская дивизія, что не только численность, но и мѣстность давала японцамъ перевѣсъ для успѣха, то станетъ понятнымъ, что онъ не дался имъ въ руки только потому, что во главѣ нашего передового коннаго отряда стоялъ нетеряющійся ни въ какой обстановкѣ, ни при какихъ обстоятельствахъ генералъ Мищенко.

-- Ему всецѣло мы обязаны своимъ спасеніемъ подъ Сюянемъ,-- говорили мнѣ всѣ, съ которыми пришлось бесѣдовать объ этомъ дѣлѣ.

-- Его хладнокровіе, полное спокойствіе духа, съ которымъ онъ выслушивалъ самыя непріятныя, нерадостныя донесенія, ясность его мысли, умѣнье распутывать самые сложные узлы -- были поразительны... Мы любовались имъ... Да и вообще весь сюяньскій бой, это -- красивый и эффектный бой. Онъ развивался постепенно, систематично, словно клубокъ нитокъ разматывался. Каждому шагу японцевъ соотвѣтствовалъ нашъ шагъ, такой же цѣлесообразный и систематичный. Въ самыя тяжелыя минуты приходилось забывать объ опасности и просто любоваться съ своего "стола" картиной боя, сконцентрировавшагося на небольшой сравнительно площади, въ рамкѣ горъ, кольцомъ охватившихъ Сюянь.

Выйдя изъ сферы огня и пройдя всего 7 верстъ, отрядъ заночевалъ у Пумягоу. Генералу попробовали было сказать, что это, пожалуй, и близко, что противникъ можетъ помѣшать ночлегу, но онъ отвѣтилъ: -- "Пустяки, японцы такъ устали, что больше насъ нуждаются въ отдыхѣ" -- и онъ, дѣйствительно, чаевалъ и ночевалъ спокойно. Противникъ пробовалъ было гнаться за отрядомъ по прямой дорогѣ на Вандзяпудзу, думая пересѣчь ему выходъ на нее, но, видя, что мы на нее не выходимъ, вернулся обратно къ Сюяню.

Бой 26 мая далъ въ своемъ результатѣ не только спасеніе нашего передового коннаго отряда изъ западни, которую ему устроили японцы, но и обнаружилъ тяготѣніе арміи Куроки къ Гайчжоу, а не къ Хайчену, не къ Ляояну, не къ Мукдену, какъ это предполагалось а priori. Опредѣленіе же истинной операціонной линіи противника, это -- заслуга крупная, и она всецѣло должна быть поставлена на счетъ передового коннаго отряда генерала Мищенко.

Первымъ слѣдствіемъ сюяньскаго боя было то, что 29 мая передовому конному отряду приказано было идти изъ Вандзяпудзы къ Сахотану и сторожить тамъ пути на Гайчжоу. Въ виду важности этой задачи отрядъ былъ усиленъ бригадою оренбургскихъ казаковъ подъ командою ген.-маіора Толмачева (11-й и 12-й полки) и частью 12-го Барнаульскаго сибирскаго пѣхотнаго полка {7-й Сибирскій казачій полкъ остался въ Вандзяпудзѣ.}.

30 мая отрядъ подошелъ къ Сахотану и занялъ здѣсь на высотахъ сильную позицію, чтобы, если нужно, боемъ возможно дольше задержать противника въ его движеніи къ Гайчжоу. Отдѣльныя сотни сторожили перевалы Уйдалинскій, Папалинскій и Чапанлинскій.

Произведенная 4 іюня усиленная рекогносцировка Нигулинскаго перевала (за Чапанлинскимъ) установила непреложность факта движенія Куроки къ Гайчжоу. Такъ какъ въ отношеніи нашего передового коннаго отряда движеніе это являлось фланговымъ маршемъ, то для охраны его высланъ былъ японцами головной авангардъ, которому и было, повидимому, поставлено задачею выбить насъ съ сахотанской позиціи и занятіемъ Танчи не только обезпечить маршъ, но и угрожать Дашичао. Движеніе этого авангарда по промежуточному горному пути, отдѣляющемуся отъ д. Кханза на сѣверъ и выходящему къ Сахотану, обнаружено было 8 іюня.

9 іюня японцы заняли деревню Сяньдяю въ 2-хъ верстахъ отъ Сахотана, но къ вечеру ее очистили и сосредоточили у Мадявайзы (на 3 версты юго-восточнѣе Сяньдяю) три баталіона, пѣхоты, шесть орудій и четыре эскадрона конницы.

