От автора

Имея в виду подъем общественного интереса к вопросам нашей государственной обороны, созданный небывалым в нашей истории крушением нашего военно-политического могущества, -- памятуя тот интерес, который проявило русское общество в тяжелую годину войны к ее событиям и причинам их, -- интерес, скудно удовлетворявшийся отрывочными корреспонденциями с театра войны, проходившими сквозь строгую двойную военную цензуру, -- сознавая, наконец, что этот интерес к событиям, послужившим решительным толчком к обновлению государственного строя России и могущим еще иметь свое кровавое продолжение, -- не заглох, редакция книгоиздательского товарищества "Образование" просила меня составить популярный (однако не в смысле широкой народной массы) очерк русско-японской войны... Центр тяжести ее (книги) лежит не в том, где какой корпус, дивизия или полк стояли, и как во всех подробностях сражения происходили, а в том, как последние подготовлялись, и что влияло на исход их -- в смысле победы или поражения. Словом, я уделил больше внимания и места не вопросам тактики, а более широким, понятным и интересным вопросам стратегии, -- не исполнителям боевых диспозиций, а тем, кто давал для них директивы, чей разум и воля направляли ход войны. Соответственно основному характеру книги даны в ней и рисунки, представляющие снимки с батальных картин наших художников, являющиеся также отражением общественного внимания и интереса к минувшей войне.

От составителя

В 2005 г. исполняется 100 лет с момента окончания русско-японской войны 1904-1905 гг. Эта война, ставшая первым крупным конфликтом XX в., положила начало серии страшных войн и оказала огромное влияние на судьбу России. В потерпевшей поражение стране вспыхнула первая русская революция 1905-1907 гг., приблизившая крах Российской империи. Длившаяся полтора года война унесла около 220 тыс. жизней русских. Сухопутные силы Японии потеряли убитыми 45 377 человек, ранеными -- 153 584 человек, а общие потери японского флота составили 3692 человека. По масштабу и по мировому значению русско-японская война уступает Первой и Второй мировым войнам, интерес к этой странице нашей истории не ослабевает и по сей день. В этой войне переплелось все -- блестящие страницы беспримерного героизма русских солдат и горечь поражений, нерешительность и откровенное предательство высшего военного руководства, оборона Порт-Артура и его позорная сдача генералом Стесселём, попытки генерала Кондратенко и адмирала Макарова переломить ход событий и, конечно, страшная Цусимская трагедия. Несмотря на свой ограниченный характер, русско-японская война оказала заметное влияние на расстановку сил в мире и тем самым предопределила характер многих политических процессов и военных столкновений. Русско-японская война подвела черту под длительной географической экспансией России. Победа Японии в войне укрепила ее экспансионистские амбиции в регионе, привела к нарастанию милитаризма во внутренней политике, поставила Японию в один ряд с великими европейскими державами. Япония, получив преобладание в [4] Корее и прибрежном Китае, начала проявлять интерес к германской военно-морской базе Циндао. Это стало одной из причин вступления ее в Первую мировую войну на стороне противников Германии. Дальнейшая японская экспансия в Китай послужила причиной все более усиливающихся трений с США.

Война оказала большое влияние на развитие военного искусства. В ее ходе отчетливо выявилась возросшая роль экономического и морального факторов. Россия, в свою очередь, потеряла позицию одной из крупнейших морских держав. Отказ от "океанической" стратегии и возврат к стратегии континентальной привел к сокращению международной торговли и ужесточению внутренней политики. Геополитический баланс в мире существенно изменился. Россия потеряла практически все позиции в Тихоокеанском регионе. Это означало, что она была вынуждена отказаться от восточного (юго-восточного) направления экспансии и направить свое внимание на Европу и Ближний Восток. Ввиду резкого ослабления морской мощи России и возврата ее политики на "континентальные рельсы" улучшились русско-английские отношения, в результате чего был подписан договор с Англией о разграничении сфер влияния в Афганистане, окончательно оформилась Антанта. В то же время, несмотря на кажущуюся очевидность поражения России, и сегодня среди историков нет единого ответа на вопрос: была ли побеждена Россия? Основные дебаты идут по поводу заключения мирного договора. Многие ссылаются на то, что это была не капитуляция России, а подписание равноправного договора о мире. Потеря части Сахалина считается незначительной уступкой Японии. Но, несмотря на эти благие попытки снять позор с России, все-таки русско-японская война была Россией проиграна. Другое дело, что в силу огромной территории Россия сохранила свои ресурсы и благодаря умелой дипломатии Витте смогла снять многие требования Японии на мирных переговорах в Портсмуте. Но это уже не война, а ее следствие.

Итак, русско-японская война началась 8 февраля (27 января по ст. стилю) 1904 г. нападением главных сил японского флота на корабли русской Тихоокеанской эскадры, стоявшие на внешнем рейде Порт-Артура. Были выведены из строя два русских броненосца и один крейсер. Тихоокеанская эскадра укрылась на внутреннем рейде.

Главной причиной войны послужили противоречия между империалистическими державами на Дальнем Востоке. Правительства России и Японии, побуждаемые крупной буржуазией и помещиками, стремились овладеть Кореей, Маньчжурией и другими важными в стратегическом и экономическом плане территориями. Остановить Россию в продвижении на Дальнем Востоке, разорвать сложившиеся российско-китайские связи, подчинить своему единовластному контролю Корею и в перспективе Китай -- вот главные причины русско-японской войны. Одержав победу над Китаем в 1895 г., правящие круги Японии стремились укрепить свое присутствие в Корее. Поэтому [5] окончание японо-китайской войны плавно переросло в подготовку к новой войне, на этот раз с Россией.

Япония рассчитывала вытеснить Россию из Кореи и Маньчжурии, закрепить за собой Ляодунский полуостров (который она получила от Китая в результате войны, но в силу демарша трех стран была вынуждена отказаться от его приобретения) и, если повезет, захватить русские территории на Дальнем Востоке, в первую очередь -- Сахалин.

Россия же продолжала свои территориальные приобретения. Северный Китай и Корея входили в зону русских интересов. Одновременно с продвижением в Маньчжурии Россия добилась успехов и в Корее. 14 мая 1896 г. по соглашению, подписанному в Сеуле, Япония и Россия получили право содержать в Корее свои войска, а договор, подписанный 9 июня того же года, признал за обеими державами взаимно равные права в этой стране. Однако Япония, получив поддержку Великобритании, имевшей свои интересы в регионе, стала вытеснять Россию. Россия была вынуждена признать преимущественные экономические интересы Японии в Корее, что стало первой серьезной уступкой Японии со стороны России. В июне 1901 г. в Японии ушел в отставку сравнительно умеренный кабинет премьер-министра Ито Хиробуми. Власть оказалась в руках крайних милитаристов в лице членов кабинета Кацуры. Тем же летом японское правительство возобновило переговоры с Англией о союзе и экономической помощи.

Постройка Россией транссибирской магистрали и КВЖД, аренда Порт-Артура и усиление общего влияния России противоречило в равной степени интересам Японии и Великобритании. Разумеется, Великобритания не собиралась сама воевать с Россией, эта "почетная роль" была оставлена Японии. 30 января 1902 г. Англия и Япония подписали союзный договор, ставший крупной победой японской внешней политики. Договор давал Японии возможность начать войну с Россией, обладая уверенностью, что ни одна держава не окажет России вооруженной поддержки из опасения войны уже не с одной Японией, но и с Англией. Вместе с тем Японии обеспечивалась и финансовая помощь Англии. В результате англо-японского договора Англия получила возможность нанести при помощи Японии серьезный удар России и, кроме того, в известной степени усилить свое влияние в Европе в борьбе против нового соперника -- Германии.

Но Японии помогала не только Великобритания. США также считали Россию главным соперником на Тихом океане. В их лице Япония получила необходимый ей нейтралитет. Германия также жаждала войны России с Японией, поскольку надеялась, что война отвлечет силы русской армии из Европы.

Но этого не желала Франция, которая не одобряла отвлечения русских сил на Дальний Восток. Поэтому русская дипломатия немедленно обратилась к ней с предложением совместно выступить с ответом на англо-японский союз. В итоге, 20 марта 1902 г. Россия и [6] Франция опубликовали общую декларацию. Она гласила: "Будучи вынужденными учитывать возможность враждебных действий других держав либо повторения беспорядков в Китае, оба союзных правительства оставляют за собой право озаботиться в такого рода случаях принятием мер, необходимых для охраны их интересов". Эта декларация имела малообязывающий характер и не привела к созданию хоть сколь-либо действенного союза.

Получив столь мощную поддержку, Япония стала выдвигать России более жесткие запросы, в частности -- требовала признания сферой "особых" интересов не только Корею, но и Маньчжурию. Разумеется, данное требование носило ярко выраженный провокационный характер и с российской стороны не могло быть удовлетворено.

Что касается России, то здесь ситуация также была неоднозначной. Правительство фактически раскололось на два лагеря -- "агрессивный" и "умеренный". Первый из них, среди членов которого были министр внутренних дел В. К. Плеве, статс-секретарь A. M. Безобразов, наместник царя на Дальнем Востоке Е. И. Алексеев, получил название "безобразовская клика". Эти лица, имевшие огромное влияние и власть, открыто толкали Николая II на путь захвата территорий Китая и считали, что война с Японией будет на пользу России, так как упрочит позиции власти внутри страны. Возможно, в случае победы в войне России так бы и произошло, но, к сожалению или к счастью, победа Японии привела к совершенно иным последствиям.

Другой лагерь, ядром которого были председатель комитета министров С. Ю. Витте, министр иностранных дел В. Н. Ламздорф, военный министр А. Н. Куропаткин, считал, что время войны для России, в силу неподготовленности страны и вооруженных сил, еще не наступило, необходимо пойти на временные уступки Японии. Данные противоречия лишали политику России целостности, и хотя, после долгих дебатов, Россия согласилась пойти на уступки и продолжить переговоры, было уже поздно. Отправленная 3 февраля нота российского правительства была специально задержана на телеграфе в Нагасаки до 7 февраля, а 6 февраля, согласно принятому 30 января решению о начале войны, японский флот вышел в Желтое море.

К началу войны русских войск на Дальнем Востоке числилось около 100 тыс. человек, в том числе в регулярных войсках: офицеров -- 2 тыс. 985 и нижних чинов -- 89 тыс. 470, в казачьих войсках: офицеров -- 264 и нижних чинов -- 5 тыс. 116. Войска Приамурского округа были сведены в 1-й и 2-й Сибирские корпуса.

Русский военно-морской флот на Дальнем Востоке состоял из 7 эскадренных броненосцев: "Цесаревич", "Ретвизан", "Пересвет", "Победа", "Севастополь", "Петропавловск", "Полтава"; 4 броненосных крейсеров: "Баян", "Россия", "Громобой", "Рюрик" (последние три базировались во Владивостоке); 5 бронепалубных крейсеров: "Богатырь" (базировался во Владивостоке), "Варяг" (стационер [7] в Чемульпо), "Паллада", "Диана", "Аскольд"; 2 легких крейсеров: "Новик", "Боярин"; 27 эсминцев, 10 миноносцев, 2 минных заградителей, 3 канонерских лодок и 5 вспомогательных кораблей. Практически все боевые корабли соответствовали международным стандартам для своих классов. Основная часть флота (1-я Тихоокеанская эскадра и часть Сибирской флотилии под командованием вице-адмирала О. В. Старка) базировалась в Порт-Артуре и 4 крейсера (Владивостокский отряд крейсеров под командованием вице-адмирала П. А. Безобразова) -- во Владивостоке. Русские военно-морские силы на Дальнем Востоке уступали Японии по численности основных классов кораблей, по их тактико-техническим свойствам, по скорострельности и дальнобойности орудий. Русские корабли отличались от японских разнотипностью, уступали японским по скорости хода и по бронированию.

В отличие от России, к 1904 г. Япония была готова к действиям. Она располагала развитой промышленностью и транспортом. С помощью западных союзников Япония создала сильный военно-морской флот -- 170 боевых и 262 транспортных судна -- и большую армию -- свыше 370 тыс. человек в мирное время. Основной военно-морской силой японцев являлись 6 однотипных новейших эскадренных броненосцев, вооруженных 12-дюймовыми (305-мм) орудиями. Кроме того, в состав их флота входил более старый броненосец, 8 броненосных крейсеров, 12 легких крейсеров, 27 эсминцев, 19 малых миноносцев и вспомогательные корабли (всего 80 вымпелов). В целом японские армия и флот, при их правильной подготовке, заметно превосходили российские силы.

Подробно останавливаться на ходе самих военных действий представляется не совсем уместным, поскольку все это подробно рассмотрено в публикуемой в данной работе книге В. А. Апушкина. Вместе с тем краткий сжатый обзор событий вековой давности необходимо представить и, в первую очередь для того, чтобы читатель, впервые решивший познакомиться с историей русско-японской войны, приступая к прочтению ниже публикуемой работы и документов, имел общее представление об одной из интереснейших и трагических страниц русской истории.

Итак, 6 января японский флот под командованием Того Хэйхатиро покинул прибрежные воды Японии, а в ночь с 8 на 9 февраля атаковал русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. Не обладая господством на море, Япония не могла укрепиться на материке. Это прекрасно понимало японское военное командование, которое первоочередной задачей считало, что необходимо уничтожить российский Тихоокеанский флот и захватить его главную базу на Дальнем Востоке -- Порт-Артур. Поэтому первой частью японского плана войны была блокада Порт-Артура с суши и с моря, его захват и уничтожение Порт-Артурской эскадры. Вторая часть плана японцев состояла в том, чтобы уничтожить русские сухопутные силы в [8] Маньчжурии и вынудить тем самым Россию отказаться от дальнейшего продолжения военных действий.

План России имел пассивный характер. Русское командование предполагало в течение длительного периода (7 месяцев) обороняться, а затем, после сосредоточения в Маньчжурии превосходящих сил, перейти в наступление. Планы действий русской сухопутной армии и военно-морского флота не были согласованы.

Активные действия Тихоокеанская эскадра начала только в марте, когда в командование Тихоокеанским флотом вступил адмирал С. О. Макаров. Действия эскадры были весьма успешными, но после гибели Макарова (13 апреля 1904 г.) они прекратились.

Что касается сухопутного театра военных действий, то Япония переправила на континент четыре армии. Три из них действовали против Маньчжурской армии в районе Ляояна, а одна вела осаду Порт-Артура.

В начале августа 1904 г. Тихоокеанская эскадра безуспешно пыталась прорваться из Порт-Артура во Владивосток. Некоторые корабли при этом были потоплены, часть укрылась в нейтральных портах, а остальные вернулись в Порт-Артур.

Во второй половине августа японцы предприняли неудачную попытку штурмом взять Порт-Артур и потеряли при этом до 15 тыс. солдат и офицеров.

К концу августа 1904 г. главные силы Маньчжурской армии развернулись в районе Ляояна, где японцы и приступили к проведению атак. Сражение под Ляояном длилось 11 суток. Русские войска прочно удерживали свои позиции, но генерал Куропаткин неправильно оценил ход сражения и без всяких оснований приказал войскам отступить в момент, когда японцы сами готовились к отступлению.

Русская армия отошла в район южнее Мукдена и 5 октября 1904 г. перешла в наступление, которое было подготовлено крайне плохо. 10 октября японская армия также перешла в наступление. На ряде направлений развернулись встречные бои, но, поскольку ни русские, ни японские войска не были подготовлены к такому виду боя, обе стороны вскоре перешли к обороне на рубеже реки Шахэ. Борьба приняла позиционный характер.

Много нового в организацию и ведение обороны внесли героические защитники Порт-Артура. Подступы к нему были перекрыты системой долговременных и полевых укреплений, разделенных на секторы и участки. На отдельных участках доступ к ним преграждался установленными проволочными заграждениями под током высокого напряжения. Впервые были изготовлены и применены минометы. Для отражении ночных атак применялись прожекторы. Гарнизон Порт-Артура во главе с начальником сухопутной обороны генералом Р. И. Кондратенко успешно отражал многократные атаки превосходящих сил противника. Только в результате предательских действий [9] генерала Стесселя Порт-Артур вскоре после гибели генерала Кондратенко был сдан без видимых на то оснований.

После падения Порт-Артура японское командование сосредоточило все войска (пять армий) против главных сил русской армии, находившихся южнее Мукдена. Японское командование планировало охватить русские войска с обоих флангов, окружить их и уничтожить. 23 февраля 1905 г. японские войска перешли в наступление. В результате боев Маньчжурская армия вынуждена была оставить Мукден и отступить на заранее подготовленные Сыпингайские оборонительные позиции.

План японского командования не был осуществлен: вместо разгрома русской армии произошло ее вытеснение на север. При этом японская армия понесла настолько тяжелые потери, что оказалась совершенно неспособной к дальнейшим активным действиям. После Мукденского сражения активные боевые действия на суше прекратились.

Последней надеждой русского правительства на успех в войне была переброска эскадры кораблей из Балтийского моря под руководством начальника главного морского штаба вице-адмирала З. П. Рожественского на Тихий океан. Но, поскольку в эту эскадру были включены устаревшие и неисправные суда и вообще все, что могло держаться на плаву, 27 (14) мая 1905 г. эскадру перехватил японский флот и разгромил в Цусимском проливе. Почти все русские корабли были потоплены. Исход войны стал очевиден.

К этому времени Япония заняла Южную Маньчжурию и Сахалин. Но, в силу истощения ресурсов, Япония была не способна продолжать военные действия. Не могла продолжать их и Россия, где, вдобавок к внутриполитическому кризису, разгоралась революция.

