Литературно-критическій этюдъ.

ВМѢСТО ПРЕДИСЛОВІЯ.

Предлагаемая читателямъ книга выросла изъ лекцій о творчествѣ Леонида Андреева, прочитанныхъ авторомъ во многихъ городахъ {Въ Петербургѣ, Москвѣ, Кіевѣ, Одессѣ, Харьковѣ, Юрьевѣ, Ярославлѣ, Минскѣ, Вильнѣ, Ригѣ, Витебскѣ, Ковнѣ, Либавѣ, Митавѣ, Псковѣ Новгородѣ, Двинскѣ и мн. др.}. Въ одномъ Петербургѣ пришлось повторять эту лекцію пятнадцать разъ въ самыхъ большихъ аудиторіяхъ и залахъ, а также въ нѣкоторыхъ театрахъ (напр. В. Ф. Комиссаржевской), не считая лекцій въ народныхъ аудиторіяхъ и рабочихъ клубахъ, что доказываетъ существованіе въ самыхъ разнообразныхъ кругахъ публики большого интереса къ произведеніямъ Андреева.

"Какъ бы ни относиться къ творчеству Андреева, нельзя не признать, что онъ умѣетъ возбуждать интересъ къ себѣ и къ тѣмъ "проклятымъ" вопросамъ, которыхъ касается въ своихъ произведеніяхъ. И если онъ иногда плохо ставитъ эти вопросы и не всегда удачно ихъ разрѣшаетъ, то все же онъ будитъ мысль, около его темъ загорается споръ, и открывается возможность бесѣды по многимъ волнующимъ современнаго человѣка недоумѣніямъ и исканіямъ. Эта возможность высказаться побудила и автора предлагаемой книги соединить съ оцѣнкой творчества Андреева бесѣду о нѣкоторыхъ вопросахъ искусства и жизни: объ индивидуализмѣ, анархизмѣ, смыслѣ жизни, символизмѣ, стилизаціи и проч.

Въ задачи литературнаго критика входитъ не только объективная оцѣнка творчества съ точки зрѣнія эстетической, психологической и общественной, но и субъективная цѣль -- дать свое личное отношеніе къ писателю и затрагиваемымъ имъ вопросамъ. Одновременно авторъ считалъ полезнымъ для широкихъ круговъ читающей публики предложить въ нѣкоторыхъ случаяхъ, конечно въ сжатой формѣ, содержаніе произведеній Андреева, въ виду далеко не одинаковой доступности ихъ читающему міру.

Настало ли время подводить итоги творчеству Леонида Андреева?

Полагаемъ, что -- да.

Все написанное до сихъ поръ Андреевымъ даетъ цѣльное, вполнѣ законченное представленіе о его міроощущеніи и пріемахъ художественнаго творчества. Личность писателя развернулась полностью, и если бы онъ ничего больше не написалъ, то матерьяла, который онъ намъ далъ, совершенно достаточно для всесторонней оцѣнки оставленнаго имъ художественнаго и литературнаго наслѣдія.

I. Первые шаги

Причины быстрой извѣстности Андреева.-- Талантъ Андреева.-- Онъ выразитель новыхъ настроеніи русскаго общества.

Литературная извѣстность Леонида Андреева создалась необыкновенно быстро,-- менѣе нѣмъ въ десять лѣтъ Это одна изъ наиболѣе счастливыхъ литературныхъ карьеръ.

Еще десять лѣтъ назадъ скромный помощникъ присяжнаго повѣреннаго въ Москвѣ, снискивающій себѣ средства къ жизни судебными отчетами въ газетахъ,-- какъ-то почти сразу онъ дѣлается извѣстнымъ писателемъ и привлекаетъ къ себѣ вниманіе критики и читателей {"Атмосфера литературныхъ кружковъ въ данный моментъ безъ преувеличенія насыщена Леонидомъ Андреевымъ", писалъ В. Боцяновскій въ 1903 г. Л. Андреевъ. Спб. 1903 г.}.

Маленькій разсказъ, напечатанный для пасхальнаго номера московской газеты {"Баргамотъ и Гараська". "Курьеръ" 1898 г. No 95.}, начинаетъ собою рядъ успѣховъ Андреева, растущихъ изъ года въ годъ и до нашихъ дней.

Всего двѣнадцать лѣтъ назадъ онъ хочетъ кончить жизнь самоубійствомъ {Въ своей автобіографіи Андреевъ упоминаетъ только объ одномъ покушеніи на самоубійство; между тѣмъ въ газетѣ "Свободныя Мысли", за 1908, VI, сообщается, что Андреевъ покушался на жизнь трижды.}, очевидно не видя въ ней ничего радостнаго и утѣшительнаго, и вотъ теперь онъ, если и не застрахованъ отъ смерти, то во всякомъ случаѣ можетъ не бояться скораго забвенія.

Литературное имя Андреева переживетъ его, какъ человѣка, на многіе десятки лѣтъ,-- и если конецъ XIX вѣка навсегда связанъ съ именами Чехова и отчасти Горькаго, то начало XX,-- не подлежитъ никакому сомнѣнію,-- будетъ отмѣчено именемъ Леонида Андреева.

Карьера Леонида Андреева во многомъ напоминаетъ жизнь "Человѣка" въ драмѣ того же названія; какъ-то невольно наталкиваешься на аналогіи и сближенія, тѣмъ болѣе, что между творчествомъ писателя и его личной жизнью не можетъ не существовать и извѣстной связи. Быть можетъ не всегда удобно и возможно устанавливать ее, но она всегда существуетъ.