Но тутъ мы подошли въ своемъ разсказѣ къ тому моменту, на которомъ оставили своихъ читателей, отходя ко сну въ китайской фанзѣ въ деревнѣ Кутятзы, верстахъ въ двѣнадцати отъ Сяньдяю.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

10 іюня 1904 г.-- Катастрофа въ Сяньдею.

Новизна обстановки, сила впечатлѣній, пережитыхъ за день и предстоящихъ завтра, тяжелый воздухъ китайской фанзы и жесткое ложе кана гнали сонъ -- и я не проспалъ, а продремалъ эту короткую лѣтнюю ночь, завидуя сну И. Ф. Шильникова, который, какъ легъ, такъ и уснулъ сномъ человѣка, для котораго и чудесная лунная ночь въ горахъ Манчжуріи, и жесткій канъ фанзы, и отрядъ, и завтрашній бой -- все старо, все знакомо и привычно.

Подъ широкимъ окномъ съ узорчатой рамой, привалившись снаружи къ стѣнѣ фанзы, на кучѣ гаоляна также сладко спали казаки, и ихъ богатырскій храпъ мѣшался съ фырканьемъ лошадей, жевавшихъ чумизу, съ гуломъ, несшимся изъ низины за деревней, съ бивака транспорта, и съ громкимъ кваканьемъ лягушекъ въ сосѣдней лужѣ.

Мы проснулись позже пяти часовъ и, досадуя на себя и на казаковъ, что проспали лишнихъ полчаса, умывшись наскоро мутною водою изъ котелка, которую мы не рискнули даже вскипятить для чая, быстро собрались и выѣхали.

Утро было розовое, ясное, обѣщавшее чудесный день. Проѣхали версты три и, поднявшись на перевалъ, вдругъ услыхали громъ орудійныхъ выстрѣловъ. Было очевидно, что впереди шелъ бой..

По мѣрѣ того, какъ извилистою, узкою дорожкою мы спускались внизъ въ широкую долину къ Мугуи, канонада росла, а вмѣстѣ съ нею росло и въ насъ нѣкоторое возбужденіе первымъ боемъ и сообщалось лошадямъ, которыя то и дѣло рысили и, видимо, не прочь были понести насъ навстрѣчу тянувшимся отъ мѣста боя повозкамъ военнаго транспорта и длинной безпорядочной вереницѣ коней, тонкой ниткой вытянувшихся по долинѣ.

Это шелъ вьючный обозъ Читинскаго полка. За нимъ шла полусотня со знаменемъ. Шильниковъ поскакалъ навстрѣчу ведшему ее офицеру.

-- Гдѣ полкъ?

-- На позиціи.

-- Далеко?

-- На высотахъ противъ Сахотана, версты три отсюда.

Не стоило терять времени на дальнѣйшіе разспросы и, пожавъ ему руку, мы поскакали впередъ, гдѣ на фонѣ, бирюзоваго неба то и дѣло показывались клубки бѣлаго дыма. Это рвалась шрапнель, чтобы пролить на землю дождь пуль и осколковъ и обагрить алою кровью зеленую листву травы, на которой еще дрожали слезинки росы, свёркая на солнцѣ.

Свернувъ съ дороги, мы поѣхали напрямикъ полемъ, хранившимъ ясные слѣды большого кавалерійскаго бивака. Вытоптанная трава, разбросанная всюду солома, разсыпанныя кое-гдѣ зерна овса, ячменя, гаоляна, остатки обуви, обрывки веревокъ, пепелъ костровъ -- все это казалось въ это утро поруганіемъ красоты Божьяго міра.

Впереди, въ складкѣ мѣстности, чернѣлась сотня, стоявшая, очевидно, въ резервѣ. Обогнувъ ее, мы подъѣхали къ подошвѣ высотъ, на вершинѣ которыхъ ясно были видны орудія нашей батареи. Поднявшись наверхъ по довольно крутому скату горы, поросшему кустарникомъ, и спѣшившись, мы стали отыскивать глазами знаменитаго генерала, "этого самаго Мищенко", въ группѣ офицеровъ, стоявшихъ на флангѣ батареи.

Вотъ эта толпа разступилась -- и высокій, худощавый генералъ съ загорѣлымъ энергичнымъ лицомъ, небольшою сѣдою бородкою, отросшею за время Корейскаго похода (обычно генералъ ея не носитъ), тонкими сѣдыми усами, въ сѣромъ кителѣ съ орденомъ св. Георгія въ петлицѣ, отрывая бинокль отъ карихъ, юношески живыхъ смѣлыхъ глазъ, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ въ сторону батареи и крикнулъ ея командиру:

-- Василій Тимофѣевичъ, дайте еще одну очередь!..