При посредничестве президента США Рузвельта Россия и Япония начали мирные переговоры, и 6 сентября (23 августа) 1905 г. был подписан договор, по которому Россия потеряла Порт-Артур, половину острова Сахалин и покинула Маньчжурию. Корея была отнесена к сфере влияния Японии. В то же время Рузвельт стоял на позиции не признания права Японии на контрибуцию, в результате чего война оказалась разорительной для японской экономики.

Так что же стало причиной поражения России? Помимо общеизвестных тезисов, необходимо назвать преступное пренебрежение изучением Японии и ее вооруженных сил до начала войны, особенно после победы Японии в войне с Китаем.

До 1904 г. интерес к Японии в России был ограничен лишь ее "азиатской своеобразностью". Начавшееся с 70-х годов XIX в. бурное развитие капитализма и рост милитаризма в Японии нисколько не беспокоило военное руководство России, которое, считая Японию дикой и отсталой страной, не прогнозировало даже самой возможности возникновения каких-либо противоречий между ней и "Великой Россией". [10]

Лишь залпы орудий на Дальнем Востоке, возвестившие начало войны, заставили российское общество приступить к действительно серьезному изучению Японии и ее вооруженных сил. Первые книги и статьи появились еще в ходе войны. Но из-за противоречивой информации, особенно в ее военно-исторической части, научное значение их невелико. Свою главную задачу авторы видели в оправдании политики правительства, воспитании у населения патриотических чувств, способствовании созданию благоприятных условий для ведения войны. Тем не менее эти работы содержат немало ценных фактических сведений, интересных наблюдений, фотографий и зарисовок. К числу таких работ необходимо отнести Летопись войны с Японией (Под ред. полковника Дубенского. СПб., 1904. No1-36; 1905. No37-72) и Иллюстрированную летопись русско-японской войны (по официальным данным, сведениям печати и показаниям очевидцев) (СПб., 1905-05). Данные работы, представлявшие собой оперативное хронологическое изложение событий, заложили основы отечественной историографии русско-японской войны 1904-1905 гг.

Всестороннее изучение русско-японской войны началось только после ее окончания. Естественно, что первоочередной задачей стало создание официальной истории войны. Эту работу Военное министерство решило взять под свой контроль, образовав для ее выполнения специальный орган. Им стала Военно-историческая комиссия по описанию русско-японской войны 1904-1905 гг., учрежденная в сентябре 1906 г. при Главном управлении Генерального штаба. Ее председателем назначили генерал-майора В. И. Ромейко-Гурко. Членами комиссии являлись полковники К. М. Адариди, М. В. Грулев, С. П. Илинский, В. Н. Минут, Ф. П.Рерберг, Н. Н. Сиверо, П. Н. Синайский, A. M. Хвостов. В нее входили также инженер-подполковник А. В. Шварц, барон Н. А. Корф, подполковник К. К.Агафонов. Всего над описанием войны трудились 35 человек.

К составлению "истории" комиссия приступила в 1906 г. и закончила ее в конце 1910 г. За четыре года было изучено 12 тыс. документов. Итогом работы явилось создание труда "Русско-японская война 1904-1905 гг.", изданного в 9 томах (16 книгах). Общий объем его составил 600 печатных листов. Отдельно в 9 альбомах был выпущен атлас, включавший 525 карт и планов. "Русско-японская война 1904-1905 гг." содержит подробное описание боевых действий на суше.

Описание военных действий на море было возложено на Историческую комиссию, созданную в 1908 г. при Морском генеральном штабе. Комиссия намеревалась создать фундаментальный труд. Чтобы выполнить этот широкий замысел, к работе пришлось привлечь много сотрудников. На разработку труда ушло 10 лет. Однако полностью осуществить намеченную программу не удалось. Вышло в свет 7 томов описания и 9 томов документов.

Хотя данная работа считается одним из фундаментальных трудов [11] по истории русско-японской войны в отечественной историографии, она имеет ряд существенных недостатков. Обращает на себя внимание, что и председатель, и многие члены Комиссии были из людей, "близких" Куропаткину. Некоторые "неудобные" темы вообще не включены в первоначальный план. Так, при планировании работы были пропущены такие события, как "набег генерала Мищенко на Инькоу" и "операция под Сандепу". Описание этих двух операций, тесно связанных между собою, было решено составить незадолго до окончания работ Комиссии. При этом описание "набега на Инькоу" было составлено добровольным историком, генерал-майором Лодыженским, а "Сандепускую операцию" поручили составить генералу Грулеву, который самостоятельно не смог проделать работу и завершил ее с помощью полковника Сиверса. Таким образом, "официальная история" войны была написана. Этот труд стал основой большинства появлявшихся позже (и по сей день) работ по русско-японской войне.

На фоне "официальных" историй особенно поучительными являются воспоминания и размышления о минувшей войне ее активного участника В. А. Апушкина, рассмотревшего в своей работе "Русско-японская война 1904-05 гг." широкий круг проблем, как-то: происхождение, характер и уроки войны, способы ведения вооруженной борьбы на сухопутном и морском театрах, причины отдельных неудач русской армии и причины общего поражения. Использование широкого спектра источников и литературы позволило автору провести целостное и всестороннее изучение войны и предоставить читателю огромный фактический материал, до сего дня не потерявший актуальности. Хотя Апушкину и не удалось в полной мере освободиться от влияния "официальной" истории войны, его труд представляет законченное и самостоятельное исследование, которое, несомненно, будет интересно и современному читателю.

Заслуживает внимания и сама личность автора. В. А. Апушкин родился в 1868 г. Он сделал блестящую военную карьеру и дослужился до генерал-лейтенанта. Всю русско-японскую войну Апушкин провел в действующей армии, благодаря чему не понаслышке знал об успехах и неудачах русских войск. После войны он написал ряд статей об отдельных эпизодах военных действий. Писательская карьера автора завершается написанием ниже воспроизводимого труда, который сразу же после выхода в свет подвергся нападкам со стороны "старых" генералов, придерживавшихся официальной позиции.

В предисловии к книге Апушкин пишет: "... Имея в виду подъем общественного интереса к вопросам нашей государственной обороны, созданный небывалым в нашей истории крушением нашего военно-политического могущества, -- памятуя тот интерес, который проявило русское общество в тяжелую годину войны к ее событиям и причинам их, -- интерес, скудно удовлетворявшийся отрывочными корреспонденциями с театра войны, проходившими сквозь строгую двойную [12] военную цензуру, -- сознавая, наконец, что этот интерес к событиям, послужившим решительным толчком к обновлению государственного строя России и могущим еще иметь свое кровавое продолжение, -- не заглох, редакция книгоиздательского товарищества "Образование" просила меня составить популярный (однако не в смысле широкой народной массы) очерк русско-японской войны...

Центр тяжести ее (книги) лежит не в том, где какой корпус, дивизия или полк стояли, и как во всех подробностях сражения происходили, а в том, как последние подготовлялись, и что влияло на исход их -- в смысле победы или поражения. Словом, я уделил больше внимания и места не вопросам тактики, а более широким, понятным и интересным вопросам стратегии, -- не исполнителям боевых диспозиций, а тем, кто давал для них директивы, чей разум и воля направляли ход войны.

Соответственно основному характеру книги даны в ней и рисунки, представляющие снимки с батальных картин наших художников, являющиеся также отражением общественного внимания и интереса к минувшей войне".

Разумеется, под "теми, кто давал директивы" подразумевается высшее военное руководство, и в первую очередь генерал Куропаткин. В отличие от "официальной истории", которая тоже вынуждена иногда критиковать командование, Апушкин делает это острее, и главное -- доказательнее, ссылаясь при этом на источники.

С горечью Апушкин отмечает, что в России фактически не было организованной разведки. Следует отметить, что на эту сторону военных событий автор обращает внимание одним из первых. Большое внимание в книге уделено причинам поражения русского флота. Отмечено, что русская тихоокеанская эскадра до войны почти не плавала, не стреляла и не производила маневров. "Оправданием" служило то обстоятельство, что все эти виды тактического обучения флота обходятся чрезвычайно дорого в денежном отношении.

Уместно заметить, что японцы не жалели денег на тактическую подготовку и ежегодно проводили большие маневры. Автор привел интересные данные о состоянии русского флота к началу войны: "... За 2 года до начала войны командующий тихоокеанской эскадрой доносил в Петербург о некомплекте личного состава. Не доставало: офицеров -- от 16 до 39%, инженеров-механиков -- от 25 до 29%, минеров -- от 17 до 20%, кондукторов -- до 76%, артиллеристов -- от 11 до 31%, машинистов -- 16%. Не доставало также огромного количества снарядов:

-- к 12'' орудиям -- 50%,

-- к 6'' орудиям -- 83%,

-- к 10'' орудиям -- 100%,

-- к 3'' орудиям -- 97%,

-- к 8'' орудиям -- 13%,

-- к 47 мм орудиям -- 96%. [13]

То, что имелось, было распределено совершенно непродуманно, например, во Владивостоке не было ни одного 3'' снаряда, в то время, как для 12'' орудий там было 1037 снарядов. Между тем все корабли, вооруженные этими орудиями, находились в Порт-Артуре, где к ним было всего 163 снаряда..." Разумеется, такие данные были многим не по нраву.

О личности автора, его прогрессивных взглядах свидетельствуют факты из его дальнейшей карьеры, совершившей новый взлет после отречения Николая П. С марта 1917 по июль 1918 г. Апушкин занимает должность главного военного прокурора русской армии. С марта 1917 г. он член Чрезвычайной комиссии Временного правительства по расследованию действий бывших министров и других высших должностных лиц. По его инициативе в законодательном порядке отменены смертная казнь в армии, телесные наказания в военно-тюремных заведениях и дисциплинарных батальонах, ликвидированы военно-полевые суды.

Хотя за прошедшее с окончания войны столетие отечественная историография по русско-японской войне насчитывает несколько тысяч работ, публикация незаслуженно забытого труда В. А. Апушкина представляется крайне необходимой, поскольку, в отличие от современных историков, автор описывает войну как ее непосредственный участник, который хорошо видел и осознавал результат поражения России.

Как уже было сказано, Апушкин первый в отечественной историографии по русско-японской войне обратил внимание на роль в войне разведки и отметил, что система разведки и контрразведки в России в предшествующий войне период, да и ее ходе, практически отсутствовала. Это, в свою очередь, дало японскому Генеральному штабу возможность создать на театре военных действий и в России в целом развитую и хорошо организованную сеть шпионов и диверсантов. Эта причина также сыграла важную роль в победе Японии. Поэтому во второй части данной работы мы поместили не только очерк о деятельности японской разведки и российской контрразведки в годы войны и в предшествующий ей период, но и сочли уместным опубликовать ряд официальных документов того времени, которые убедительно подтверждают, что от разведки зависит многое, и в первую очередь -- победа или поражение. Это не следует забывать и работникам современных спецслужб, от деятельности которых зависит будущее России. Печальный опыт столетней давности сегодня актуален как никогда.

Е. М. Османов[15]

Глава первая.

Прошлое русско-японских отношений

Отношения России и Японии между собою никогда не были хорошими. Их всегда омрачала боязливая подозрительность маленькой замкнутой в себе островной державы к гиганту-государству, распростершемуся на двух материках{1}. Эта враждебность впервые проявилась в Японии в конце XVIII в. К этому времени наши дальневосточные владения равнялись уже 72 000 кв. миль, включая в себя острова Курильские, Командорские, Алеутские, Шумачинские, Евдокиевские, Кадьяк, Ситха, Прибылова, Гвоздевы, Св. Матфея и колонию Росс на берегах Новой Калифорнии. Для использования этих обширных владений, обладавших населением в 100 000 человек и всевозможными дарами природы, в 1779 г., под покровительством нашего правительства, образовалась Российско-Американская Компания{2}, которой были предоставлены исключительные права не только в отношении пушных, рыбных, горных промыслов и торговли, но и по управлению этими островами и колониями.

Едва Компания эта успела проявить свою деятельность, как в 1790 г. появляется в Японии первый политический памфлет, указывающий на захватную политику России на Дальнем Востоке{3}. Когда же в 1806 г. на острове Сахалин [18] появляются впервые русские форпосты в виде нескольких казарм, долженствовавших скорее быть приютом русских промышленников, чем солдат, японцы переходят от слов к делу. Толпы японцев-колонистов появляются на острове и занимают наиболее важные в промышленном и стратегическом отношении пункты.

В Японии давно и хорошо знали о неисчислимых естественных богатствах Сахалина. На Сахалин ездили как за "золотым руном" -- за сельдяным туком, удобрявшим скудную почву японских островов, за ценными породами рыбы -- кеты и лосося, за китовым усом, за жиром кита и моржа, за мехом котика и бобра, за золотом, за лесом, но, вывозя все это оттуда, японцы раньше не обнаруживали намерения колонизовать Сахалин. Очевидно, что колонизация его в 1806 г. была делом не экономической необходимости, а политической демонстрацией. Но Российско-Американская Компания отнеслась к ней вначале вполне благодушно и предложила Японии заключить с ней торговый договор.

Япония ответила отказом. Не допуская иностранцев на свои острова, она и здесь хотела применить политику закрытых дверей. Но на Сахалин суверенных прав у Японии еще не было, не было даже и права первенства в колонизации его, и естественно, что этот высокомерный отказ возмутил представителя Компании, камергера Рязанова. Он захотел "проучить" японцев и приказал командиру фрегата "Юнона", лейтенанту Хвостову, истребить находившиеся у Сахалина японские суда, уничтожить японские магазины, сооруженные на острове для хранения рыбы и припасов, захватить японцев и "вообще произвести погром, достаточно внушительный, чтобы отбить у них навсегда охоту селиться на острове"{4}.

Хвостов очень ретиво выполнил это поручение осенью 1806 г., а весною 1807 г. повторил этот погром, причем у берегов острова Иезо{5} он захватил 4 японских коммерческих судна. Хотя за свои самовольные на этот раз действия лейтенант Хвостов по прибытии в Охотск и был арестован и [19] отдан под суд, но произведенные им "погромы" произвели сильное впечатление на правителя Японии, и он принял ряд мер для защиты островов Японского архипелага от русского нашествия: по берегам Японии приказано было строить крепости "против русских"; на остров было послано 3 тыс. солдат для защиты его "от русских", губернаторам островов велено быть в постоянной готовности противодействовать высадке "русских". Долго ждали японцы этого нашествия и, наконец, усмотрели его в экспедиции лейтенанта Головнина{6}, которому на шлюпе "Диана" поручено было описать принадлежавшие нам Курильские острова и Охотское море. В июле 1811 года Головнин с частью экипажа своего судна был захвачен японцами в плен и освобожден только осенью 1813 г. после продолжительных и настойчивых уверений, что русское правительство не принимало участия в действиях лейтенанта Хвостова.

Во избежание повторения подобных инцидентов со стороны России в течение трех лет -- 1815, 1816 и 1817 гг. -- делались попытки войти с Японией в правильные международные отношения. Но Япония упорно их отклоняла и вынудила, наконец, сибирское начальство воспретить всякое повторение этих попыток. В течение сорока лет всякие сношения России с Японией были прерваны.

Это обстоятельство не могло, конечно, остановить исторически слагавшейся эволюции нашей государственной жизни, искавшей для себя новых путей и естественных границ. Открыв в 1848 г. устья Амура, Россия, естественно, желала обладать и верховьями его. Употребив все усилия к установлению добрососедских отношений с Китаем, мы получили по Айгунскому договору с ним{7} в 1858 г. все земли Уссурийского края и право безраздельного владения Амуром. В то же время на острове Сахалин были заняты нами в 1852 г. посты Дуэ и Анива. Здесь мы снова встретились с японцами. На этот раз дело обошлось без ссоры. Остров представлял собою как бы бесхозяйную землю; аборигены его -- айны{8} -- не могли отстаивать его самостоятельности, и потому японское правительство, хорошо сознавая шаткость [20] своего единоличного права на обладание островом, не стало препятствовать заселению его русскими людьми. Да и политическая обстановка этому не благоприятствовала. В том же 1852 г. правительство Северо-Американских Соединенных Штатов отправило в Японию экспедицию командора Биддля с поручением завязать, наконец, сношения с этою нелюдимою страною. Биддлю было сказано от имени правителя Японии, что, соблюдая завет своих предков, японский народ избегает всякого общения с иностранцами и от этого завета отступить не может. Ответ этот вызвал бурю протестов в Америке. Печать, клубы, конгресс в Вашингтоне -- все потребовали внушительной морской демонстрации против Японии. И вот в феврале 1854 г. девять сильных американских военных пароходов стали на якорь против Канагава (Иокогама){9}. Под жерлами их пушек японскому правительству пришлось подписать Канагавский договор{10}, положивший начало целому ряду сходных с ним трактатов, заключенных с Японией другими державами, в силу которых европейцы и американцы получили право селиться в портах Хакодатэ, Канагава, Нагасаки, Хёго и Ниигата, приобретать в них дома, строить церкви, торговать и т. д.