Невольно бросается, напримѣръ, въ глаза одна очень характерная подробность въ жизни Человѣка. Талантливый художникъ, архитекторъ, умираетъ съ голоду, не зная, гдѣ и какъ приложить свои " силы и удовлетворить своему влеченію. Но вотъ приходитъ на его дарованіе капризная мода, и вчерашній бѣднякъ сегодня уже богатъ и знаменитъ.

Не такъ-ли неожиданно заблестѣла и звѣзда Андреева послѣ того, какъ на него, во.слѣдъ М. Горькому, обратила вниманіе и редакція газеты, въ корой онъ сотрудничалъ, и заговорили въ кружкахъ читающей публики.

Популярность Андреева объясняется, однако, многими причинами.

Первая -- это безспорный талантъ,-- большое интересное дарованіе писателя. Приковать къ себѣ вниманіе читателя, заставить волноваться, спорить, связать рядъ проблемъ жизни съ своими произведеніями и образами своихъ героевъ,-- это ужъ серьезное доказательство дарованія. Заставить о себѣ и черезъ себя думать,-- для этого нужно имѣть въ себѣ что-то, что называется талантомъ. Рекламой, крикомъ этого не сдѣлаешь. Можно на нѣсколько мгновеній обратить на себя вниманіе и пользоваться имъ, но, заставить о себѣ говорить годами, это ужъ не подъ силу рекламной наглости. Удержать къ себѣ и къ своимъ произведеніямъ интересъ въ теченіе многихъ лѣтъ можетъ лишь тотъ, у кого есть что-то,-- свое, новое, оригинальное, что ударяетъ по сердцамъ и волнуетъ. Имѣть свое,-- оригинальное,-- это вѣдь и значитъ имѣть талантъ. И Андреевъ, несомнѣнно, обладаетъ имъ. Въ признаніи таланта Андреева сходятся критики разнообразныхъ лагерей,-- даже его ярые хулители, какъ, напр., Мережковскій, Буренинъ, Розановъ и многіе др.

Одного таланта, однако, недостаточно, чтобы приковать къ себѣ всеобщее вниманіе. Мы знаемъ геніальныхъ людей, прошедшихъ въ жизни незамѣтно для современниковъ, такова, напримѣръ, трагическая жизнь шведскаго писателя Пеля Морина, незамѣченнаго при жизни и съ восторгомъ встрѣченнаго критикою черезъ 11 лѣтъ послѣ его смерти. Можно назвать сотни даровитѣйшихъ людей, голодавшихъ при жизни и долго не оцѣненныхъ и послѣ смерти. Кромѣ таланта нужна еще удача, а удача, главнымъ образомъ, зависитъ отъ соотвѣтствія дарованій писателя съ запросами времени и подробностями даннаго общества. Вотъ почему одна біографія писателя никогда не объясняетъ намъ его роли въ обществѣ. Вы читаете, напр., что такой-то писатель, положимъ Карамзинъ, рано утерялъ мать, обнаружилъ меланхолію и чувствительность. Но тысячи молодыхъ людей и до Карамзина и послѣ него обнаруживали ту же чувствительность и рано теряли матерей и все-таки прошли незамѣченными. Нужно было, чтобы именно меланхолическая чувствительность Карамзина совпала съ эпохой сантиментализма, эпохой борьбы на западѣ третьяго сословія съ аристократіей. Нужна была цѣлая плеяда писателей, начиная съ Жанъ-Жака Руссо и автора романа "Островъ Фельзенбургъ", чтобы возникла и у насъ въ Россіи для извѣстности Карамзина благопріятная обстановка. Когда всѣ возмущались неправдами жизни и плакали навзрыдъ, умиляясь прелестямъ лона природы,-- чувствительный Карамзинъ пришелъ желаннымъ выразителемъ созрѣвшихъ уже настроеній.

Эти соображенія можно примѣнять ко всякому писателю, и въ особенности къ Андрееву. Не потому, что онъ въ "обезьяньихъ лапахъ" публики, какъ увѣряетъ Мережковскій, а потому, что между современнымъ человѣкомъ и Андреевымъ (и русскимъ человѣкомъ въ особенности) есть глубокая связь; тысячи психологическихъ нитей соединяютъ Андреева съ его читателемъ и даютъ имъ взаимный интересъ другъ къ другу. Современное общество, переживая тяжелый моментъ духовнаго распада, стоя на распутьѣ, у котораго нѣтъ даже былыхъ сказочныхъ надписей съ указаніемъ предстоящей судьбы, встрѣчаетъ въ Андреевѣ своего философа, психолога, своего истолкователя. Андреевъ вполнѣ стоитъ своего читателя. Читатель нашелъ себя въ его произведеніяхъ. Оба другъдругомъ должны быть довольны -- вотъ причина, почему успѣхъ Андреева нужно считать весьма значительнымъ и характернымъ для переживаемаго нами времени.

II. Первые разсказы

Пессимизмъ Андреева.-- Манера, письма.-- Одиночество человѣка.-- Тамъ ничего нѣтъ.-- Нельзя узнать истину.-- Сочетаніе реализма и фантастики.-- Повѣсти: "Большой шлемъ", "Смѣхъ" "Молчаніе", "Ложь", "Стѣна".-- Метафизическое значеніе "Стѣны".