26 января 1855 г. в Симода подобный же договор впервые заключила с Японией и Россия{11}. Согласно ему, граница была приведена между островами Итуруп и Уруп. Сахалин же оставался в общем не разграниченном владении, так как он сам по себе не представлял какой-либо определенной политической величины, население его не выработало никакой формы государственности и жило на началах родового быта; посещался он одинаково русскими и японцами, и не было вообще никаких доказательств его принадлежности какой-либо стране. Для закрепления нейтрального характера Сахалина вслед за подписанием Симодского договора был снят наш пост на южной оконечности острова. Мы хотели этим фактом убедить японцев в нашем миролюбии. Но не убедили в нем. Не такой был момент. Японский народ был потрясен происшедшими событиями и оскорблен [21] в своем национальном самолюбии вынужденною необходимостью отказаться от заветов предков и войти в сношения с иноземцами. Среди него образовалась "лига патриотов", которая поставила своею задачею бороться с нашествием "заморских чертей" -- иностранцев на Японию. И среди последних на первое место поставлена была ближайшая соседка Японии -- Россия. Стоявший во главе этой лиги популярный в стране поэт Фудзита{12} в ряде политических поэм указывал на постепенное расширение территории России за счет Китая и на мечты ее присоединить к своим владениям и архипелаг Японских островов. Патриотизм лиги, ее тревоги и подозрения сообщились и японской прессе. Она зорко следила за поступательным движением России с севера Сахалина к южной его оконечности, отделенной от Японии узким проливом Лаперуза, и указывала народу, что Россия стремится завладеть Сахалином не только с целью монополизировать рыбные его богатства, но и с тем, чтобы создать из него операционную базу для завоевательной экспедиции в Японию.

Стихи Фудзита возымели свое действие. После того как лига патриотов посетила Сахалин и убедилась в преобладании на нем русского влияния над японским, правительство японское признало необходимым размежеваться. В 1862 г. с этой целью в Петербург впервые явилось японское посольство{13}. Переговоры не имели успеха, так как японские делегаты желали, чтобы северной границей их владений считалась 51-я параллель. Желание это не было уважено нашим правительством. Япония же не желала отказаться от обладания Сахалином. Однако отсутствие естественной границы все более и более вело к взаимным спорам и недоразумениям. Сознавая, что сама она не в состоянии отстоять свои требования, Япония в 1875 г. признала, наконец, себя вынужденной уступить России Сахалин полностью, взяв себе в вознаграждение за отказ от него Курильские острова{14}.

Японский народ, лишившийся теперь возможности безданно, беспошлинно добывать на Сахалине сельдяной тук, [22] лес, рыбу, каменный уголь, остался крайне недоволен этой сделкой, -- и печать объявила Россию "коварным врагом" Японии, "жестоким ее притеснителем" и т. п. И хотя Россия не участвовала ни в одной из военных демонстраций, имевших целью открыть свободный доступ в Японию иноземцам и устроенных в 1854 г. американцами, а в 1864 г. -- англичанами, французами и голландцами; хотя она ни разу не пыталась воздействовать на Корею в пользу христиан посылкой своей эскадры, как это сделали в 1866 г. французы, а в 1871 г. -- американцы; хотя, наконец, она все свои дела с Китаем вела также совершенно мирным путем, не следуя примеру англичан, бомбардировавших в 1856 г. форты к югу от Кантона и повторивших на другой год эту военную демонстрацию вместе с французским флотом, -- тем не менее именно Россия казалась Японии опаснейшим ее врагом, и каждое ее мероприятие рассматривалось как угроза независимости и развитию Японии.

Конечно, здесь не обошлось без посторонних влияний -- влияний наших европейских недругов.

Со всем этим надлежало считаться и бороться. Но гордые своей прошлой славой, своей международной репутацией "северного колосса", мы считали "неотъемлемым добытое веками право обосноваться на тихоокеанском побережье" и, пренебрегая косыми взглядами на нас японцев, предоставляли событиям идти и развиваться своим чередом. Мы словно не замечали лихорадочного возбуждения, с которым в это время происходило в Японии обновление всей ее государственной жизни. Реформы следовали одна за другой -- и в течение двух десятилетий (1870-1890 гг.) Япония совершенно преобразилась: феодальный строй уничтожен, столица перенесена из Киото в Эдо (Токио), проведены железные дороги, введена золотая валюта, развилась промышленность, торговля, страна покрылась сетью кредитных учреждений, образование сделано всеобщим и обязательным, издан свод законов, реорганизованы на европейский лад армия и флот, численность которых [23] значительно увеличена, и, наконец, стране дарована конституция{15}.

На Дальнем Востоке, несомненно, возникала новая сила... А мы по-прежнему жили не спеша, довольствуясь в отношении дальневосточной окраины полумерами. Так, в 1855 г. мы начали колонизовать берега и низовья Амура. Но туда никто не шел из центральной России, и ясно почему: в воздухе уже чуялось падение крепостного права, подавались адреса, созывались комитеты и комиссии, -- и крестьянство ждало разрешения жгучего вопроса на родной земле. Тогда явилась мысль о принудительном заселении этого края штрафованными солдатами из Забайкалья, а Сахалина -- преступниками со всей России. Конечно, и из этих мероприятий ничего не вышло. Сахалинские природные богатства не были вовсе использованы, а Приамурье так и осталось незаселенным, некультурным краем.

В 1860 г. для закрепления нашего владычества на Дальнем Востоке создан был Владивосток как административный центр края, как крепость и порт. Последний был обширен, но замерзал. И только через 35 лет мы начали искать другой, незамерзающий порт для обеспечения свободы действий нашего тихоокеанского флота. Но для обеспечения его углем мы не сделали за все это время ничего, и, когда грянула война, наш флот не имел нигде -- ни в Атлантическом, ни в Индийском, ни в Тихом океанах -- ни одной собственной угольной станции.

Наконец, начав в 1891 г. строить железную дорогу через всю Сибирь{16}, мы ничего не изменили ни в темпе работ, ни в расчетах ее провозоспособности не только после событий 1894-1895 гг.,{17} когда отношения к нам японского народа достигли апогея враждебности, но и после событий 1900 г.{18}, указывавших на развитие чувства протеста против европейского нашествия на Азию в исконных ее обитателях.

Наша дипломатия словно не замечала, что каждому новому нашему шагу на Дальнем Востоке, как бы скромен и робок он ни был, соответствует и шаг Японии, долженствующий [24] уравновесить ее шансы на успех в возможной борьбе с нами.

В 1875 г. Япония уступила нам весь Сахалин. В следующем же году она возмещает эту потерю договором с Кореей об открытии ей порта Фузан и оккупацией островов Рюкю{19}. Ступив однажды на территорию Кореи, Япония быстро расширяет здесь сферу своего влияния. В 1880 г. она получает уже доступ в порты Гензан и Чемульпо, а в 1881 г. содействует свергнутому регенту захватить короля Кореи. Потерпев в лице этого регента, захваченного китайскими властями, неудачу, Япония в 1885 г., уже за свой счет и страх, не прячась больше ни за чьи спины, производит в Корее дворцовую революцию, во время которой японские солдаты захватывают в плен корейского короля. Корея постепенно, все более и более выходит из-под власти и влияния своего суверена -- Китая и подчиняется влиянию Японии. Японцы навязали ей никелевую монету, изгнанную из Японии; для своих стратегических целей они провели в стране телеграф, построили железную дорогу Фузан -- Сеул, организовали переселение в Корею японских эмигрантов и для охраны их ввели в страну японские войска. Только последнее обстоятельство обратило внимание нашего правительства на усиление Японии в Корее, но, будучи настроено миролюбиво, оно быстро удовлетворилось ответом, что увеличение японских войск в Корее незначительно.

Между тем здесь все уже было подготовлено к окончательному переходу Кореи из-под протектората Китая под покровительство Японии. Нужен был только внешний повод для войны с Китаем. К ней усиленно готовились, и в этой подготовке крупную и деятельную роль сыграл первый же парламент Японии, созванный в 1890 г. Именно с этого времени замечается ускоренное развитие численности вооруженных сил Японии и усиление их боевой готовности всеми усовершенствованиями новейшей военной техники.

В 1894 г. бывший регент Кореи, не раз уже пытавшийся свергнуть законное правительство страны, вернулся на родину [25] из китайского плена и снова поднял знамя восстания. Основываясь на конвенции своей с Китаем 1885 г., предоставлявшей обоим этим государствам при возникновении в Корее смуты немедленно же высаживать свои войска на полуостров для восстановления порядка, Япония заявила Китаю о своем намерении воспользоваться этим правом. Китай, ссылаясь на свои верховные права над Кореей и понимая расчеты японцев, искавших только случая увеличить еще более свои войска в Корее, отказал им в совместной оккупации Кореи как излишней мере, не отвечающей размерам смуты. Япония не подчинилась этому отказу, усилила свои войска в Корее и предъявила корейскому правительству ряд требований относительно реформ во всех отраслях государственной жизни. Получив уклончивый ответ от корейского правительства, а от китайского -- требование вывести свои войска из Кореи, Япония без объявления войны заняла Сеул, овладела особой короля и открыла военные действия как на море, так и на суше внезапными нападениями на китайские войска и суда.

Начавшаяся таким образом война окончена была Японией вполне успешно, и при заключении мира она потребовала от Китая уплаты контрибуции, признания независимости Кореи и уступки ей Ляодунского полуострова вместе с Порт-Артуром, взятым штурмом. Против последнего требования заявили протест Германия, Франция и Россия, -- и Япония со злобой в сердце должна была ему подчиниться. По Симоносекскому договору 5 апреля 1895 г. Ляодун и Порт-Артур остались во власти Китая.

Японский народ был возмущен этим вмешательством европейцев в дела Азии: его национальное самолюбие было оскорблено, его тщеславию "победителя" был нанесен удар, сознанию силы были поставлены границы. Однако проповедь принципа "Азия для азиатов" не встретила сочувствия и поддержки в правящих и интеллигентных сферах японского народа. Ими ясно сознавалось, что собственными средствами отомстить не скоро удастся. А мщения требует душа народа. Кому же мстить? Франция и Германия [26] непосредственно не соприкасаются с Японией и не внушают опасения в том смысле, что для округления своих владений они вдруг пожелают присоединить к себе архипелаг Японских островов. Другое дело -- Россия! Ей все твердят: "Ты третий Рим! Ты третий Рим!" И она охотно это слушает, охотно верит в свое мировое назначение и, действительно, ширится, растет, катится огромною волною по великому азиатскому материку. Она ближе всех других держав к Японии -- и этой своей близостью она опаснее всех других. И потому на нее именно обрушилось всего сильнее, всего полнее негодование Японии за симоносекскую обиду.

Казалось бы, к этому шуму японской печати, к этим страстным речам ненависти, раздававшимся в Японии с трибун парламента и политических клубов, нам надлежало прислушаться и так или иначе с ними считаться. Но мы и на этот раз остались слепы и глухи к тому, что происходило на Японских островах. Мы жили, словно зачарованные горделивыми стихами:

Не верь в Святую Русь кто хочет,

Лишь верь она себе самой --

И Бог победы не отсрочит

В угоду трусости людской.

То, что обещано судьбою

Уж с колыбели было ей,

Что ей завещано веками

И верой всех ее царей.

Венца и скиптра Византии

Вам не удастся нас лишить!

Всемирную судьбу России,

Нет, вам ее не запрудить!..

И мы верили, что "за нас Провидение", что "все, что мы делаем, -- предопределено свыше" и что "никто не посмеет".

Совершенно не считаясь с настроением Японии, созданным Симоносекским договором{20}, пожалуй, даже считая себя ее благодетелями, так как взялись гарантировать ей исправный платеж Китаем контрибуции, мы как раз в это именно время сделали ряд шагов, свидетельствовавших, [27] что после долгих лет бездействия на Дальнем Востоке мы желаем играть на нем деятельную роль.

В конце того же года, когда был заключен Симоносекский мир, а именно 10 декабря 1895 г., наше правительство разрешило учреждение акционерного общества для производства торговых операций в странах Восточной Азии под названием "Русско-Китайский Банк". Новому обществу предоставлено было право, независимо от производства обычных банковских операций, приобретать у Китайского правительства также концессии на постройку железных дорог в пределах Китая и на проведение телеграфных линий.

В силу этого права правление Русско-Китайского Банка уже 27 августа 1896 г. заключило с китайским правительством договор, предоставлявший Банку право образовать "Общество Китайской Восточной железной дороги", которое, в связи с постройкой железнодорожного пути или независимо от него, могло еще разрабатывать угольные копи и эксплуатировать в Китае другие торговые и промышленные предприятия. Ни для кого тогда уже не составляло секрета, что Русско-Китайский Банк и Общество Восточно-Китайской ж. д. суть учреждения официозные: возникли по идее если не самого русского правительства, то во всяком случае лиц, влиятельных в русских правящих сферах, пользуются их покровительством и финансовой поддержкой.

Конечно, это делалось не бескорыстно: не ради только того, чтобы платить дивиденд Китайскому Императорскому правительству, внесшему в складочный капитал Банка 5000000 лан или 7125000 р.; не ради только увеличения доходов китайских купцов и выгодного помещения капиталов русской знати и русских промышленников. Учреждения эти преследовали, несомненно, русские государственные цели.

Прежде всего они облегчали возможность провести часть магистрали великого Сибирского пути по владениям Китая, чем сокращался путь, сберегались средства нашего [28] государственного казначейства и понижался провозной тариф. Во-вторых, деятельность Банка и Правления дороги, направленная к развитию торговли и промыслов, несомненно, должна была поднять доходность великого Сибирского пути, оживить глухой край и повлечь за собой его колонизацию. И в-третьих, участие китайского правительства в капиталах Банка обеспечивало нам принятое на себя перед Японией поручительство по выплате Китаем контрибуции.

Считая задачу свою обосноваться на материке не достигнутой войною с Китаем и сознавая, что отныне интересы последнего тесно сплетены с интересами России, Япония не могла, конечно, оставаться спокойной пред фактами учреждения Русско-Китайского Банка и Восточно-Китайской ж. д. Враждебное настроение против русских все росло и выдвинуло на очередь новый вопрос. До этого времени наша тихоокеанская эскадра спокойно, без всяких опасений пользовалась рейдами и бухтами Японии для зимних своих стоянок. Теперь пребывание в них было уже не только неприятно, но и небезопасно. Являлась необходимость найти порт вне японских территориальных вод для пребывания в нем наших судов на то время, когда Владивостокский рейд замерзает. Выбор пал на бухту Киао-Чао{21}, и китайское правительство, "во внимание к дружбе обоих государств", дало уже России свое согласие на зимовку в ней русской эскадры. Но Киао-Чао давно уже интересовалась Германия. Ей также нужна была в Тихом океане собственная угольная станция. Так как Китай уже неоднократно отклонял домогательства Германии относительно Киао-Чао, то последняя самовольно заняла эту бухту в ноябре 1897 года. Мы не вмешивались, а Китай не смел сопротивляться, -- и захват был оформлен арендным договором на 90 лет. Это было так же неожиданно для Японии, как и для нас, но она отнеслась к совершившемуся факту сдержанно, возложив ответственность за него... на Россию. "России, -- рассуждала японская печать, -- китайское правительство предоставило пользоваться Киао-Чаоской бухтой; [29] стало быть, с согласия России Германия заняла эту бухту, Россия же имеет-де в виду Ляодунский полуостров, и Японии надлежит принять меры к обеспечению своих интересов".

Если автор первого политического памфлета в Японии против России поплатился за издание его тюрьмою, то с течением времени отношение Японского правительства к этой теме резко изменилось, и теперь оно охотно пользовалось услугами печати для возбуждения в народе шовинизма и усиления с его согласия вооруженных сил страны. И японская печать сделала свое дело. Общественное мнение страны было доведено до сильнейшего возбуждения против России -- и парламент постановил: удвоить армию и флот и выполнить эту задачу к 1906 г. Средством для этого должна была служить военная контрибуция, взятая с Китая, в исправном платеже которой поручилась... Россия! Так мы сами помогали Японии вооружаться против нас. Велико же было наше политическое ослепление!

Как добросовестно исполняли мы принятое на себя пред Японией обязательство, и как деятельно, энергично работали японские военные сферы, доказывается тем, что военная программа Японии была выполнена ею на два года ранее назначенного срока -- к 1904 г.

Понятно, что при таких условиях пребывание нашей эскадры зимою 1896-1897 гг. в Нагасаки и других японских портах только укрепило мысль о необходимости для России иметь свой незамерзающий порт. Подумывали о Фузане в Корее, но, зная, что этот порт давно служит предметом вожделения Японии, в целях сохранения с ней мира отказались от его приобретения. Между тем китайское правительство, от имени богдыхана, объявило нашему посланнику 27 ноября 1897 г., что для наших военных судов открыты впредь все без исключения порты Китая. Тогда Государь Император Высочайше повелеть соизволил, чтобы отряд нашей тихоокеанской эскадры отправился для временной стоянки в Порт-Артур, на что китайское правительство изъявило полное свое согласие. [30]

1 декабря 1897 г. отряд этот (2 крейсера и 1 канонерская лодка) прибыл на рейд Порт-Артура. А следом за ним явился из Чифу английский соглядатай -- крейсер "Дафнэ". Несмотря на сделанный ему сигнал "вам вход воспрещается", "Дафнэ" вошел во внутренний рейд и пробыл на нем несколько часов. Через несколько дней английский консул в Тянь-Цзине запросил местные китайские власти о причинах, в силу которых русские суда были допущены в Порт-Артур. Китайцы ответили: "для защиты интересов Китая". Ответ этот, конечно, не мог удовлетворить Англию, и надлежало ожидать с ее стороны новых запросов, новых самовольных заходов английских судов в Порт-Артур и т. п. демонстраций, противодействовать которым Китай был бессилен. Поэтому Россия предложила китайскому правительству оформить пользование ею Порт-Артуром письменным соглашением, подобно тому, который заключен с Германией относительно Киао-Чао.