Мы минуемъ тѣ разсказы Андреева, въ которыхъ Андреевъ идетъ еще по стопамъ Чехова и Горькаго, возбуждая въ читателѣ "чувства добрыя" и развивая идеи гуманности, какъ напр. "Бергамотъ и Гараська", "Изъ жизни шт. капитана Каблукова", "Гостинецъ", "Первый гонораръ", "Книга", "Кусака". Въ нихъ Андреевъ талантливъ, но Андреева еще нѣтъ; очень скоро, однако, онъ находитъ себя, и тоже первые его разсказы, о которыхъ будетъ рѣчь ниже, уже носятъ характерныя черты индивидуальности Андреева.

Основная черта Андреевскаго творчества -- пессимизмъ. Но это чисто-русскій обывательскій пессимизмъ именно въ тѣхъ его формахъ и съ тѣмъ, содержаніемъ, которыя даютъ ему особенности русской жизни, русской обывательщины.

Здѣсь нѣтъ глубины, здѣсь нѣтъ дѣйствительно научныхъ построеній и строго философскихъ концепцій, передъ нами упрощенный переводъ съ западно-европейскаго первоисточника, пересказъ своими словами, не весьма мудренаго знаніями переводчика, эскизно передающаго контуры болѣе сложнаго рисунка. Передъ нами иногда суздальская копія съ картины большого художника.

Герои Андреева такъ же упрощенно мыслятъ и такъ же наивно и упрощенно ставятъ сложные и философскіе вопросы, какъ и все русское общество, не привыкшее еще къ строгой философской мысли, но успѣвшее заразиться пессимистическимъ недугомъ нашего времени частью подъ вліяніемъ западно-европейской мысли и однородности общественныхъ условій Россіи и Запада, отчасти подъ гнетомъ чисто-русской, весьма не радостной дѣйствительности.

Основная мысль писателя, что тамъ ничего нѣтъ, и нигдѣ ничего нѣтъ, и что тутъ на землѣ рухнули всѣ устои общества, повержены во прахъ кумиры, разбиты мечты, всѣ вѣрованія; человѣкъ одинокъ и сиръ среди общаго мрака и тьмы и негдѣ, ему голову преклонить и не на что опереться,-- жить нельзя, жить нечѣмъ, а жить такъ хочется, потребность счастья, правды, смысла жизни не угасла.

Эта основная нота звучитъ почти во всѣхъ произведеніяхъ Андреева, иногда притаившись въ уголкѣ, иногда громко вопія, и выдвигаясь на первый планъ.-Стѣна отдѣляетъ одного человѣка отъ другого, стѣна отдѣляетъ всѣхъ людей отъ истины, отъ другого міра, котораго, впрочемъ, и вовсе нѣтъ, стѣна стоитъ передъ каждымъ человѣкомъ даже въ его собственной mhchhJ когда онъ пробуетъ довѣриться ея силѣ и опереться на строгіе выводы разума. Всюду стѣны, всюду отгороженность отъ истины. Какое мученіе быть человѣкомъ и искать правды,: восклицаетъ Андреевъ вмѣстѣ съ однимъ изъ своихъ героевъ.

Иллюстрируя въ своихъ художественныхъ произведеніяхъ разочарованіе во всѣхъ устояхъ жизни, Андреевъ не стѣсняется съ дѣйствительностью. Въ этомъ отношеніи онъ вовсе не реалистъ.

Онъ пользуется любыми фактами; онъ измѣняетъ ихъ, перетасовываетъ по. своему, прибавляетъ къ нимъ, что ему требуется по заданію, или убавляетъ. Онъ готовъ пользоваться самыми фантастическими и ни съ чѣмъ не сообразными комбинаціями, только бы оправдалась поставленная имъ для даннаго произведенія пессимистическая теза. Теза, заданіе на первомъ листѣ; факты приложатся. Ими можно жонглировать по желанію. А если они не втискиваются въ поставленныя рамки, то ихъ можно и вовсе отбросить, какъ ненужный соръ. Талантъ Андреева проявляется именно въ необыкновенномъ искусствѣ придать явно выдуманному, несуществующему видъ почти полнаго правдоподобія и естественности. По душѣ, по своей психологіи Андреевъ не реалистъ, а фантастъ-романтикъ, по техническимъ пріемамъ импрессіонистъ, но въ то же время магъ и чародѣй реалистической экспрессіи. Въ этомъ сочетаніи реализма и вымысла, символизма и фантастики, экспрессіи образовъ и убѣдительности чисто адвокатскаго краснорѣчія Андреевъ большой искусникъ, и талантъ его проявляется уже въ каждомъ изъ первыхъ его произведеній.

Въ маленькомъ городкѣ собираются четыре пріятеля, чтобы играть въ винтъ. Они загородились отъ жизни, и ихъ собственный жизненный интересъ весь въ томъ, чтобы разыграть большой шлемъ. Объ этомъ мечтаетъ каждый изъ партнеровъ, и въ особенности Масленниковъ. И такъ играютъ они каждый вечеръ зимой и лѣтомъ, весною и осенью, и вдругъ во время игры внезапно умираетъ одинъ изъ партнеровъ Николай Дмитріевичъ, какъ разъ въ ту минуту, когда у него на рукахъ большой шлемъ. Общій переполохъ. Никто не знаетъ, гдѣ покойникъ жилъ, ищутъ его адресъ... Вся эта деталь внесена въ разсказъ только для того, чтобы ярче подчеркнуть отчужденность людей другъ отъ друга. Даже четыре пріятеля, проводящіе вмѣстѣ за винтомъ многіе годы, настолько равнодушны другъ къ другу, что не полюбопытствовали узнать, гдѣ живетъ одинъ изъ ихъ постоянныхъ партнеровъ. Не знаютъ, есть у него жена или нѣтъ; удивились, что у этого партнера былъ взрослый сынъ. Подробность невѣроятная. Трудно представить себѣ, чтобы въ маленькомъ городкѣ, гдѣ всѣ другъ друга знаютъ, надоѣли другъ другу до тошноты, до отчаянія, чтобы въ такомъ маленькомъ городкѣ всѣ и каждый не знали квартиры или дома знакомаго, съ которымъ постоянно играютъ въ винтъ. Это прямо невѣроятно. Но Андрееву нужна такая подробность, и онъ такъ ловко втискиваетъ ее въ свой разсказъ, какъ опытный ювелиръ вставляетъ въ брилліантовую брошку нѣсколько поддѣльныхъ алмазовъ. Тутъ тонъ разсказа настолько правдивъ, отдѣльныя подробности такъ реалистичны, что среди нихъ исчезаютъ выдуманные или искаженные факты, успѣвъ произвести желанное для автора впечатлѣніе раньше, чѣмъ читатель обратитъ вниманіе на поддѣлку или прямо обманъ.

Разсказъ "Большой шлемъ" въ этомъ отношеніи очень типиченъ. Онъ производитъ сильное впечатлѣніе. Краски, вѣдь, взяты изъ жизни. Мы словно видимъ партнеровъ, для которыхъ не существуетъ ни искусства, ни политики, ни общихъ интересовъ, кромѣ одного -- интереса къ большому шлему. Русская жизнь создала подобныхъ людей. Раздѣливъ общество на "отдѣльныхъ посѣтителей", парализовавъ всякую самодѣятельность и общительность въ русскомъ человѣкѣ, она насильственно вдвинула его въ рамки карточныхъ интересовъ. Намъ кажется вполнѣ естественнымъ и тотъ партнеръ, который еще у не застывшаго трупа спѣшитъ украдкою посмотрѣть карты покойнаго, чтобы убѣдиться, точно ли ему выпало на руки великое счастье -- большой шлемъ. Все это, однако, Андреевъ дѣлаетъ для другой -- главной -- цѣли разсказа.

Когда партнеръ убѣждается, что игра была правильная, его охватываетъ, щемящая тоска при мысли, что покойный никогда не узнаетъ правды. Раньше, чѣмъ узнать истину, гибнетъ человѣкъ: смерть обрываетъ нить жизни.

Никогда не узнать человѣку истины. Никогда! Смыслъ этого слова до того чудовищенъ и горекъ, что Яковъ Ивановичъ упалъ въ кресло и горько заплакалъ.

Никогда не узнаетъ истины! Какая-нибудь загородка непремѣнно и всегда отдѣляетъ человѣка отъ истины.

-- Никогда! Вотъ зловѣщее слово, которое, какъ карканье ворона у Эгдара По, пронесется зловѣщимъ крикомъ надъ всѣми произведеніями Андреева вплоть до его "Анатемы".

Влюбленный молодой человѣкъ не дождался на свиданіи той, которую онъ любитъ. Молодая дѣвушка предпочла уйти къ знакомымъ на маскарадъ. Влюбленный юноша проникаетъ вслѣдъ за ней въ чужой домъ. Онъ досталъ для себя китайскій костюмъ и маску, идіотически глупую маску, выражающую полное спокойствіе -- тупоумно-довольное спокойствіе. Вотъ молодой человѣкъ подошелъ къ дѣвушкѣ. Она узнала его. Прислушивается къ его горячимъ рѣчамъ. Молодое чувство льется свободно и легко. Подъ маской не такъ неловко говорить. Горячая волна любви готова захватить и дѣвушку. Она начинаетъ испытывать волненіе. Вотъ-вотъ стѣнка, отдѣляющая одного человѣка отъ. другого, падетъ и два сердца сольются въ порывѣ искренняго чувства. Но въ эту минуту дѣвушка повернула голову къ своему собесѣднику, и все обаяніе; рѣчей погибло. Передъ ней торчала идіотически нелѣпая, самодовольная рожа, маска, и сквозь эту маску не было силы пробиться наружу большому и искреннему чувству. И никогда больше не удастся имъ полюбить другъ друга,-- никогда!! Молодые люди разстаются навсегда,-- другъ другу чуждые,-- другъ другомъ непонятые. Въ послѣднюю минуту всегда между людьми возникаетъ стѣна и отгораживаетъ ихъ другъ отъ друга. Всѣ люди ходятъ точно въ футлярѣ, точно капсюлированные въ своей собственной сущности.

Никогда не узнаетъ истины и о. Игнатій. Что-то "страшно безсмысленное" и не понятное произошло и въ семьѣ о. Игнатія. Изъ Петербурга вернулась къ нему его дочь. Тамъ, въ этомъ холодномъ и жесткомъ городѣ, съ молодой дѣвушкой случилось что-то трагическое. Что именно,-- мы не знаемъ. Видно, однако, что дѣвушку постигло какое-то огромное несчастье, тяжелымъ камнемъ свалилось на ея молоденькія плечи и придавило ее. (Мало-ли ужасныхъ исторій случается въ этомъ сѣромъ городѣ, вмѣсто неба, покрытомъ солдатскою шинелью. Мало-ли ужасовъ узнаётъ въ немъ наша молодежь. Кто знаетъ, можетъ быть, у дочери о. Игнатія товаркою была сжегшая себя Вѣтрова. Быть можетъ съ ней самой случилось что-нибудь подобное горю Вѣтровой. Говорить о своемъ горѣ молодая дѣвушка и не можетъ, и не въ силахъ, и не хочетъ. Недаромъ родители умоляли ее не ѣхать туда,-- она не послушалась.Не безъ борьбы вырвалась она на вольный свѣтъ, и вотъ теперь съ подбитыми крыльями и разбитой душой вернулась она подъ родительскую крышу, но не хочетъ признаться въ своемъ пораженіи.: Тщетно умоляетъ свою дочь о. Игнатій сказать ему, что съ ней случилось,-- молчаніемъ отвѣчаетъ она на всѣ просьбы и только еще сильнѣе сжимаетъ свои крѣпко замкнутыя губы. И, улучивъ удобную минуту, она кидается подъ..поѣздъ.