Китай изъявил согласие -- и в результате происходивших по этому вопросу переговоров 15 (27) марта 1898 г. в Пекине было подписано уполномоченными России и Китая соглашение о предоставлении первой в арендное пользование портов Артура и Талиенваня на 25 лет с правом продления этого срока. Первый, как исключительно военный порт, предоставлен был в пользование только русским и китайским судам, а второй, как порт торговый, открывался для коммерческих судов всех наций. В течение всего арендного срока военная и гражданская власть на арендованной территории предоставлялась России. Концессия, данная в 1896 г. китайским правительством Обществу Восточно-Китайской ж. д., была этим же соглашением распространена в том смысле, что Общество получило право построить от магистрали ветки на Талиенван -- Артур и к реке Ялу.

Переговоры по этим вопросам и последовавшее за ними соглашение России с Китаем, конечно, сильно волновали японское правительство, японское общественное мнение и японскую печать. Последняя представляла из себя в это [31] время сплошной поток ругательств, клеветы, инсинуаций и угроз по адресу нашего отечества. Первое пыталось всячески противодействовать этому соглашению. Так, Япония усилила свои требования об уплате ей Китаем контрибуции, а Англия, будущая ее союзница, отказала Китаю в займе на удовлетворение этого требования. Когда же Россия устроила этот заем Китаю и, вследствие обеспечения им уплаты военной контрибуции, потребовала, в силу Симоносекского договора, очищения Японией китайской крепости Вей-ха-вей, последнюю пожелала занять Англия.

Для ответа был назначен 4-дневный срок с угрозою, что в случае отказа Англия возьмет его отрытой силой. При такой постановке требования Китай, конечно, подчинился ему, -- и важный боевой пункт в Желтом море перешел из японских рук в дружественные им -- английские.

Ярко выразившееся в этот период враждебное к России настроение Японии побудило наше правительство изыскать меры против ее агрессивных действий в отношении нас. К сожалению, оно остановилось на способе действий, уже осужденном историей в лице Российско-Американской Компании, который, как всякая полумера, послужил нам только во вред. Я говорю о роли и деятельности "Лесопромышленного Товарищества" на Ялу.

Плачевное финансовое положение Кореи и политическое ее бессилие повели к тому, что после японо-китайской войны 1894-1895 гг. от ее политической независимости осталась только тень. В то время как Россия, верная букве соглашения ее с Японией в 1896 г. о независимости Кореи, считала неудобным иметь там даже таких своих представителей, как организатор восточной школы в Сеуле или агент Министерства финансов, Япония не останавливалась ни перед чем для подчинения себе Кореи. Она не остановилась даже перед убийством руками своих солдат супруги корейского короля{22}, сопротивлявшейся всю жизнь японскому влиянию. И скоро все государственное хозяйство Кореи, вся ее жизнь очутились в руках иноземцев. Все коммерческие сношения Кореи с иностранными рынками велись только [32] при посредстве японских банков; японцы же обслуживали железные дороги и порты Кореи своим торговым флотом; они же строили в Корее новые железнодорожные пути и эксплуатировали золотоносные земли, водворив для этих работ в стране целую армию японских рабочих. Англичане владели таможнями и лучшими золотыми рудниками, американцы -- трамваями в Сеуле. Каждый день на международный рынок выносилась какая-нибудь новая корейская ценность. Появилась среди них и концессия на эксплуатацию лесов Северной Кореи. Можно было опасаться, что и ее приобретет Япония и тогда, под видом работников, водворит на границе русско-маньчжурской территории новую японскую армию.

Явилась мысль создать между нами -- в Маньчжурии и японцами -- в Корее нейтральную полосу земли частного пользования. Полагали, что с нее можно будет заблаговременно усмотреть движение японских войск к границам наших владений.

В 1897 г. эта концессия была приобретена одним владивостокским купцом, который, не приступая к ее эксплуатации, в 1899 г., с согласия корейского правительства, передал ее "Лесопромышленному Товариществу". Организаторы и руководители операций Товарищества, по-видимому, не обладали ни специальной подготовкой для ведения промышленных предприятий, ни знанием жизни Дальнего Востока, ни пониманием политической обстановки, ни дипломатическим тактом. Зато они проявили огромный коммерческий аппетит. Быстро позабыв, что целью проектированных на Ялу операций является не коммерческая выгода, а закрепление за русскими людьми права пребывания у самых границ японского влияния в Корее, и что лесная концессия на Ялу -- это лишь политический наблюдательный пункт, а не источник наживы частного общества, да еще за счет чужих капиталов, заправилы Товарищества, не управившись с лесным делом, стали торопливо хвататься за новые виды промышленности. Товарищество приобрело Фушунские угольные копи, открыло в Инкоу склад русских [33] мануфактурных изделий, входило в роль охранителей на реке Ляохе китайских джонок с хлебом от нападений хунхузов, хлопотало присоединить к своим операциям пароходное предприятие по Ляохе, желало принять участие в соляном откупе Маньчжурии и, наконец, стало настойчиво домогаться концессии на железную дорогу Инчжоу -- Сеул. Вдобавок ко всему руководители Товарищества проявляли недостаточную тактичность в отношении местного населения и властей. Так, они приняли на свою службу одного из местных предводителей хунхузов и вербовали свои охранные команды из сомнительных элементов, вследствие чего действия этих команд часто отличались запальчивостью и неправомерностью. Понятно, что при таких условиях деятельность Товарищества и его стремления еще более разожгли ненависть Японии к России. Японское правительство видело в операциях Товарищества на Ялу базис к совершенному завладению Кореей; японская печать трубила о коварстве России; в двух-трех сотнях охранной стражи Товарищества она видела тысячи русских солдат, введенных в Корею, а в плотинах, возведенных на Ялу против разлива и наводнений, -- батареи и форты. Японское общество всему этому верило, очевидно, не допуская мысли, чтобы Россия не стремилась к тому же, к чему стремится Япония, и не действовала при этом теми же путями и средствами, как она.

На самом деле, грозное для японской промышленности и для японского политического влияния в Корее Русское Лесопромышленное Товарищество только и делало, что просило или о предоставлении ему в пользование какого-либо нового источника дохода, или прямо -- о новой и новой субсидии. Дела его шли все хуже и хуже, -- и к ноябрю 1903 г. касса Товарищества была уже совершенно пуста. В виду "деловой слабости организации лесного дела и ненадежности агентов" решено было даже деятельность Товарищества приостановить, "чтобы дать ему новую организацию".

Японцы не могли не знать истинного положения дел Товарищества, [34] они не могли также не видеть, как медленно создавала Россия средства самозащиты на Дальнем Востоке, -- и если тем не менее в печати, в клубах, в парламенте они трубили о коварстве России, об ее агрессивной политике, то, конечно, лишь для оправдания в глазах Европы и Америки своих собственных действий. Целью же последних было не только упрочение политического своего значения на Дальнем Востоке, но и обеспечение экономического прогресса Японии. С тех самых пор, как обнаружилась политическая немощность Китая и, пользуясь ею, европейские державы, одна за другою, стали основывать колонии на берегах Желтого моря, -- торговый баланс Японии с каждым годом становился все неблагоприятнее. За время с 1896 по 1900 г. ввоз товаров в Японию превышал вывоз из нее в среднем, на 62000000 р., а в 1900 г. разница эта достигла уже 83 000 000 р. Вместе с японским падал также и английский торговый баланс. Под натиском товаров Германии, Америки, Франции и других стран с развитою обрабатывающей промышленностью английский баланс упал к 1903 г. до превышения ввоза над вывозом на 182 млн. руб. В то же время русский торговый баланс был сведен к этому году с превышением экспорта над импортом на 348 млн. рублей.

Итак, в отношении России у Японии к причинам политическим прибавились еще экономические доводы -- нужда в рынках, торговое соперничество и т. п. Англия -- наша старая соперница повсюду, -- сама заинтересованная в том же, умело использовала и политические, и экономические страхи Японии, и ее оскорбленное в Симонесэки национальное достоинство для нанесения России такого удара, который надолго сделал бы ее безвредной для Англии не только на Дальнем Востоке, но и на Ближнем, и в Центральной Азии, и в Персии. 30 января 1902 г. между Японией и Великобританией заключен был договор, в силу которого обе эти державы в течение пяти лет обязывались взаимно ограждать друг друга от вожделений других народов, а в известных случаях соблюдать нейтралитет{23}. Из текста [35] этого договора видно, что заключение его вызвано "единственным желанием поддержать status quo и всеобщий мир на Востоке и, в частности, для сохранения независимости Китайской и Корейской империй".

Хотя указание на эту частную цель совершенно ясно свидетельствовало о намерении Англии и Японии вмешиваться в дела Китая и Кореи и готовности их на почве этих дел войти даже в столкновение с интересами других держав, русское правительство отнеслось к факту этого союза "с величайшим спокойствием", о чем и заявило громко в "Правительственном Вестнике" с присовокуплением того, что "идеи, которыми руководствовалась русская политика со времени беспорядков в Китае, останутся и впредь неизменными". Все это, конечно, имело бы свою цену только в том случае, если бы спокойное сознание нашей правоты и непреклонности наших намерений опиралось на ясно выраженную нашу боевую мощь -- на готовность и возможность отстоять свою политику на Дальнем Востоке вооруженной силой. Но вместо этого мы тщились убедить вооружавшуюся против нас Японию доводами нравственного характера. "Нравственною порукою" искренности миролюбия русского правительства в декларации его выставлен был "железнодорожный путь с ветвью по Маньчжурии к незамерзающему порту, при посредстве коего Россия намерена расширить лишь пределы торговли и промышленности всего мира". Но ведь именно эти-то -- путь с ветвью по Маньчжурии, незамерзающий порт и расширение пределов мировой торговли -- и были в глазах Японии угрозами ее развитию, политическому и экономическому, факторами нового роста и могущества России. Понятно, что декларация в "Правительственном Вестнике" совершенно не убедила Японию в нашем миролюбии, а подала лишь новый повод говорить о нашем коварстве. Но не только слова -- и дела давали к этому повод.

Наряду с пламенным русофобством, в Японии, преимущественно в высших правительственных кругах, создалось и русофильское течение. Во главе его стал влиятельный [36] маркиз Ито{24}, который доказывал, что Япония может достигнуть желательных целей не войной с Россией, а союзом с нею. Его доводы были так красноречивы, что Япония долго и сильно колебалась в выборе себе союзника между Англией и Россией. Составляя планы нападения на наши дальневосточные владения, японский генеральный штаб одновременно и столь же усердно работал над планами вторжения в Ост-Индию. Наконец, Япония даже склонилась в сторону союза с Россией, и с этой целью в 1901 г. в Петербург приезжало специальное посольство с маркизом Ито во главе. Но Россия отклонила это предложение из опасения, что такой союз послужил бы сигналом к всемирной смуте. Устранение же от союза с Японией, по мнению наших дипломатов, свидетельствовало о "неуклонном намерении России ограничиться на берегах Тихого океана политической самозащитой без всяких агрессивных вожделений".

Отказ от союза был новым ударом национальному самолюбию Японии и истолкован был, конечно, в том смысле, что России нужны на Дальнем Востоке свободные руки именно против Японии. И это бросило ее в объятия Англии.

Заручившись ее содействием, заканчивая уже программу увеличения своих вооруженных сил, Япония в июле 1903 г. обратилась к нашему правительству с предложением пересмотреть существующие договоры наши как с нею, так и с Китаем и Кореей в целях восстановления политического равновесия и прочного порядка вещей на берегах Тихого океана. В частности, Япония требовала очищения нами Маньчжурии, признания за нею преимуществ в сфере торгово-промышленных интересов и дел в Корее и, наконец, права охранять такое положение вещей военной силой.

В ответ на эти предложения в августе 1903 г. составлен был нашим правительством проект соглашения, по которому предполагалось: 1) установить взаимное обязательство уважать независимость и территориальную неприкосновенность Китая и Кореи; 2) обоюдно признавать существование [37] интересов Японии -- в Корее, а России -- в Маньчжурии; 3) обоюдно поручиться не препятствовать развитию таких промышленных и торговых предприятий, которые не противоречат постановлению п. 1-го, и 4) признать со стороны России за Японией право давать корейскому правительству советы и указания по проведению реформ в стране и установлению в ней надлежащего управления.

Проект этот не удовлетворил уже Японию, общественное мнение которой, разжигаемое печатью и политическими клубами, требовало от России совершенного забвения ею своих интересов. Она пожелала дополнить наш проект соглашения согласием России: 1) на продолжение Корейской железной дороги через Южную Маньчжурию; 2) на отправку японских войск в Корею для защиты японских интересов, усмирения восстания, беспорядков и пр.; 3) на оказание Японией Корее военной помощи для установления хорошего управления и, наконец, 4) "в интересах других держав" -- на признание Россией равноправности всех наций в торгово-промышленном отношении их с Китаем и Кореей.

По поводу этих требований Наместник Его Императорского Величества на Дальнем Востоке генерал-адъютант Алексеев телеграфировал в Петербург в сентябре 1903 г., что японцы проявляют "совершенно недопустимую притязательность, отнимающую всякую возможность прийти к соглашению", и высказывал мнение, что единственным основанием нашего соглашения с Японией могло бы послужить признание ею Маньчжурии, стоящей вне сферы японских интересов.

В самой Японии по этому вопросу образовались три течения. Одни полагали, что Японии не следует вмешиваться в маньчжурские дела; другие -- что Маньчжурию надлежит сделать нейтральною областью, и, наконец, третьи требовали вытеснения России из Маньчжурии, хотя бы ценой войны. И все три течения сливались в одно, когда речь касалась Кореи. Так, например, газета "Дзимин", высказываясь безусловно против войны с Россией за Маньчжурию, [38] заявляла, что первою будет говорить о борьбе с врагом, если кто-либо затронет интересы Японии в Корее.

Однако японское правительство, считавшее, что настал час утверждения японского владычества и на материке Азии, решило именно маньчжурский вопрос сделать предлогом войны. Из телеграммы нашего посланника в Токио, барона Розена, от 30 октября 1903 г. видно, что в этом вопросе японское правительство заняло положение, прямо противоположное тому принципиальному положению, которого с самого возникновения переговоров держалось наше правительство. В октябре месяце пожелания Японии об эвакуации Россией войск из Маньчжурии начали уже принимать вид требований, с примесью угроз.

Считая свое положение в Маньчжурии прочно обоснованным договорами с Китаем и соглашениями с другими европейскими державами, затратив на территории ее громадный капитал на постройку ж. д. дороги, города Дальнего, его порта и Порт-Артура, Россия не могла, конечно, отказаться от тех выгод, которые давала ей аренда этой территории. Поэтому, отстаивая свое положение в Маньчжурии, правительство наше в ноябре 1903 г. предложило японскому правительству новый проект соглашения, в котором были расширены пределы интересов Японии лишь в Корее.

Японское правительство не удовлетворилось и этим проектом и, не выжидая уже результатов дальнейших переговоров, перешло от слов к делу. Генерал-адъютант Алексеев 24 декабря 1903 г. телеграфировал в Петербург, что, по полученным им сведениям, нельзя уже более сомневаться в намерении Японии занять Корею и установить над нею протекторат при вынужденном на то согласии корейского правительства. Доказательством тому служили: прибытие в Чемульпо и в Сеул японских офицеров, доставка туда боевых и продовольственных запасов, зафрахтование Японией значительного числа транспортных судов и приготовление к посадке на эти суда 3-4 японских дивизий.

Такой вызывающий образ действий Японии, по мнению [40] Наместника, обязывал нас принять ряд предохранительных мер: или 1) объявить мобилизацию в войсках Дальнего Востока, а также по возможности и в Сибири; для подготовки сосредоточения войск, обеспечения целости Восточно-Китайской ж. д. и удержания страны в спокойствии -- ввести в Маньчжурии военное положение и, одновременно, занять войсками нижнее течение Ялу, или 2) довести до военного состава и тотчас же начать перевозку в Иркутск двух армейских корпусов, предназначенных для усиления войск Дальнего Востока; одновременно с сим принять меры по подготовке мобилизации остальных подкреплений, с объявлением на военном положении Маньчжурии и приморских крепостей (Порт-Артура и Владивостока) для немедленного приведения последних в полную боевую готовность. Из числа перечисленных выше мероприятий наиболее действительною, обеспечивающею нас на Дальнем Востоке мерою генерал-адъютант Алексеев считал объявление мобилизации и в случае, если бы японское правительство после посылки первого экспедиционного отряда в Корею не приостановило тотчас же отправки дальнейших эшелонов, признавал ее неотложно-необходимою.

Вообще, занятию Кореи японскими войсками генерал-адъютант Алексеев придавал значение большой и серьезной опасности для нас в военном отношении. Исходя из условий полной боевой готовности японского флота и японской армии, могущей двинуться в Корею тотчас же за первым эшелоном в 15-20 тыс. чел., Наместник считал, что мы можем быть предупреждены японцами на Ялу и на путях, ведущих оттуда к Восточно-Китайской ж. д.; это могло расстроить все наши расчеты на сосредоточение войск в Южной Маньчжурии и заставить отнести район его значительно далее на север, с предоставлением Порт-Артура его собственной участи. Такой успех японцев в самом начале кампании мог также поднять против нас все враждебные нам элементы Маньчжурии и Северного Китая, которые, опираясь на близость японской армии, должны были явиться серьезною угрозою для нашего единственного [41] железнодорожного пути сообщения с Россией. Все это, по мнению Наместника, обязывало нас "не с целью вызвать вооруженное столкновение, а исключительно в видах необходимой самообороны" принять указываемые им меры для поддержания нарушенного оккупацией Кореи равновесия в стратегическом положении сторон.