И къ свѣжей еще могилѣ приходитъ каждый день о. Игнатій и взываетъ къ ней, чтобы она раскрыла ему всю правду. Но правда навсегда сокрыта вмѣстѣ съ ушедшей изъ міра жизнью, и холоднымъ, безутѣшнымъ молчаніемъ отвѣчаетъ могила на всѣ заклинанія отца. И молчаніе душитъ его, ледяными волнами перекатывается черезъ его голову и шевелитъ волосы, разбивается о его грудь, стонущую подъ ударами. Какое безуміе быть человѣкомъ и искать правды) Холоднымъ презрительнымъ молчаніемъ отвѣчаетъ и темная даль ("Въ темную даль") на пытливо устремленные къ ней взоры почтенной буржуазной семьи, изъ среды которой исчезъ безслѣдно, улучивъ минуту вечерней мглы, юноша, исполненный пылкихъ и гордыхъ надеждъ. Тщетно умоляла его вся семья остаться дома, не идти на безвѣстный подвигъ, въ темную даль. Мольбы поколебали юношу только на мгновеніе, онъ ушелъ, и теперь никогда не узнаетъ семья, куда ушелъ онъ, и что сталось съ нимъ. Темная даль поглотила его навсегда!

Никогда не узнаетъ правды и герой разсказа "Ложь".

Съ большой искренностью передаетъ Андреевъ муки ревниваго человѣка, безумно любящаго легкомысленную женщину. Онъ умоляетъ ее сказать правду. Вѣритъ и сомнѣвается. Вновь спрашиваетъ и вновь не вѣритъ. И вотъ въ припадкѣ ревниваго безумія онъ убиваетъ ее и только тогда съ ужасомъ постигаетъ, что теперь, когда онъ ее убилъ, никогда уже не узнать ему истины! Никогда!

II.

Мало-по-малу, все разростаясь и развиваясь въ своемъ содержаніи, эта основная идея о невозможности узнать истину получаетъ свое символическое выраженіе въ грандіозномъ, хотя и фантастическомъ образѣ Стѣны, около которой собрались прокаженные. (Прокаженные -- это мы, это все человѣчество. Мы стоимъ у огромной стѣны, которая уходитъ безпредѣльно вдаль влѣво и вправо, и вверхъ уходитъ она, разрѣзая самое небо пополамъ. Холодная, неподвижная, сѣро-желтая стѣна. О нее бьются прокаженные, желая пробиться по ту ея сторону. И временами кажется, что стѣна подается, что, вотъ всеобщими усиліями пробита будетъ стѣна, отдѣляющая насъ отъ того, что находится тамъ, по ту сторону заграждаемаго пути. Но это только миражъ. Стѣна не поддается нашимъ усиліямъ. Холодная, неподвижно-презрительная остается она на. прежнемъ мѣстѣ. И въ припадкѣ отчаянія и надежды одинъ изъ прокаженныхъ предлагаетъ другимъ устлать стѣну трупами, чтобы хотя по трупамъ кто-нибудь послѣдній взобрался наверхъ стѣны и узналъ, что скрывается за ней. Но стѣна неподвижна. И вновь кидаются на нее прокаженные, обагряя ее своею кровью, забрызгивая ее своимъ мозгомъ. Стѣна не поддается. Она поглотила уже столько жизней. И прокаженные взываютъ къ ней:

-- Жестокая, отдай мнѣ мое дитя!

-- Отдай мнѣ моего сына!

-- Отдай мнѣ моего брата!

-- Убійца, отдай мнѣ самого себя.

А стѣна молчала... равнодушно и тупо, и тогда женщина гнѣвно потрясла тощими желтыми руками и бросила неумолимой:

-- Такъ будь же проклята ты, убившая мое дитя!

Красивый суровый старецъ повторилъ:

-- Будь проклята!

И звенящимъ тысячеголосымъ стономъ повторила земля:

-- Будь проклята! проклята! проклята!

Стѣна молчала и "сумраченъ и грознопокоенъ былъ взглядъ ея безформенныхъ очей". Молчала, какъ рокъ въ жизни человѣка, какъ невѣдомое, къ которому устремляетъ свои ищущіе истины взоры все человѣчество.

А между тѣмъ возлѣ стѣны жизнь не прекращалась. Гнусавые, подлые, грязные прокаженные танцуютъ около нея, женятся, веселятся... И только одинъ изъ наиболѣе проницательныхъ высказываетъ предположеніе, что тамъ, за стѣной, "ничего нѣтъ"...