В ответ на эти предложения и соображения генерал-адъютант Алексеев получил 30 декабря 1903 г. через военного министра следующие указания: с началом высадки японцев в Корею 1) объявить Порт-Артур и Владивосток на военном положении; 2) приготовиться к мобилизации всех войск, расположенных в Наместничестве, и 3) подготовить к выдвижению на Корейскую границу отряд для прикрытия сосредоточения наших войск в Южной Маньчжурии. При этом указывалось на необходимость принять все меры к тому, чтобы на Корейской границе не произошло каких-либо столкновений, "ибо таковые могут сделать войну неизбежной". Вместе с тем в распоряжение Наместника было ассигновано 3 млн руб. на непредвиденные расходы по образованию и увеличению продовольственных и иных запасов, по сформированию транспортов, разработке дорог, возведению укреплений и т. п. надобностям, вызываемым чрезвычайными военными обстоятельствами.

Что же касается собственно переговоров с японским правительством, то Наместнику было тогда же выяснено, что надо приложить все усилия к тому, чтобы избежать войны, так как для России каждый год мирного времени составляет огромную выгоду; что политика твердая, но вежливая по форме и не придирчивая в вопросах не существенных, -- лучше всего достигнет цели; поэтому, отклоняя переговоры об эвакуации Маньчжурии, так как это дело касалось только Китая и России, Наместнику указано было не считать за casus belli оккупацию японцами Кореи.

Но японское правительство разглашало повсюду, что оно вступило в переговоры с Россией об улаживании именно маньчжурского вопроса, и потому уступки наши по корейскому [42] вопросу его уже не удовлетворяли. Оно требовало от России именно и, прежде всего, эвакуации Маньчжурии.

Последние японские предложения в этом смысле, очень притязательные по содержанию и очень самоуверенные по тону, были получены в Петербурге 3 января 1904 г. На запрос японского посланника г. Курино, когда можно ожидать ответа на эти предложения, ему ответили, что Государю Императору благоугодно для всестороннего обсуждения их назначить 15 (28) января особое совещание, и что, вероятно, Высочайшее решение будет принято не ранее 20 января (2 февраля).

Действительно, в этот именно день Государь повелел изготовить проект окончательных инструкций нашему посланнику в Токио, а на другой день, 21 января (3 февраля), Наместнику были отправлены три телеграммы, заключавшие в себе полный текст проекта соглашения с Японией, все доводы и соображения, которыми наше правительство руководствовалось при введении некоторых поправок в японские предложения и, наконец, общие указания, которыми Наместник должен был снабдить барона Розена.

Сущность нового нашего проекта соглашения с Японией сводилась на этот раз к тому, что, отклоняя по-прежнему переговоры об эвакуации Россией Маньчжурии, наше правительство, ради сохранения мира, соглашалось уничтожить нейтральную зону в Корее и соединить корейскую (в сущности -- японскую) ж. д. с Восточно-Китайской (в сущности -- русской) ж. д., когда они будут доведены до реки Ялу. Дальше этого в ряду уступок, сделанных Россией, идти было трудно. Этого не позволяло наше государственное достоинство и национальное самолюбие.

В тот же день, когда этот, третий по счету, наш проект соглашения был отправлен Японии через Наместника Е. И. В. на Дальнем Востоке, от последнего была получена депеша, в которой он доносил, что непрекращающиеся военные приготовления Японии достигли "уже почти крайнего предела", составляют для нас "прямую угрозу", и что "при настоящих обстоятельствах, указывающих на [43] значительно более серьезные намерения со стороны Японии, нежели высадка небольшого оккупационного отряда в Корее", мероприятия, предложенные им в депеше от 24 декабря 1903 г., "не могут уже считаться достаточными".

"Принятие самых решительных мер с нашей стороны, для усиления боевой готовности войск Д. Востока, -- телеграфировал генерал-адъютант Алексеев, -- не только необходимо в целях самообороны, но может быть еще послужит последним средством избежать войны, внушая Японии опасение за благоприятный для нее исход столкновения".

Поэтому он полагал необходимым тотчас же объявить мобилизацию войск Дальнего Востока и Сибири, подвезти войска к району сосредоточения и решительными действиями нашего флота воспротивиться высадке японских войск в Чемульпо. События, направлявшиеся энергическою, смелою рукою японского правительства, опередили ответ на эти предложения генерал-адъютанта Алексеева.

22 января (4 февраля) наш министр иностранных дел граф Ламздорф уведомил японского посланника в Петербурге о передаче барону Розену ответных предложений России, а через 48 часов после этого, в 4 ч дня 24 января (6 февраля), им были получены от Курино две ноты, в которых сообщалось о прекращении японским правительством дальнейших переговоров, ввиду того, что Россия уклоняется от ответа на предложения Японии, и о разрыве дипломатических сношений между обоими государствами, вследствие чего весь состав японской миссии 28 января покинет Петербург.

Впоследствии стало известно, что в течение трех дней, 21, 22 и 23 января, в Токио, под председательством микадо{25}, происходили совещания высших государственных сановников, на которых решено было считать замедление Россией в ответе на последние предложения Японии достаточным основанием для начала военных действий. Между тем ответ этот был уже в Токио, но от принятия его японское правительство умышленно и всячески уклонялось. [44]

Оно хотело войны, верило в успех Японии и ждало от нее больших результатов, чем от дипломатических переговоров. Но, прерывая последние, оно умышленно вводило в заблуждение нашу доверчивую, миролюбивую дипломатию. Обе ноты японского посланника нашему министру иностранных дел сопровождались частным письмом г. Курино, в котором последний выражал надежду, что перерыв в дипломатических сношениях ограничится возможно кратчайшим сроком. Этому поверили, -- и "Правительственный Вестник", доводя до всеобщего сведения о разрыве сношений с Японией, разъяснил, что этот факт еще не знаменует начала войны и что стараниями дипломатов все может уладиться. Что этим хотели, быть может, успокоить русское общество, не посвященное дотоле в ход переговоров с Японией, это еще понятно. Но непонятно, что эту же точку зрения на события хотели привить из Петербурга и Наместнику Е. И. В. на Дальнем Востоке, который нуждался не в этом, а в ответе на сделанные им еще 20 января предложения. Вместо этого ответа генерал-адъютант Алексеев получил 24 января из министерства иностранных дел срочную телеграмму о разрыве сношений с Японией. В ней лишь глухо указывалось, что образ действий японского правительства, не выждавшего даже получения ответа русского правительства, возлагает на Японию ответственность за последствия, могущие произойти от перерыва дипломатических сношений между обеими империями.

Но Япония не боялась этой ответственности и, зная себе цену, смело шла на последствия этого разрыва.

Глава вторая.

Готовность к войне

Военная мощь Японии обнаружилась еще в войну ее с Китаем. Лица, имевшие возможность наблюдать в то время японские войска и деятельность японского военного министерства, уже тогда пришли к заключению, что японцы -- "виртуозы по части секретов". Мобилизация и перевозка войск обставлены были глубочайшей тайной. Посадка войск на железную дорогу и суда совершалась быстро и в образцовом порядке, без суеты и шума, словно войска только и делали, что практиковались в этом. Во время переходов солдаты вели себя отлично, относясь ко всему с педантическою серьезностью, обнаруживая основательную подготовку мирного времени, твердое знание каждым, что он должен делать, строгую дисциплину и бодрое, воинственное настроение. Оружие японской армии было в безукоризненном состоянии, обмундирование и снаряжение доказывало большую заботливость военного министерства и его большой практический смысл. Словом, уже тогда обнаружилось совершенство военной организации Японии как для оборонительных, так и наступательных операций, умение хранить тайну и изучать противника. И это приводило дальновидных людей к убеждению, что "в лице Японии народилась новая сила, которая будет иметь большое влияние на судьбы Дальнего Востока и создаст нам в будущем много хлопот и затруднений". "Мысль об этом как-то [52] не укладывается в голове, -- признавались люди, сделавшие это открытие, -- но с этим рано или поздно придется примириться".

Скоро этот вывод стал лейтмотивом донесений наших военных агентов в Японии, а совместное действие наших войск с японскими, при усмирении восстания боксеров в Китае в 1900 г., дало возможность большому числу наших военачальников и офицеров убедиться в его справедливости.

Казалось бы, все это должно было побудить наши военное и морское министерства обратить на Японию самое серьезное внимание, подвигнуть на ее изучение и всемерно озаботиться усилением нашей собственной боевой готовности на Дальнем Востоке.

К сожалению, с этим не торопились. Наиболее убедительным примером этой неторопливости явилось состояние боевой готовности крепости Порт-Артур к началу войны.

Устройство в Порт-Артуре сухопутной крепости с солидными сооружениями и сильным гарнизоном, которая могла бы быть оплотом всей нашей тихоокеанской эскадры и была бы способна выдержать продолжительную осаду превосходных сил противника, было решено принципиально вслед за занятием этого пункта, в марте 1898 г.

Проект крепости, разработанный военным инженером полковником Величко, удостоился Высочайшего утверждения 18 января 1900 г. По этому проекту вся оборона Порт-Артура делилась на две части: с моря и с суши. Приморский фронт должны были составить 27 батарей долговременной постройки, а сухопутный фронт -- две линии укреплений: первая (внешняя), протяжением в 22 версты, должна была состоять из 8 фортов, 9 укреплений, 6 долговременных батарей и 4 редутов, а вторая (внутренняя или центральная ограда), в 6 1/2 верст длиною, -- из 4 редутов, соединенных валом и рвом. "Все по части сооружения должно быть исполнено в мирное время, -- говорилось в объяснительной записке полковника Величко к его проекту, -- и в Порт-Артуре заблаговременно должны быть устроены не [53] только форты, но и все временные укрепления, редуты, батареи и даже стрелковые окопы с их препятствиями".

Поэтому для ускорения работ денежные ассигнования начались еще до утверждения проекта крепости. Все расходы по возведению оборонительных сооружений были исчислены в 8 927 775 рублей, причем постройка их должна была вестись в две очереди, в течение десяти лет, и закончиться к 1909 г.

Столь продолжительный срок сооружения нашей "твердыни" на Дальнем Востоке принят был, очевидно, под влиянием оптимистических уверений тогдашнего министра иностранных дел, сделанных им Особому Совещанию, учрежденному в апреле 1898 г. под председательством статс-секретаря графа Сельского, для обсуждения предстоящих расходов по охране наших новых владений на Дальнем Востоке. Граф Муравьев уверял тогда Особое Совещание, что "нашему постепенному укреплению на Квантунским полуострове не предстоит никакой опасности". "При той впечатлительности, -- говорил он, -- с которою встречается в Англии, Германии, Японии и отчасти в Америке каждый наш шаг на Дальнем Востоке, надлежит наблюдать особую осторожность в организации охраны нашей новой колонии, и строгая постепенность должна быть почитаема одним из главных условий наших дальнейших действий. К тому же, -- продолжал граф Муравьев, -- не должно забывать, что главная охрана Порт-Артура, с тех пор как на нем поднят русский флаг, заключается, конечно, не в тех войсковых частях и артиллерийских орудиях, которые там будут сосредоточены, а в сознании всех наций в том, что за этим пунктом стоит вся Россия и непреклонно заявленная воля Его Императорского Величества".

Эти соображения, неглубокие и недальновидные по существу, плохо согласовались с психологией и расчетами наших политических соперников на Дальнем Востоке, которые относились впечатлительно не столько к каждому нашему шагу, сколько к ясно определившемуся намерению России укрепиться на Дальнем Востоке. [54]

Однако они были приняты совещанием во внимание, и под влиянием их началось и сокращение кредитов на оборонительные работы, и существенные изменения в самом порядке их производства. Работы эти были разделены уже не на две очереди, а на три, и ход их виден наглядно из таблицы соотношения кредитов и работ (см. с. 56-57).

Из таблицы видно, как медленно велись в Артуре оборонительные работы: форт No 4 строился 4 года; батареи А, В и Г -- три года, временные укрепления No 3 и 5 -- два года. Видимо, никто не торопил и никто не торопился с ними. Военные инженеры были заняты, главным образом, постройкой казарм и частных зданий. Крепостного инженерного управления не существовало, и о нем заговорили только с началом войны, штаты же его так и остались не утвержденными; мобилизационный план крепости выработан не был, не было для нее даже особой инструкции. Подступы к ней и передовые позиции оставлялись до войны без внимания. Между тем на постройку под боком крепости коммерческого порта и торгового города Дальнего нашлись и средства и энергия, и в то время, как война застала Порт-Артур в беззащитном и беспомощном состоянии, Дальний, обошедшийся нашему государственному казначейству в сумму свыше 20 млн рублей, оказался прекрасно оборудованной базой для действий японцев против крепости и сыграл в ее судьбе роковую роль.

Единственный военный инженер, находившийся до войны в распоряжении коменданта порт-артурской крепости, генерала Стесселя, полковник Крестинский, на суде по делу о сдаче Артура такими штрихами обрисовал ее боевую готовность перед войной: "Форт No5 -- груда камней, бетонных сооружений нет; на батарее Б -- нет пушек; промежуток между фортом No 5 и укреплением 4 ничем не занят; форт No 4 кончен, но пушек ни одной; на Зубчатой батарее пушки в сарае; долина реки Луньхе совершенно не подготовлена к обороне; на Панлуньшане -- ничего, Кумирнинский редут не окончен; укрепление 3 -- груда камней и [55] вчерне отрытый ров; форт No 3 в таком же состоянии..." и т.д.

В июне месяце 1903 г., следуя в Японию, военный министр генерал-адъютант Куропаткин осмотрел укрепления Порт-Артура и нашел их не удовлетворяющими возможности отразить атаку японской армии. И вот только тогда начали торопиться с работами. Испрошено было немедленное ассигнование в распоряжение наместника Е. И. В. на Дальнем Востоке 2 1/2 млн на усиление боевой готовности Квантуна и особенно Артура, но, конечно, за полгода много сделать не успели.

К началу войны состояние крепости было таково:

На Приморском фронте: из 27 проектированных батарей не начато 6; построено вчерне 3 батареи долговременного типа и 3 батареи временного типа, и вполне окончено постройкой 6 долговременных батарей и 9 временных; на Сухопутном фронте: из проектированных 8 долговременных фортов вполне готов 1, вчерне -- 3; начат постройкой 1 и не исполнено вовсе 3; из 9 укреплений долговременного характера вполне готов 1, вчерне -- 2 и вовсе не исполнено 6; из 8 проектированных долговременных батарей исполнено 4, начата постройкою 1, не исполнено вовсе 2, а 1 исполнена как временного типа; из 4 проектированных укреплений временного характера -- не исполнено ни одно; вполне готовы были лишь Центральная ограда с 4 редутами и дороги первой очереди.

На вооружении этих укреплений находилось: на приморском фронте -- 119 орудий и на сухопутном -- 280; не доставало же против проектированной нормальной табели на первом фронте -- 5 орудий, а на втором -- 186.

1898 г. 1899 г. 1900 г. 1901 г. 1902 г. 1903 г.

НА ПРИМОРСКОМ ФРОНТЕ

Устройство двух пороховых погребов. Постройка батареи No 6 (Тигровая гора) на 8-9'' мортир. -- Постройка долговременной батареи No 20 (Южн. Крестовая гора).

Постройка батареи No 7 (на 4-11'' мортир). Постройка батареи No2 (на Голове тигра).

Постройка батареи No 9 (на 5-6'' пушек).

Покупка катера, барж и заготовка материала. Постройка бетонного порохового погреба на Тигровой горе.

Постройка батареи No 13 (Золотая гора). Постройка батареи батареи No 16 (Лагерной).

Постройка батареи No 15 (Электрический утес).

Установка 20 орудий, присланных из Владивостока. Постройка батареи No 19 (Сев. Крестовая гора). Приведение в порядок бонного заграждения.

Постройка бетонного порохового погреба у Двурогого холма.

Временная установка 20 орудий. Постройка помещений для двух электроосветителей. Постройка помещений для дальномеров.

Постройка батареи No 3.

Постройка батареи No 18 (на Плоском мысу).

493 000 р. 615779 р. 543221 р. 70 000 р. 225 000 р.

ИТОГО 1 947 000 р.

НА СУХОПУТНОМ ФРОНТЕ

Устройство крепостных дорог. Постройка крепостной ограды. Устройство крепостных батарей. Продолжалась постройка батарей В и Г. Постройка временных батарей.

Постройка долговременного форта No 5. Постройка временного укрепления No 4 с Барбетной батареей. Постройка долговременной батареи Д.

Постройка долговременного форта No 4.

Постройка питательных погребов и батареи А. Постройка форта No 1 и Круглой батареи. Постройка батареи Г и долговременной батареи В. Постройка фортов No 2 и 3. Постройка временных укреплений No 3 и 5. Постройка долговременных батарей А и Б. Продолжалась постройка форта No 1.

Устройство плотин, оборонительных решеток и приспособлений для кругового обстрела на батареях No 4 и 2.

160000 р. 114630 р. 611 607 р. 182738 р. 883 625 р. 723 625 р.

ИТОГО 2 676 225 руб.

А всего на оборонительные работы отпущено 4 623 225 руб.