Мрачный образъ, созданный Андреевымъ, производитъ сильное и подавляющее впечатлѣніе. Мы живо помнимъ тѣ толки и разговоры, которые вызвалъ этотъ разсказъ, и остроумныя попытки раскрыть, созданный Андреевымъ, символъ. Хотѣли видѣть въ "Стѣнѣ" политическіе намеки. Стѣна это де препятствія, о которыя тщетно разбиваются усилія русскаго народа въ его стремленіи къ свободѣ. Такое объясненіе, однако, слишкомъ натянуто и узко. Во-первыхъ, почему въ такомъ случаѣ русскій народъ -- прокаженный? А во-вторыхъ, политическіе намеки не въ тонѣ общаго направленія Андреевской мысли. Политическія настроенія пришли къ Андрееву гораздо позже только въ разгаръ революціи, и то до значительной степени были навязаны извнѣ, не находя живыхъ отзвуковъ въ душѣ писателя. Ю. Александровъ въ своей книгѣ "послѣ Чехова" считаетъ "Стѣну" символомъ самой жизни. Намъ кажется, что должно обратить вниманіе на сходство стѣны съ рокомъ въ "Жизни человѣка". Правдоподобнѣе дать психологическо-философское объясненіе созданнаго Андреевымъ образца. Это объясненіе -- въ предѣлахъ доступной русскому обществу "метафизики". Стѣна это сама жизнь -- міръ чувственныхъ представленій, міръ феноменовъ, сквозь который не въ силахъ проникнуть наше сознаніе, чтобы постигнуть сущность явленій -- нуменальное. Мы знаемъ, что звукъ есть рядъ особыхъ волнъ воздуха, ударяющихся о нашу барабанную перепонку и колеблющихъ ее. Мы знаемъ, что число колебаній всегда точно, опредѣленно. Но почему рядъ колебаній непонятной для насъ въ своемъ существѣ матеріи мы воспринимаемъ какъ міръ звуковой гармоніи? Этого мы объяснить себѣ не можемъ! Мы убѣждаемся только въ одномъ, что живемъ въ мірѣ иллюзій, кажущагося,-- что "вещи въ себѣ" какія-то иныя. Наши органы чувствъ даютъ намъ о нихъ ложныя свѣдѣнія. Но когда наше сознаніе, подозрѣвающее истину, хочетъ освободиться отъ рабства и зависимости отъ чувствъ, и убиваетъ всѣ пять чувствъ, чтобы пробить стѣну, отдѣляющую насъ отъ истинно сущаго, для насъ наступаетъ нирвана или смерть. Сознаніе перестаетъ работать, или во всякомъ случаѣ работа его уже не проявляется въ замѣтныхъ для насъ и постигаемыхъ формахъ. Наше сознаніе напоминаетъ китайскаго богдыхана, который вѣчно сидитъ въ своемъ дворцѣ и о томъ, что дѣлается въ его небесной имперіи, узнаетъ только изъ донесеній лживыхъ мандариновъ. Всѣ они разсказываютъ о ней разное, и что въ ихъ разговорахъ правды, а сколько лжи, никогда не узнать бѣдному богдыхану...

И какъ узнать человѣку о постороннемъ, внѣ его находящемся, когда онъ самъ въ себѣ самомъ не можетъ разобраться. Когда стѣны, какъ перегородки, отдѣляютъ одно помѣщеніе души отъ другого, когда наша душа точно большой домъ; мы живемъ въ одной комнатѣ, и не знаемъ, что дѣлается въ другихъ комнатахъ.(Мы ничего не знаемъ о самихъ себѣ. Мы не, можемъ выяснить достовѣрность нашихъ сужденій, нашей мысли. Къ этому выводу пришелъ Керженцовъ,-- герой одного изъ самыхъ вдумчивыхъ и самыхъ характерныхъ разсказовъ Андреева -- "Мысль" (Апр. 1902 г.).

III. Трагедія человѣческой мысли

Разсказъ "Мысль".-- Одинокій сверхъ-человѣкъ Керженцовъ.-- Его міровоззрѣніе.-- Месть Керженцова.-- Вопросъ о безуміи Керженцова.-- Не крахъ мысли, а крахъ одинокаго.

Разсказъ "Мысль" -- первое крупное по основной идеѣ произведеніе Андреева, хотя и небольшое по объему. Съ послѣдовательностью безжалостнаго пессимиста-аналитика Андреевъ подвергаетъ здѣсь разрушающему сомнѣнію достовѣрность человѣческой мысли -- основы жизни; Грозная раба человѣка, грозная сила, сокровище его... самое удивительное, самое непостижимое -- это человѣческая мысль. Въ ней божественность, въ ней залогъ безсмертія и могучая сила, не знающая преградъ. Простая мысль чернорабочаго -- уже величайшее чудо и глубочайшая тайна. И на это "чудо" Андреевъ совершилъ искусное нападеніе. Его герой, д-ръ Керженцовъ, все отвергшій, кромѣ мысли, убѣждается, что и это единственное вѣрное основаніе его жизни шатко и ненадежно. Никого въ мірѣ, говоритъ онъ, не любилъ я, кромѣ себя, а въ себѣ я любилъ не это грустное тѣло, которое любятъ и пошляки,-- я любилъ свою человѣческую мысль, свою свободу, я ничего не зналъ и не знаю выше своей мысли, я боготворилъ ее... восклицаетъ Керженцовъ {Впрочемъ, патетическіе возгласы Керженцова о беззавѣтной любви къ мысли нужно принимать съ большими ограниченіями. Изъ повѣсти Андреева мы узнаемъ дальше, что Керженцовъ любилъ и холилъ свое тѣло, цѣнилъ вкусный обѣдъ и хорошее вино, былъ сибаритомъ.}. Мысль измѣнила Керженцову подло, коварно, какъ измѣняютъ женщины и холопы. Подлая, лживая, служащая всякому, годная лишь на то, чтобы подобно холопу чистить сапоги, а не быть человѣческимъ богомъ -- мысль не можетъ быть тѣмъ основаніемъ, на которомъ человѣкъ хотѣлъ бы построить свое благополучіе и главное -- свою свободу и независимость. Для того, чтобы доказать эту мысль, Андреевъ ставитъ своего героя въ исключительныя условія, очень характерныя однако и для героевъ многихъ послѣдующихъ его разсказовъ. Прежде всего Керженцовъ -- крайне одинокій человѣкъ,-- холодный,-- натура замкнутая и эготическая. Въ изображеніи Керженцова и его психологіи замѣтно вліяніе идей Ницше, сочиненія котораго какъ разъ появились на русскомъ языкѣ въ концѣ XIX вѣка. Оставляя въ сторонѣ нѣкоторыя странности Керженцова, которыя могли быть пріобрѣтены и наслѣдственно, и потому не такъ ужъ интересны, отмѣтимъ только, что съ раннихъ лѣтъ Керженцовъ обнаруживалъ въ своемъ стремленіи къ свободѣ и независимости антисоціальные и аморальные инстинкты. Съ товарищами онъ не дружилъ. Часто прикидывался пріятелемъ ихъ и, воспользовавшись дружескимъ довѣріемъ товарища, гордо отбрасывалъ его отъ себя, радуясь своей независимости. Чтобы воспитать въ себѣ презрѣніе къ морали и тѣмъ "утвердить" свою свободу, Керженцовъ, будучи студентомъ пятаго семестра, укралъ изъ товарищеской кассы 15 рублей, зная, что его не заподозрятъ въ хищеніи, и эти деньги съ торжествомъ пропита въ ресторанѣ, несмотря на то, что онѣ предназначались голодному товарищу.; Обѣдая въ роскошномъ ресторанѣ, Керженцовъ lie испытывалъ ни малѣйшихъ угрызеній совѣсти. Напротивъ ему было очень весело, онъ былъ гордъ тѣмъ, что совершенно свободенъ отъ "будничной" морали. Въ другомъ случаѣ, чтобы попрать, какъ думалось ему, всѣ божескіе и человѣческіе законы, Керженцовъ, еще юношей, отправился ночью къ любовницѣ отца, горничной, въ тотъ моментъ, когда на столѣ въ сосѣдней комнатѣ лежало тѣло его отца. Отца своего Керженцовъ презираетъ, называя его жалкимъ картоннымъ паяцомъ, пьяницей, воромъ и трусомъ, хотя это былъ извѣстный адвокатъ и то, что называется порядочный человѣкъ. Единственный человѣкъ, котораго Керженцовъ уважалъ -- это былъ онъ самъ. Себя лелѣялъ и берегъ онъ для жизни, которую очень любилъ; любилъ глядѣть, когда въ тонкомъ стаканѣ играетъ золотистое вино, протянуться въ чистой постели, дышать чистымъ весеннимъ воздухомъ, читать интересныя и длинныя книги. Онъ любилъ себя, силу своихъ мускуловъ (хотя въ другомъ мѣстѣ онъ и отвергаетъ тѣло, которое, молъ, любятъ и пошляки),-- въ особенности любилъ онъ силу своей ясной и точной мысли. Ему доставляло величайшее наслажденіе сознавать, что онъ одинокъ, и ни одинъ любопытный взглядъ не проникъ въ глубину его души съ ея темными провалами и безднами, на краю которыхъ кружится голова. Для "великаго" въ своемъ одиночествѣ россійскаго ницшеанца -- все позволено. Есть преступленія только противъ самого себя. И судьямъ своимъ Керженцовъ открыто заявляетъ, что для него нѣтъ закона, нѣтъ недозволеннаго. Все можно. "Вы можете себѣ представить міръ, въ которомъ нѣтъ законовъ притяженія, въ которомъ нѣтъ верха, нѣтъ низа, въ которомъ все повинуется только прихоти и случаю. Я, докторъ Керженцовъ,-- этотъ новый міръ"..

II.

И водъ все позволяющій себѣ Керженцовъ задумываетъ отомстить женщинѣ, отказавшей ему въ любви, и хладнокровно готовитъ планъ убійства ея мужа,-- своего пріятеля. Такъ какъ единственное преступленіе, которое Керженцовъ признаетъ -- это преступленіе противъ самого себя, то онъ хочетъ совершить преступленіе вполнѣ безнаказанно и съ этой цѣлью остроумно и чрезвычайно обдуманно симулируетъ сумасшествіе. Все какъ нельзя лучше устраивается. Д-ръ Керженцовъ всѣмъ внушилъ мысль, что онъ сумасшедшій. Послѣ убійства пріятеля его отправляютъ на испытаніе въ психіатрическую больницу, и вотъ тутъ происходитъ "нѣчто- страшное", въ сравненіи съ чѣмъ каторга -- ничто. Керженцову заползаетъ въ голову ужасная мысль,-- не сумашедшій ли онъ на самомъ дѣлѣ. Возникаетъ ужасный вопросъ: притворялся-ли онъ сумасшедшимъ, чтобы убить, или убилъ, потому что былъ сумасшедшимъ и только считалъ себя здоровымъ, какъ всѣ сумасшедшіе.