Та же неторопливость и та же горделивая уверенность, что главная охрана наших новых владений заключается "в сознании всех наций, что за ними стоит вся Россия", проявились и относительно усиления наших войск на Дальнем Востоке.

До войны численность последних в пределах Приамурья, Маньчжурии и Квантуна (не считая гарнизонов Артура и Владивостока) не превышала 70 батальонов пехоты, 69 эскадронов и сотен кавалерии и 160 орудий. Сосредоточить на театре войны достаточные силы для решительной победы [58] (230 батальонов, 111 эскадронов и сотен и 576 орудий) мы могли только через полгода.

Между тем японцы уже через 3 месяца имели в Маньчжурии и Ляодуне 156 батальонов, а через 6 могли усилить их соответствующим количеством резервных войск.

Имея в виду это неравенство в условиях мобилизации и тревожное положение политических дел уже летом 1903 г., Наместник Е. И. В. на Дальнем Востоке генерал-адъютант Алексеев считал необходимым иметь всегда под рукою не менее 50 тыс. войск. Для этого надлежало сформировать новые 44 батальона пехоты и соответственно увеличить количество кавалерии и артиллерии. Вместе с тем генерал-адъютант Алексеев находил желательным перевести из Приамурья на Квантун 6, 7, 8, 13, 14 и 16-й восточносибирские стрелковые полки, 4 батареи 1-й восточносибирской стрелковой артиллерийской бригады и 2 батареи Забайкальского артиллерийского дивизиона, развернуть Квантунскую саперную роту в батальон и свести 2-ю, 3 и 4-ю восточносибирские стрелковые бригады с их артиллерией в особый Квантунский армейский корпус, придав ему Квантунский саперный батальон и Забайкальскую казачью бригаду с ее батареей.

В частности, по отношению к Порт-Артуру предполагалось сформировать: а) два новых крепостных пехотных полка 4 батальонного состава; б) 4-й батальон для существовавшего уже Порт-артурского крепостного пехотного полка; в) охотничьи команды при всех этих полках; г) 3-й батальон крепостной артиллерии; д) вылазочную батарею, минную роту и саперную роту (взамен развертываемой в Квантунский саперный батальон).

Расход на все эти формирования определялся генерал-адъютантом Алексеевым в сумме около 30 млн рублей (12 175 000 руб. -- единовременно и 17 675 000 руб. -- в течение предстоявшего пятилетия 1904-1908 гг.{26}).

Но Особое Совещание под председательством графа Сольского, рассмотрев в октябре и ноябре месяцах 1903 г. это заявление Наместника, и на этот раз сократило требования [59] военного ведомства. Оно хотя и признало, что "необходимость усиления наших войск на Дальнем Востоке обусловливается осложнением политических отношений России с Японией", но это явление, по его мнению, имело "несомненно временный характер и должно уступить место более определенному и более устойчивому порядку вещей, с которым и будет надлежать сообразовать военные мероприятия на Дальнем Востоке". Все еще оптимистически настроенному совещанию казалось более целесообразным предусмотреть потребности военного ведомства лишь на ближайшее время, т. е. на истекавший 1903 г. и на два следующих -- 1904 и 1905 гг. И потому оно ассигновало на усиление обороны Дальнего Востока на 1903 и 1904 гг. сверхсметным кредитом по 3 млн рублей, а на 1905 г. -- 6 млн рублей.

Конечно, этот импровизированный тогда у нас совет государственной обороны более снисходительно отнесся бы к насущным требованиям военного ведомства, если бы в последнем уже тогда не обнаружилась пагубная рознь. Дело в том, что требования генерал-адъютанта Алексеева еще ранее, чем поступить на рассмотрение Особого Совещания, подверглись значительному сокращению со стороны военного министра при обсуждении их на совещаниях, происходивших под его председательством в Порт-Артуре в июне 1903 г. Уже тогда вместо 44 батальонов предположено было сформировать лишь 22 (14 для гарнизонов Порт-Артура и Владивостока и 8 для полевых войск); сформирование же нового корпуса пограничной стражи, как предлагалось генерал-адъютантом Алексеевым, признано было и вовсе не нужным.

В половине июля 1903 г. в Забайкалье доставлены были вторые бригады 31-й и 35-й пехотных дивизий с их артиллерией и в конце сентября перевезены в Приморскую область, ближе к предполагаемому району сосредоточения армии.

12 августа состоялось Высочайшее повеление о сформировании 7-й и 8-й восточносибирских стрелковых бригад, в [60] составе 4 полков 3-батальонного состава каждый, и в половине ноября формирование этих частей было закончено.

Считая такое усиление войск Дальнего Востока достаточным, военный министр уже в конце октября запросил Наместника, не признает ли он возможным отказаться от одного из двух корпусов (10-го и 17-го), предназначенных к перевозке в Маньчжурию в случае войны с Японией вместе с 4 резервными дивизиями Казанского военного округа. Генерал-адъютант Алексеев ответил отрицательно, указывая на все развивавшееся усиление вооруженных сил Японии. Тем не менее число вновь формируемых батальонов было сокращено в Петербурге до 18, а формирование 9-й восточносибирской стрелковой бригады отложено до весны 1904 г., причем последнее решено было сделать путем выделения из состава других восточносибирских стрелковых бригад по одному батальону. Взамен выбывших батальонов бригады должны были сформировать из своего состава новые батальоны, пополнив происшедший некомплект новобранцами призывов 1903-04 гг. Такая мера, вызывая крупные организационные перемены, давала в результате всего лишних 3-4 тыс. штыков. Наместник протестовал и против этого. В результате этих пререканий военным министром в начале января 1904 г. выработан был следующий план усиления нашего военного положения на Дальнем Востоке: 1) обратить 2-батальонные восточносибирские стрелковые полки в 3-батальонные, переименовать бригады в дивизии; 2) добавить еще 11 батарей, чтобы сформировать для 7 дивизий по одному 4 батарейному полку, и придать 7 и 8 дивизиям (гарнизоны Порт-Артура и Владивостока) по 2 вылазочных батареи; 3) сформировать 3-й Сибирский армейский корпус; 4) в каждом корпусе иметь по одному саперному батальону и 5) для обороны острова Сахалина сформировать 2 отдельных батальона.

Но, проектируя все эти мероприятия, мы все-таки готовились не к войне, а к миру.

Сообщая 13 января 1904 г. генерал-адъютанту Алексееву о предположенных формированиях, военный министр, [61] генерал-адъютант Куропаткин вместе с тем спрашивал его, нельзя ли "в случае улажения затруднений с Японией расквартировать 9-ю восточносибирскую стрелковую бригаду в Сибирском военном округе в виде резерва войск Дальнего Востока?"

И эта вера в благоприятное "разрешение кризиса", это эпическое спокойствие пред буквой грозного по существу англо-японского договора, это разительное непонимание в такой острый момент политической обстановки, психики противника, истинных мотивов его действий, его намерений и целей -- лишали все эти проекты улучшения нашего военно-политического положения на Дальнем Востоке не только энергии быстроты их осуществления, но даже ясной и твердой уверенности в их необходимости, в их рациональности. Осторожно, медленно и робко, "боясь, как бы не раздразнить гусей" бряцанием своего оружия, мы, не спеша, готовились к войне и, став вдруг необычайно экономны, учитывали каждый рубль, испрашивавшийся на усиление обороны угрожаемой окраины.

Было что-то роковое в этом ослеплении своей старой славой и талантами своих дипломатов, -- в этом споре между собою далеких и близких от места надвигавшихся событий людей.

Иначе, по-видимому, обстояло дело в Японии. О том, что именно и как делалось в то же самое время на ее островах, -- до сих пор еще в литературу не проникло сведений. Японцы ревниво берегли свою тайну даже от своих друзей -- союзников.

Вот что, например, занес в свою записную книжку генерал-лейтенант сэр Ян Гамильтон, английский военный агент при японской армии:

"Сегодня, 16-го апреля нов. ст. 1904 г., исполнился месяц со времени моего пребывания в Японии! Я склонен думать, что время мое потрачено совершенно даром... Я очень часто встречался с бароном Камура, министром иностранных дел, с премьер-министром, графом Кацура, с военным министром генерал -- лейтенантом Тераучи{27}, с морским министром, бароном Ямамото, с президентом совета обороны маркизом Ямагата, с начальником [62] генерального штаба армии генерал-лейтенантом Ойяма{28}, с его помощником генерал-лейтенантом бароном Кодама и, наконец, с начальником 2-го отделения генерального штаба генерал-майором Фукушима{29}... Мне никогда не удавалось обменяться с премьер-министром более чем несколькими словами... А генерал Фукушима не сообщил ни одному лицу, ни одного факта ценностью в медный грош..."{30}

И до сих пор об этом периоде мы знаем очень мало и потому только в самых общих чертах можем обрисовать подготовку Японии к войне.

Закончив к 1904 г. обширную программу увеличения своих вооруженных сил, японское правительство одновременно с началом дипломатических переговоров о Корее, в июле 1903 г., начало подготовлять свои армию и флот на случай военных действий. До осени эти приготовления не выходили из пределов обычной подготовки к войне и указывали лишь на крайнюю предусмотрительность Японии. В японских арсеналах днем и ночью шла безостановочная работа; в двух дивизиях, под видом учебных сборов, были призваны запасные; заготовлялась теплая одежда; в некоторых пунктах возводились помещения для войск и устраивались склады всякого рода запасов; для осадного парка было заказано 44 орудия. В сентябре главные силы японского флота были собраны в гавани Сасебо{31}. Число зафрахтованных для военных надобностей транспортов быстро возрастало: в средине ноября их было 8, в конце декабря -- 36, в начале января 1904 г. -- 45, а в середине января -- 70; вместимость их превышала уже 200 тыс. тонн; пароходам дальнего плавания приказано было возвратиться в Японию; в Такэсака (на острове Цусима) и в Сасебо устанавливались минные заграждения. Это обилие транспортных судов, уже приспособленных к перевозке войск и военных грузов, при обилии пунктов посадки и погрузки их ясно указывало на намерение японцев быстро перебросить на материк сразу же значительные силы. И были уже признаки, по которым этого следовало ждать со дня на день. Японский телеграф перестал принимать депеши. В [63] Корее среди японцев господствовало сильное возбуждение, которое постепенно передавалось и тем из них, которые находились в Маньчжурии и на Квантуне.

Ввиду всех этих тревожных признаков адмиралу Алексееву разрешено было, наконец, в первых числах января 1904 г. расходовать отпущенный в его распоряжение 3-миллионный кредит и подготовить крепость Порт-Артур к переходу на военное положение, а 10 января повелено, без объявления мобилизации, привести в боевую готовность 3-ю восточносибирскую стрелковую бригаду, артиллерийский дивизион, казачью бригаду и роту саперов и двинуть их к корейской границе{32}.

17 января 1904 г. последовало Высочайшее повеление о сформировании 3 батальонов для полков семи восточносибирских стрелковых бригад. И так как близость войны все еще не ощущали, то формирование это решено было произвести в Европейской России и сформированные здесь 28 батальонов перевезти на Дальний Восток. Это, конечно, должно было потребовать немало времени. Для усиления же владивостокского гарнизона генерал-адъютант Алексеев, по собственной инициативе, не имея разрешения свыше, приказал формировать третьи батальоны в полках 8-й бригады. Ввиду же недостатка запасных нижних чинов на месте, он просил военного министра перевезти во Владивосток из Европейской России еще 4 батальона пехоты и 1 батальон крепостной артиллерии.

Понимая, однако, что все эти полумеры не соответствуют тревожному положению дел, Наместник, наконец, решился, как мы знаем, 20 января 1904 г. ходатайствовать о немедленной мобилизации всех войск Дальнего Востока и Сибири. Вместе с тем он указывал на необходимость, не выжидая дальнейших событий, теперь же противодействовать нашими морскими силами высадке японцев на Корейский берег.

Ответ на эти представления генерал-адъютант Алексеев получил лишь 27 января и читал его уже под гром бомбардировки Порт-Артура японскою эскадрою. [64]

В Петербурге все еще не верили в близость войны и, во всяком случае, не хотели, чтобы первый выстрел был сделан нами.

Поэтому усиление войск угрожаемой окраины по-прежнему шло методически, осторожными шагами, не пугая Японию и не делая нас более сильными.

18 января 4 льготным батареям была объявлена мобилизация; 20 января последовало распоряжение о сформировании некоторых частей, 24-го -- о сформировании 3 Сибирского армейского корпуса из 3-й, 4-й и 9-й (еще не существовавшей вовсе) восточносибирских стрелковых бригад, Отдельной Забайкальской казачьей бригады и 3 восточносибирского саперного батальона и, наконец, 26 января (накануне войны) -- о формировании 9-й восточносибирской стрелковой бригады путем выделения по одной роте из всех 32 и без того слабых по своему составу восточносибирских стрелковых полков{33}.

В результате всех этих мероприятий мы имели к началу войны в Маньчжурии, Приамурье и в Сибири 9 стрелковых дивизий, по 4 полка 2-батальонного состава в каждой{34}; 3 сибирские пехотные дивизии из 4 полков 4-батальонного состава каждая; 2 казачьи дивизии, 2 отдельные бригады, 3 отдельных полка, 1 дивизион и 2 отдельных сотни; всего: 120 батальонов, 95 сотен, 248 орудий пешей артиллерии, 24 орудия конной артиллерии и 8 пулеметов. Войска эти были разбросаны на пространстве 2200 верст по параллели и 1400 верст по меридиану. Из них на театре войны, т. е. в Маньчжурии и на Ляодуне, находилось 72 батальона, 42 сотни, 200 орудий и 8 пулеметов, а собственно в районе сосредоточения армии -- только 7 1/2 батальонов, 4 сотни и 22 орудия.

Мобилизация этих сил требовала весьма значительного времени: пехота -- 40 дней, конница -- 24 дней и артиллерия -- 51 день.

Такая продолжительность вызывалась разброской сил на огромной территории, слабым развитием путей сообщения, одноколейностью и слабою провозоспособностью великого [65] сибирского пути{35} и недостатком запасных нижних чинов на месте, вследствие чего их надо было подвозить из Европейской России{36}.

Мобилизовав указанные выше части, мы получали армию в 110000 человек.

Наш тихоокеанский флот составляли: 7 броненосцев; 4 бронированных, 6 бронепалубных и 4 небронированных крейсеров; 7 канонерских лодок и 42 миноносца и миноноски -- всего 70 судов водоизмещением в 192300 тонн.

Главные силы этого флота -- эскадра вице-адмирала Старка -- стояли в Порт-Артуре. Их боевую часть составляли 7 броненосцев{37}, 6 крейсеров{38}, 3 транспорта и 25 миноносцев; береговую же оборону несли 3 крейсера{39}, 4 канонерских лодки, 2 минных крейсера и 1 транспорт; на этой эскадре было всего: орудий разного калибра 920, офицеров 477 человек и нижних чинов 14084 человек.

Другая эскадра, под командой контр-адмирала барона Штакельберга, в составе 4 крейсеров{40} и 1 транспорта{41}, находилась во Владивостоке. Остальные суда были разбросаны в различных пунктах: крейсер "Варяг" и канонерская лодка "Кореец" стояли в Чемульпо (Корея); канонерская лодка "Сивуч" -- в Инкоу (Маньчжурия) и канонерская лодка "Маньчжур" -- в Шанхае (Китай).

Против этих сил Япония имела в своем распоряжении 13 дивизий (12 армейских и 1 гвардейская), в составе 4 полков трехбатальонного состава каждый{42}; при каждой дивизии -- 1 полк кавалерии{43}, 1 полк артиллерии{44}, полк инженерных войск{45} и 1 обозный батальон{46}. В состав дивизий не входили две отдельные кавалерийские бригады и две артиллерийские бригады (16 эскадронов и 198 горных орудий).

Впоследствии выяснилось, что, кроме полевых дивизий, в составе японских армий было еще около 20 резервных бригад{47}, о существовании которых мы и не подозревали.

Вследствие этого общая численность армии, которую Япония могла выставить на театре войны, определялась нами в 230-250 тыс. человек полевых и запасных войск, при [66] 798 орудиях{48}. Между тем в книге английского публициста Стэда-сына "Японцы об Японии", мы находим весьма авторитетное свидетельство фельдмаршала маркиза Ямагата{49} о том, что после победоносной войны с Китаем численность японской армии доведена была до 500 тыс. чел. К сожалению, мы узнали об этом слишком поздно.

Морские вооруженные силы Японии состояли из 6 броненосцев, 22 крейсеров{50}, 85 миноносцев, 19 истребителей миноносцев и других судов второстепенного значения, всего -- 168 боевых судов, водоизмещением в 265700 тонн, с серьезным артиллерийским вооружением{51}.

Таким образом, и на море, и на суше Япония имела значительный численный перевес над нами.

Материальная часть ее армии и флота также превосходила нашу.

Хотя баллистические свойства трехлинейной винтовки, состоявшей на вооружении нашей пехоты и конницы, были одинаковы со свойствами японского ружья, образца 1897 г.{52}, а свойства нашего полевого орудия были даже выше японской пушки системы Арисака, но у нас почти совсем не было горных орудий, которые наиболее отвечали топографическим свойствам театра войны; было очень мало пулеметов и совсем не было фугасных снарядов (даже обыкновенной гранаты), тогда как японцы имели новый тип их, в виде шимозы.

В то время как ни обоз наш (колесный), ни обмундирование и снаряжение наших войск не отвечали ни одному из топографических, климатических и бытовых условий страны, в которых предстояло вести войну, и вообще не отличались ни практичностью, ни достаточным количеством запасов их, японцы имели обоз -- вьючный, а снаряжение и обмундирование -- практичное и тщательно соображенное с местными условиями современной войны.

Японский пехотинец имел за спиною ранец, в котором было все необходимое в походе, до почтовых принадлежностей включительно; двубортное пальто-шинель из прочного драпа с капюшоном, запасную пару башмаков, очень легкий, [68] алюминиевый котелок (с крышкой), в котором помещался двухдневный запас риса, небольшой холщовый мешочек [69] для хранения приправы к рису, три патронных сумки на 120 патронов, алюминиевую баклагу и чарку, малую линнемановскую лопату и часть палатки. Вся эта ноша не превышала 1 1/2 пудов веса. Не только офицеры, но и все унтер-офицеры японской армии имели бинокли, карты и компасы.

То же самое приходится сказать и о качественном соотношении морских вооруженных сил, наших и японских.

В то время как в нашей тихоокеанской эскадре были прекрасные отдельные боевые единицы, но не было ничего цельного, ибо суда были различных типов, различной конструкции и имели различную скорость хода, вследствие чего быстроходные суда в бою и на походе должны были равняться по тихоходным, -- японский флот отличался однородностью конструкции своих судов и одинаковой их скоростью. Но, пожалуй, еще более разницы было в степени боевой подготовки и подъема духа соперников.

Господство в Корее и в водах Тихого океана, омывающих берега японских островов, составляли такие жизненные интересы Японии, ясно сознаваемые всем японским народом, что война за эти интересы являлась для Японии вполне национальною. Обидный же для Японии исход победоносной войны ее с Китаем настолько обострил сознание этих интересов, что осуществление их сделалось вопросом национальной чести, стало делом личной мести каждого японца за погибших в этой безрезультатной войне его товарищей, друзей, отцов и братьев. Вот что, например, по этому поводу рассказывает Тадеучи Сакурай{53}, автор очерков боевой жизни японской армии под Порт-Артуром,{54} в предисловии к своей книге "Живые ядра":

"Десять лет мы ждали случая отомстить за эту обиду! Когда непобедимая Императорская армия высадилась на эту землю (Ляодун), из недр ее тысячи погибших здесь приветствовали возвращение товарищей; казалось, их геройские души не могли найти покоя в этой вырванной у них земле. Когда я впервые вступил на полуостров (в 1904 г.), я невольно воскликнул: "Это наша, японская земля! Мы купили ее ценой крови наших славных воинов!" Я чувствовал везде кругом невидимое присутствие этих жертв [70] войны: они воодушевляли нас и двигали на новые победы. "Под нашими ногами тлеют кости наших братьев, над нами парит их дух. Он не находит себе успокоения. Люди умерли, но души их бессмертны! Там, в выси, над нами, они зовут нас в бой" -- вот что говорил я солдатам, ведя их против неприятеля".

Вот во имя чего десять лет Япония готовилась к войне, и вот с какими чувствами японские войска высаживались на Квантуне и в Корее, шли в Маньчжурию и вступали в бой с нашими войсками.

Мы поняли это слишком поздно. В конце войны, беседуя с иностранными военными агентами, генерал Куропаткин признал, что в японской армии объединилось все, что в общем итоге давало им максимум моральных сил. Правительство, парламент и народ действовали дружно в одном и том же направлении. Каждый японец отдавал себе отчет в значении этой войны для его родины. У нас обстоятельства сложились иначе. "Какой интерес, -- спрашивал он своих собеседников, -- мог иметь простой мужик, скажем, из Полтавской губернии, которого призывали из запаса, сажали в вагон и везли в Маньчжурию, к войне с Японией, название которой он слышал первый раз в жизни?".

Действительно, стимулов, руководивших японцами, у нас не было. Для русского общества, для русского народа, лишенных возможности участвовать в политической жизни своего отечества и влиять на нее, до последнего момента неосведомленных о событиях, совершавшихся на Дальнем Востоке и вызвавших войну, последняя, конечно, была делом не национальным. Не только солдаты, но и офицеры не знали точно и осмысленно, во имя чего она началась, а темные слухи, будто корыстолюбивые притязания какой-то кучки аферистов на лесные богатства Кореи создали пресловутый "корейский вопрос", как casus belli для Японии, лишали войну ореола справедливости.

И хотя исконная доблесть русского солдата, русского офицера как бойцов, осталась та же, какими знал их весь мир на протяжении двух последних столетий, и они, как прежде, действовали самоотверженно, гибли геройски, не [71] боялись трудов, опасностей и смерти и все это покорно сносили, но Куропаткин не мог скрыть ни от себя, ни от других, что "в армии нет особого боевого одушевления".

Не было одушевления, не было и веры в себя и в свой успех. "Прискорбно то, -- признавался генерал Куропаткин, -- что некоторые начальствующие лица разных степеней, начиная с ротных командиров, проявляют недостаточную уверенность в нашей победе над японцами и обнаруживают слишком нервное отношение к противнику"{55}.

"Нижние чины, -- по его мнению, -- стали тоже более нервны, чем в русско-турецкую войну. Но все же, -- добавлял он, -- это -- прекрасный материал"{56}.

Однако следует признать, что таким "прекрасным материалом" были только нижние чины действительной службы, но не запаса. Преждевременно состарившиеся дети наших деревень, разоряемых "недородами", голодными тифами, малоземельем, непосильными податями, пьянством и невежеством во всех сферах жизни, лишенные чувства гражданственности и сознания своего гражданского долга, запасные нижние чины являлись на театр войны с очень небольшим запасом воинских знаний и воинского духа.

Сам генерал Куропаткин не скрыл от иностранных военных агентов в цитированном уже выше разговоре с ними, что в начале войны в 10-м корпусе дело почти дошло до открытого боя с оружием в руках между запасными и молодыми солдатами: "Вы, -- говорили первые из них, -- вы -- солдаты, ваше дело война; а мы -- мужики, какое нам дело до этой истории?!."{57}.

И только война, бой, первое же "боевое крещение" возвращали им воинский вид, поднимали их дух и сплачивали с молодыми солдатами в одно боевое товарищество чувством долга и воинской чести. Например, полки злополучной 54-й пехотной резервной дивизии (генерала Орлова), не проявившие, как известно, стойкости в первом их столкновении с японцами под Ляояном (Янтайские копи), в последующих боях заслужили репутацию вполне надежных, доблестных и стойких в боевом отношении частей. [72]

То же самое приходится сказать и о другой крупной составной части нашей вооруженной силы на Дальнем Востоке -- казачестве. Несомненно, это -- также "прекрасный материал". Но черты его характеристики, разбросанные изобильно в книге А. Квитки "Дневник забайкальского офицера в русско-японскую войну 1904-1905 гг." обнаруживают ясно, как мало заботились у нас до войны о поддержании на должной высоте того, что должно было служить "глазами и ушами" армии.

Например, в Уссурийском казачьем полку накануне выступления в поход обнаружилось, что "большинство казаков не умело ни стрелять, ни владеть шашкой, не знало ни конного, ни пешего строя, а офицеры недостаточно подготовлены". Походное снаряжение мобилизованных полков 2-й очереди Забайкальского казачьего войска свидетельствовало о большой беззаботности войскового начальства: "Ни у одного из казаков не оказалось запасной подковы". Недостатки обучения и воспитания второочередных полков в мирное время сказались на войне в неумении их действовать в горах (горное эхо вводило их в заблуждение, и они атаковали сопки, не занятые неприятелем), в неумении быстро переправляться через реки (переправа через Тайцзыхе, требовавшая не более двух часов времени, заняла пять часов), в недисциплинированности на походе (даже идя ночью для внезапной атаки деревни, они болтали без умолку), в небрежном несении караульной службы, в вялой стрельбе в бою, в склонности к панике.

И как нижние чины действительной службы были лучше запасных, так и казаки 1-й очереди были лучше взятых со льготы. "Обученные и в хороших руках (напр., ген. Мищенко), они, по мнению г. Квитки, были расторопны и в храбрости не уступали никому"{58}.

К сожалению, этих "хороших рук" было мало в прямом и переносном смысле. Некомплект офицеров, ставший хроническим явлением нашей армии, вызвал к жизни такие суррогаты офицерского корпуса, как "зауряд-прапорщики" [73] и "прапорщики запаса". Первыми, после крайне нетрудного испытания "в грамотности", делались на время войны толковые фельдфебели и унтер-офицеры, отбывшие срок своей действительной службы; вторыми -- после такого же нетрудного испытания в "военных науках" -- делались интеллигенты, отбывшие воинскую повинность. Специальная военная подготовка тех и других была очень слаба, но у первых все-таки, пожалуй, лучше. Это были в сущности настоящие "солдаты", для которых военная служба была и призванием, и ремеслом. Их связи с армией были кровные, прочные -- и за честь носить офицерские погоны они честно платили своей кровью, своей жизнью. Вторые же, в громадном большинстве, и в офицерском мундире оставались адвокатами, учителями и чиновниками разных ведомств. Их идеалы, интересы, вкусы и характеры были чужды войне, армии и военной службе, с которыми их связывал лишь временами тяжелый принудительный долг гражданина.

Эти две группы "прапорщиков" еще более увеличивали разнообразие нашего офицерского корпуса, состоявшего нормально из трех категорий: питомцев кадетских корпусов и военных училищ; питомцев учебных заведений гражданских ведомств, окончивших особые военно-училищные курсы, и, наконец, лиц, не окончивших сполна ни военных, ни гражданских средних учебных заведений и ставших офицерами, пройдя курс юнкерских училищ. Такое разнообразие в воспитании и образовании нашего офицерского корпуса, конечно, значительно понижало число лиц, на которых в трудную минуту можно было положиться и которым можно было дать ответственное боевое поручение.

К тому же "русские начальники всех рангов, -- по замечанию германского военного агента при нашей армии майора барона Теттау, -- привыкли, чтобы их опекали, боялись ответственности и, не воспитанные, а скорее, даже подавленные в духе самодеятельности, избегали принимать самостоятельные решения". [74]

"Неуверенность в победе", о которой доносил генерал-адъютант Куропаткин, объяснялась также общим сознанием нашей неподготовленности к войне, сознанием превосходства в этом отношении нашего противника. Так, например, в армии широко было распространено мнение, несомненно, неблагоприятно отражавшееся на ее духе, что японцами, благодаря прекрасной организации военного шпионства, еще до войны хорошо изучен театр военных действий. Мы же, фактические хозяева в нем, имели карты местности только южнее Ляояна, но и они, с потерей нами этого пункта, утратили свое значение; район же между Ляояном и Мукденом освещен был очень плохо, а карт местности севернее Мукдена и вовсе не было{59}. Наши офицеры-рекогносцеры во время войны то и дело "открывали Америки", а войска то и дело натыкались в походе на неведомые и трудно проходимые перевалы, а в бою -- на "проклятые сопки"{60}.

Все эти недостатки в "духе" и боевой подготовке нашей армии усугублялись еще недостатками ее организации.

В то время как японская армия представляла стройную систему, в основу которой положен был принцип тождества составных частей, и ее дивизии являлись гибкими, подвижными организмами, обладавшими всеми средствами для ведения самостоятельных операций сообразно всем условиям театра войны, наши корпуса, дивизии и даже полки были чрезвычайно разнообразны по своему качественному и количественному составу, являясь продуктами не вдумчивой и прочно сложившейся организации, а наскоро сделанной импровизации. Во главе их стояли иногда "случайные" начальники. Так, например, войсками 3-го сибирского корпуса пришлось командовать командиру 2-го (генералу Засуличу), а войсками 2-го -- командиру 3-го (генералу Стесселю). Полки 9-й восточносибирской стрелковой дивизии, сформированные из рот остальных полков, представляли пестрый конгломерат отдельных войсковых частей, не имевших единства ни в степени обученности и боевой подготовки людей, ни в навыках и приемах действий [75] и управления, ни в боевых и товарищеских традициях. В остальных полках "чужими" были третьи батальоны, сформированные из войск Европейской России.

Значение связи между духом и организацией прекрасно было формулировано еще в начале войны генералом Мищенко.

"Сюда, -- говорил он, -- следовало бы двинуть готовые корпуса, а новые сформировать и оставлять в России. Это дало бы нам на войне большой нравственный плюс: сплоченный корпус офицеров, знакомых со своими людьми, -- полковые традиции, большее благоустройство, готовый механизм. А то укомплектовали полки третьими батальонами, взятыми из других частей, которые кажутся чужими; понадергали отовсюду офицеров, которые сами тут новички, ничего не знают в совершенно новой для них обстановке. И их никто не знает: ни подчиненные, ни начальники. К тому же знаете нашу привычку: пользуясь случаем, сбывать из полка худшие элементы? Ну, на них косо и смотрят: какие они? что им можно поручить и доверить? А война будет не шуточная. Нужны лучшие люди, отборные. Дух армии надо всемерно поддерживать, потому что сама война в ее поводах не дает для того достаточного материала" {61}.

Так говорил генерал, в руках которого впоследствии всякая войсковая часть оказывалась прекрасною боевою силою.

Флот наш в Тихом океане был не в лучшем положении. Еще за два года до войны начальник тихоокеанской эскадры доносил об огромном некомплекте в личном составе ее. Недоставало: обер-офицеров от 16 до 39%, инженеров-механиков -- от 25 до 29%, кондукторов -- до 76%, артиллеристов разных званий -- до 31%, минеров -- от 17 до 20%, машинистов и кочегаров до 16%. Некомплект этот так и не был пополнен к началу кампании.

Недоставало также огромного количества снарядов: к 12'' орудиям -- 50%, к 10'' -- 100%, к 8'' -- 13%, к 6'' -- 83%, к 4,7'' -- 38%, к 3'' -- 97%, к 47 мм -- 96%, к 37 мм -- 80%. Недоставало, главным образом, наилучших и нужнейших сортов снарядов -- бронебойных и фугасных, а то, что имелось, было распределено совершенно беспорядочно; например, во Владивостоке не было ни одного 3'' снаряда, тогда как для [76] 12'' орудий там было 1037 снарядов; между тем, все корабли, вооруженные этими орудиями, находились в Порт-Артуре, где к ним было всего 153 снаряда.

В ужасном положении находились и средства эскадры для починки судов. Единственный док, в который можно было ввести броненосец или большой крейсер, находился во Владивостоке. Но во Владивостоке не было ни одного броненосца. Все же остальные средства для ремонта кораблей обоих портов (Владивостока и Порт-Артура) и в мирное-то время могли выполнить лишь половину обыкновенного ремонта{62}.

По экономическим соображениям морского министерства эскадра наша вообще выходила в море и стреляла очень мало, и потому соединенное плавание и маневрирование ее было очень плохо слажено; двухсторонних же маневров, которые только и могли выяснить пригодность тех или иных тактических приемов для эскадренного боя, не производилось вовсе. Ночное плавание, без огней, и разведочная служба были также плохо организованы, и практики в них было очень мало. Система опознавательных сигналов была очень сложна. Единственно, что было в безусловной исправности на наших судах, это вахтенная служба{63}. Но, по замечанию Н. Л. Кладо, "было бы несправедливо умолчать о том, что среди морских офицеров совершенно отсутствовало военное образование, т. е. знакомство с историей морских войн и развития военно-морского искусства, с морской тактикой и с морской стратегией. Это невежество, по его словам, особенно сильно сказывалось в высшем командном персонале и в составе морского министерства", -- и им объясняет г. Кладо то, что недостатки флота, хорошо известные руководителям его, казались им не столь опасными, как это было на самом деле, и потому они не торопились их устранить.

Это замечание о флоте следует распространить и на армию, в которой даже корпусные командиры не были подчас знакомы с современной военной техникой и тактикой боя. Только горький опыт Вафангоуского боя научил, например, [77] генерала Штакельберга, как следует пользоваться современной артиллерией.

О боевой подготовке японского флота мы имеем очень мало данных в литературе. Известно, какой тайной обставляли японцы все, что касалось подготовки к войне и военным действиям, в особенности флота. И только из опубликованного за границей дневника японского морского офицера Нирутаки, командира миноносца "Акацуки" (в эскадре адмирала Того), мы узнаем, что "японский флот всю зиму 1903 г. вертелся, как белка в колесе, в открытом море, во всякую погоду, при собачьем холоде", производя ученья и практические стрельбы. Стреляли японцы в этот период так много, что "на последних учениях, -- по словам Нирутаки, -- старые торпеды стали давать осечку". "Осечки в серьезном деле лицом к лицу с русскими! -- восклицает он. -- Если бы со мной случилось что-либо подобное, я пустил бы себе пулю в лоб". В результате такой напряженной работы он заносит в свой дневник накануне выхода минной флотилии из Йокосука в Сасебо 1 февраля 1904 г. нов. ст. (18 января стар, стиля) следующие строки: "Лучшей команды нечего и желать; люди были толковы еще до принятия их на борт, а нынешняя, если можно так выразиться, зимняя мирная кампания не прошла без пользы. Мы все дьявольски много учились, и нас ничем не удивишь"{64}.

Из иностранцев только английскому корреспонденту Сеппинг-Райту удалось видеть близко эскадру Того, и он свидетельствует о "лихорадочно-энергической деятельности арсенала в Сасебо (главной станции для ремонта и перевооружения судов) и арсенала в Куре (центр постройки новых судов).

Подводя итоги сказанному, следует признать, что война застала нас неподготовленными. Численность войск была недостаточна, предположения по усилению их не были еще доведены до конца; работа железной дороги, не подготовленной вследствие незаконченности ее оборудования к усиленным перевозкам, не удовлетворяла данным, которые [78] могли бы обеспечить сосредоточение наших сил; укрепления Порт-Артура и Владивостока, в особенности первого, далеко не были закончены; флот не имел того, что иметь ему надлежало; боевая подготовка войск имела существенные пробелы; одушевления войною не было, а уверения дипломатов, что ее удастся избежать, не давали возможности ему развиться и вылиться в энергичную подготовительную работу; командный персонал не был на должной высоте по своей научной подготовке, воспитанию, боевому опыту, складу духовных сил и физической годности. Наконец, и политическая обстановка нам также не благоприятствовала: войну предстояло вести на чужой, китайской территории, население которой, родственное по племенному своему происхождению с нашим противником, было настроено к нам скорее враждебно, чем дружественно; это выразилось тотчас же с открытием военных действий в оживлении деятельности хунхузских шаек по линии железной дороги, которую они неоднократно пытались испортить, и в движении лучших китайских войск генерала Ма из Печилийской провинции на север к реке Ляохе, т. е. к нашим путям сообщения.

Японцы имели пред нами численный перевес на суше и на море, преобладание в духе, вытекавшее из желания всей нации войны во что бы то ни стало, тщательную десятилетнюю подготовку к ней и командный персонал, получивший боевой опыт на том же театре войны, что давало ему превосходное его знание.

Вот при какой обстановке и с какими шансами на успех начиналось соперничество двух рас за господство в Азии.

* * *

План стратегического развертывания нашей армии в случае войны с Японией был выработан окончательно в ноябре 1903 г.

По этому плану, главную массу войск (всего 60 батальонов пехоты, 65 сотен кавалерии, 160 орудий и 2 саперных [79] батальона), силою до 65 тыс. штыков и шашек, надлежало направить в Южную Маньчжурию, сосредоточив главные силы в районе Хайчен-Ляоян и выдвинув авангарды (всего 18 батальонов, 25 сотен и 86 орудий -- около 19 000 человек) к реке Ялу. Гарнизон крепости Порт-Артура должны были составлять 7-я восточносибирская стрелковая дивизия (12 батальонов), 2 батальона крепостной артиллерии и 1 саперная рота. Кроме того, для охраны Квантунской области, а в случае надобности и для усиления крепостного гарнизона, назначался 5-й восточносибирский стрелковый полк (2 батальона), 2 запасных батальона, 1 сотня казаков и нештатная 57-мм батарея в 6 орудий. Гарнизон крепости Владивосток должны были составить 8-я восточносибирская стрелковая дивизия (8 батальонов), 2 батальона крепостной артиллерии, 2 саперные роты и 1 минная рота. На Южно-Уссурийском театре войны, в районе Раздольное -- Посьет, предполагалось сосредоточить вторые бригады 31-й и 35-й пехотных дивизий, сформировав из них отдельную сводную дивизию при 24 орудиях, кроме Посьетской нештатной батареи (8 орудий) и Новощевской минной роты. Гарнизон Николаевских укреплений (на Амуре) составляли 1 крепостной пехотный батальон, 1 крепостная артиллерийская рота и 1 минная рота.

В основание этого плана принято было заключение начальника временного морского штаба Наместника контрадмирала Витгефта, что "при настоящем соотношении сил нашего и японского флота возможность поражения нашего флота не допускается; раз же, что наш флот не разбит, высадка японцев в Инкоу и в Корейском заливе немыслима".

Именно вследствие этого преувеличенного мнения о непобедимости нашего тихоокеанского флота для обороны Квантуна и Порт-Артура и признано было первоначально достаточным 16 батальонов.

В частности, план военных действий нашего флота был выработан еще в 1901 г., и хотя впоследствии он неоднократно подвергался обсуждению и пересмотру, сущность [80] его оставалась все той же. По этому плану флот наш, господствуя в Печилийском заливе, в Желтом и Южно-Корейском морях, должен был препятствовать высадке неприятельских войск в Чемульпо или в устьях реки Ялу и тем дать возможность нашей армии, сосредоточившись в Мукдене и Ляояне, двинуться к Корейской границе для преграждения неприятельского вторжения в пределы Маньчжурии. Для успешного решения этой задачи главные силы нашего флота, имея базой Порт-Артур, должны были преградить путь неприятельскому флоту в Желтое море для высадки десанта на западном побережье Кореи, а второстепенные имели целью отвлекать часть неприятельского флота от Печилийского и Корейского бассейнов. Для этого во Владивостоке был оставлен самостоятельный крейсерский отряд, который должен был действовать в тыл неприятелю, угрожать его сообщениям, преследовать его транспорты и коммерческие суда и производить нападения на малоукрепленные пункты японских берегов.

В общем ход войны представлялся генерал-адъютанту Куропаткину в следующем желательном виде:

"План войны должен быть очень простой, -- писал он во всеподданнейшей записке от 2 февраля 1904 г., -- 1) борьба флотов за главенство на море; 2) десант со стороны японцев и противодействие ему; 3) оборонительные действия с широким развитием партизанских действий до сбора значительных сил; 4) переход в наступление и вытеснение японцев сперва из Маньчжурии, а потом из Кореи, и 5) десант в Японию, разбитие территориальных войск, борьба с народным восстанием, овладение столицами и особою императора".

План японцев был повторением их плана войны с Китаем в 1894 г. и заключался в следующем: 1) захват господства на море; 2) захват Кореи для обеспечения операционной линии и устройства промежуточной базы для флота и армии; в частности, овладение Фузаном и Мозампо для совершенного обеспечения операционной линии закрытием Корейского пролива и овладение Гензаном, Чемульпо, [81] Цинампо и устьем Ялу для сокращения операционной линии устройством промежуточных баз; 3) переход через реку Ялу и занятие Фынхуанчена для прикрытия Кореи и обеспечения операции против Артура; 4) высадка у Бицзыво и операции против Квантуна и Инкоу, с одной стороны, и Хайчена -- с другой; 5) высадка у Дагушаня и операции против Хайчена для захвата железной дороги и, наконец, 6) операции против Ляояна для поражения русской армии.

В соответствии с этим планом японцами были образованы 4 армии: 1-я -- для захвата Кореи, 2-я и 4-я -- для захвата железной дороги, и 3-я -- для овладения Порт-Артуром. Начать военные действия на суше должна была 1-я армия под начальством генерала Куроки, численностью до 60 тыс. Она должна была, высадившись в Корее, оттеснить наши авангарды от реки Ялу и занять стратегическую позицию у Фынхуанчена на фланге путей от Ляояна к Порт-Артуру с целью обеспечить высадку остальных армий на Ляодунском полуострове у Бицзыво и Дагушана.

Для обеспечения десанта 1-й армии главная эскадра под начальством адмирала Того, в составе 20 броненосцев и крейсеров, с отрядом миноносцев, должна была действовать против Порт-Артура и уничтожить или заблокировать в нем эскадру адмирала Старка. Другая эскадра, из 6 крейсеров и 8 миноносцев, под командой адмирала Уриу, должна была конвоировать десант, предназначенный для овладения столицей Кореи -- Сеулом, захватить стоявшие в гавани Сеула -- Чемульпо наши суда ("Варяг" и Кореец") и занятием позиции к северу от Сеула прикрыть дальнейшую высадку японской армии.

Сопоставляя эти планы, приходится сказать, что наш "очень простой" план хотя и предусматривал даже высадку в Японию, захват японских столиц и микадо, в сущности своей сводился, однако, всего лишь к сосредоточению значительных сил, что надолго предопределяло оборонительный характер действий и отдавало инициативу их [82] в руки противника; план же японцев, не имея в виду соответственно далеких географических целей, наступательный по существу, проникнут был крайней осторожностью и методичностью, несмотря на исключительно благоприятную для них обстановку.

Принятое японцами решение обеспечить успех своих первых операций начатием их внезапно, еще более отдавало в их руки инициативу военных действий, являющуюся одним из крупных факторов успеха.

Осуществление этих планов выпало на долю: с нашей стороны -- генерал-адъютанта, адмирала Е. И. Алексеева, со званием главнокомандующего, генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина -- с правами командующего Маньчжурской армией и вице-адмирала С. О. Макарова -- с правами командующего флотом, причем оба этих последних лица были названы "самостоятельными и ответственными главными начальниками"; а со стороны Японии -- на долю маркиза Ойяма.

О мало известной дотоле личности последнего стоит сказать несколько слов. В японско-китайскую войну он командовал армией, действовавшей против Порт-Артура, и взял его открытым штурмом. После этой войны он был начальником генерального штаба. Основанием для избрания его на эту должность, по словам сэра Яна Гамильтона, послужили честность, большая личная популярность и влияние клана Сатсума{65}, к которому он принадлежит. "Великий маркиз", как зовут его в Японии, произвел на Гамильтона впечатление скорее "tries grand seigneur'a" -- "с широкими политическими связями, чем человека, который хотя бы на минуту хотел казаться необыкновенно старательным ученым и профессиональным военным". "У нас имеются сотни более образованных, совершенных и знающих офицеров, которые могли бы занять место Ойямы", -- говорил о своем главнокомандующем сэру Гамильтону один из японских офицеров, -- но они не будут Ойямой". Из ряда других генералов Ойяму выделяла непоколебимая твердость характера при достижении намеченной цели -- твердость, [83] "исключительная даже для японца", как горделиво заявляли сэру Гамильтону сами японцы.

Как раз обратное говорили у нас о генерале Куропаткине, считая его самым образованным, совершенным и знающим офицером и потому самым подходящим вождем нашей армии в начинавшейся войне. И только скептики и остряки, вроде Драгомирова, спрашивали, говорят: "А кто же будет при нем Скобелевым?"

Что касается адмирала Алексеева, то его боевой опыт определялся руководством им нашими войсками при усмирении восстания боксеров в 1900 г. Среди своих подчиненных он пользовался большим уважением и авторитетом -- за твердость воли, огромную трудоспособность, ясное понимание сложных обстоятельств и государственный ум. К [84] сожалению, все эти положительные качества были парализованы теперь тем распределением власти на театре войны, которое барон Теттау называет "своеобразным и не вполне ясным" и вследствие которого "помощник его, командующий армией, то прямо сносился с Петербургом, то считал нужным испрашивать указаний главнокомандующего, то доносил ему о своих распоряжениях post factum".

* * *

Театр войны охватывал огромное пространство между Владивостоком, Харбином, Порт-Артуром и Сеулом, заключая в себя Уссурийский край, остров Сахалин, Маньчжурию, Ляодунский полуостров и Корею.

Реками Сунгари, Уссури, Амуром и Ялу район этот делится на две части: Приморскую область, Южно-Уссурийский край и Корею с одною стороны, Маньчжурию и Ляодун -- с другой. Так как последняя по своей заселенности, культурности и топографическим условиям наиболее благоприятна для развития военных операций и на ней сосредоточены были главнейшие цели действий японцев, которым принадлежала инициатива их, -- крепость Порт-Артур, главные силы русской тихоокеанской эскадры и русская армия, то естественно, что она и стала ареной борьбы за господство на Дальнем Востоке. К тому же обладание Маньчжурией само собою обеспечивало японцам обладание и Ляодуном, и Кореей.

Глава третья.

Начало войны -- Порт-Артур -- Тюренчен -- Цзиньчжоу

На тайных совещаниях членов высшего японского правительства, происходивших 21, 22 и 23 января 1904 г., решено было начать военные действия без объявления войны, внезапным нападением на порт-артурскую эскадру и на отдельные ее суда{66}.

Для сохранения этого решения в тайне прервано было всякое сообщение Токио и Сеула с внешним миром: телеграф перестал действовать, корреспонденция, адресованная нашим дипломатическим представителям в Корее и Японии, перехватывалась японцами, а 23 января ими же был захвачен в море и пароход нашего Добровольного флота "Екатеринослав".

На следующий день, 24, в Японии была объявлена мобилизация, а 25 рано утром эскадра адмирала Того (6 броненосцев, 14 крейсеров и 26 миноносцев) вышла из Сасебо в море.

"Куда мы идем, никому неизвестно, -- записал в своем дневнике знакомый уже нам командир "Акацуки" Нирутаки. -- Сигналов еще не было, и все следуют за флагманским кораблем. Но, судя по курсу, мы идем к Порт-Артуру. Ход держим самый малый. Погода холодная, море сердитое. В Сасебо я слышал, что мы не будем объявлять войны, так как это совершенно непонятный глупый европейский обычай. [89] Я заранее радуюсь смерти каждого русского, так как ненавижу эту нацию; она одна мешает величию Японии".

Одновременно с эскадрой адмирала Того двинулась к Чемульпо и эскадра адмирала Уриу (6 крейсеров и 8 миноносцев), конвоируя транспорты с войсками 1-й армии (Куроки).

26 января в 18 милях от Артура эскадра адмирала Того встретила английский пароход, вышедший из Артура в 5 ч. вечера того же дня и увозивший оттуда японцев, спешно ликвидировавших свои дома и распродавших за бесценок свои товары и имущество. По признанию сопровождавшего их японского консула, опубликованному потом в газетах, на этом же самом пароходе выехал из Артура и японский шпион, штаб-офицер, переодетый пароходным слугою. Он перешел на борт флагманского корабля "Микаса" и сделал адмиралу Того подробный доклад обо всем, что видел в Порт-Артуре, -- о расположении русской эскадры, о состоянии ее боевой готовности и о мерах ее охранения. На представленном им адмиралу плане порт-артурского рейда было точно указано, где какое русское судно стояло. С этого плана быстро были приготовлены копии, и затем на флагманский корабль были созваны командиры всех судов миноносной флотилии.

"Господа, -- сказал им Того, -- вы должны сегодня же вечером или сейчас же после полуночи напасть на русскую эскадру в Порт-Артуре и Дальнем. Говорят, враг не подготовлен встретить наше нападение, так как ждет объявления войны с нашей стороны. Но я советую не доверять этому вполне".

И дав ряд указаний, как обеспечить успех этой атаки, Того закончил свою речь словами: "Нападение должно быть произведено во всяком случае. И помните: на войне выигрывает тот, кто смело атакует".

Наша порт-артурская эскадра стояла в это время на внешнем рейде, выстроенная в три линии: северную (считая от запада к востоку) составляли "Петропавловск", "Полтава" и "Севастополь", среднюю -- "Пересвет", "Победа", [90] "Ретвизан" и "Цесаревич" и южную -- "Ангара", "Диана", "Паллада", "Баян" и "Аскольд". Севернее эскадры, отдельно, под берегом, стояли "Новик", "Боярин" и "Гиляк".

Эскадра выведена была из внутреннего рейда на внешний еще 18 января -- "дабы быть в готовности к немедленному исполнению всякого поручения". Для охраны ее ежедневно назначались два крейсера -- в дежурство под парами, два корабля -- для освещения рейда прожекторами и распознания подходящих судов, два миноносца -- для крейсерства в море на 20 миль от эскадры, и одна канонерская лодка -- для крейсерства на 10 миль. Согласно инструкции, объявленной по эскадре 19 января, ежедневно вечером прекращалось сообщение судов с берегом, корабли приготовлялись по сигналу к отражению минной атаки, а по спуску флага вся судовая артиллерия, кроме башенной, заряжалась, и прислуга одного борта оставалась на всю ночь при орудиях. Не было лишь заграждающего бона, спуска на ночь предохранительных от мин сетей, да штанговые огни оставались на ночь открытыми во избежание столкновений в темноте с двигавшимися по рейду частными судами. Однако именно это-то все и делало нашу эскадру уязвимою и отчетливо видимою для противника целью.

Начальник эскадры вице-адмирал Старк ясно это сознавал и, считая ее при таких условиях недостаточно обеспеченной, 26 января подал наместнику рапорт, в котором просил указаний по охране эскадры на ночь и о разрешении посылать для наблюдения за японскими судами к островам Клиффорд и Шантунг по два быстроходных крейсера.

Не желая ослаблять эскадру высылкой судов для дальнего крейсерства, адмирал Алексеев в тот же день (26 января) положил на этом рапорте резолюцию: "Пока высылать по одному крейсеру, начав с 28 января". Другие же мероприятия по охране эскадры он поручил выработать особому совещанию под председательством самого адмирала Старка. Не теряя времени, последний собрал это совещание в тот же вечер, 26 января, на своем флагманском корабле [91] "Петропавловск". Оно началось в 8 1/2 ч. вечера и окончилось в 11. Теперь для нас безразлично, какие именно меры были проектированы на этом совещании для охраны эскадры{67}. Все было теперь уже поздно -- и в этой запоздалой поспешности была злая насмешка рока.

Покидая после совещания "Петропавловск", начальник морского штаба Наместника контр-адмирал Витгефт уверенно сказал провожавшим его лицам: "А все-таки войны не будет!" Но он не успел еще доехать на своем катере до берега, как за его спиною, на только что покинутом им спокойном рейде, раздался гром минных взрывов и грохот орудий.

Война уже началась.

Для атаки нашей эскадры японская минная флотилия была разделена на два отряда: 10 миноносцев были направлены к мысу Ляотешань для атаки правого фланга нашей эскадры и 8 -- к Талиенвану для атаки левого фланга.

"Ночь была темная, но ясная, -- прекрасная ночь для атаки, -- пишет в своем дневнике Нирутаки. -- Ярко светил огонь маяка. Весь город горел огнями, и светящиеся точки указывали местонахождение эскадры".