Кто отвѣтитъ на это ужасное сомнѣніе? Умъ,-- ясный и точный, приводитъ ему одинаково сильные доводы и за, и противъ. Гдѣ же правда, на что опереться, кому вѣрить? Умъ тоже измѣнилъ человѣку, давая ему двойственные отвѣты. И, обращаясь къ экспертамъ, Керженцовъ говоритъ имъ: "развѣ въ вашихъ лысыхъ головахъ" работаетъ не та же мысль, вѣчно-лгущая, измѣнчивая, призрачная, какъ у меня? И чѣмъ моя хуже вашей? Вы станете доказывать, что я сумасшедшій, я докажу вамъ, что я здоровъ. Вы станете доказывать, что я здоровъ,-- я докажу вамъ, что я сумасшедшій. Вы станете доказывать, что нельзя красть, убивать, обманывать, потому что это безнравственность и преступленіе, а я вамъ докажу, что можно убивать и грабить, и что это очень нравственно. И вы будете мыслить и говорить, и всѣ мы будемъ правы, и никто изъ насъ не будетъ правъ". И нѣтъ судьи, который разрѣшилъ бы этотъ споръ и укрѣпилъ въ Керженцовѣ вѣру въ неизмѣнную силу мысли. Поколебалось великое основаніе жизни, и Керженцовъ летитъ въ бездну, и нѣтъ ему ни откуда спасенія. Гордый нѣкогда въ своемъ одиночествѣ, теперь Керженцовъ -- жалкій, растерянный Человѣкъ, ищущій помощи, но одинокій въ своихъ страданіяхъ.

Кто сильный протянетъ ему руку помощи? Никто. Никто! Гдѣ найдетъ онъ то вѣчное, къ чему могъ бы прилѣпиться своимъ жалкимъ, безсильнымъ, одинокимъ "я". Нигдѣ. И невольно у Керженцова выплываютъ изъ памяти впечатлѣнія дѣтства; передъ несчастнымъ "сверхъ-человѣкомъ" вырисовывается свѣтлая полянка, залитая солнцемъ, и на ней милая дѣвочка, маленькая, безпомощная, глупенькая. Она испугалась такой же маленькой, какъ и она, такой же глупенькой и добродушной собачки, и вся -- трепетъ и волненіе -- прячется между колѣнъ своей старухи-няни. Керженцову не у кого укрыться отъ того дѣйствительно страшнаго, что разверзло передъ нимъ свои бездны. Кругомъ его зіяющая пустота,-- ужасное, зловѣщее одиночество! Нѣтъ няни-религіи.

Керженцовъ умоляетъ судей спасти его вѣру въ силу мысли. Они должны признать его здоровымъ, а если нѣтъ, и если мысль,-- единственное цѣнное основаніе свободы и независимости одинокаго человѣка,-- то же призракъ, то же иллюзія,-- то міръ не стоитъ того, чтобы существовать.

И Керженцовъ готовъ тогда придумать самое сильное взрывчатое вещество, чтобы "взорвать на воздухъ проклятую землю, у которой такъ много боговъ, но нѣтъ единаго, вѣчнаго Бога". (Зародышъ идеи, положенной въ основаніе драмы -- "Савва").

По разсказу Андреева, сами эксперты-психіатры высказались поровну относительно вопроса о состояніи умственнаго здоровья Керженцова. Говорятъ, что въ московскомъ психіатрическомъ обществѣ вопросъ о психическомъ состояніи умственныхъ способностей Керженцова тоже подвергался обсужденію, и тоже голоса присутствующихъ психіатровъ раздѣлились поровну.

III.

Вопросъ о безуміи Керженцова съ психіатрической точки зрѣнія остался нерѣшеннымъ, но для литературныхъ цѣлей, поставленныхъ авторомъ, это только отчасти важно. Самое важное -- отмѣтить тѣ двѣ глубоко-пессимистическія идеи, которыя ставитъ" себѣ авторъ, и пытается разрѣшить для себя и для насъ,-- нельзя сказать, чтобы особенно умѣло и убѣдительно. Керженцевъ и своими рѣчами, и своимъ поведеніемъ слишкомъ походитъ на больного. Какой же тутъ крахъ мысли, если умственныя способности человѣка подъ сомнѣніемъ? Трагическаго въ поставленной проблемѣ мысли Андреевъ не схватилъ. Если Керженцовъ дѣйствительно свихнулся съ ума, то, ничего нѣтъ трагическаго въ томъ, что онъ пересталъ вѣрить своей мысли. Если онъ здоровъ, то условія одинокой и замкнутой жизни, внѣ всякихъ соціальныхъ связей опять-таки ставятъ мысль въ такое неблагопріятное положеніе, при которомъ сила и ясность ея не могли не пострадать. Керженцовъ отвергъ всѣ критеріи мысли. Онъ не признаетъ науки, не признаетъ психіатріи, не вѣритъ экспертамъ, которыхъ заранѣе считаетъ колпаками, и приходитъ въ,ужасъ, что его умъ, работающій въ пустотѣ, совершенно механически выполняетъ логическую работу, формулы которой могутъ быть одинаково снабжены и знакомъ плюсъ, И знакомъ минусъ. Ко всему въ добавокъ, рѣчь идетъ и не объ какой-нибудь великой истинѣ, разрѣшенія которой тщетно добивается Керженцовъ, какъ и все человѣчество, а объ очень, простомъ конкретномъ случаѣ -- болѣзни человѣка, которая требуетъ изученія, наблюденій, фактовъ, а не одной лишь голой логики для своего разрѣшенія.

Но кромѣ того, въ приведенной исторіи съ Керженцовымъ, вполнѣ очевидно, что "крахъ" мысли произошелъ отъ полнаго одиночества Керженцова. (Мысль -- продуктъ коллективнаго творчества человѣчества, а не одного человѣка. Если бы мысль была явленіемъ только индивидуальнымъ, то дважды два не было бы для каждаго четыре, а для всѣхъ разное.) Разорвавъ всѣ связи съ цѣлымъ, Керженцовъ добровольно лишилъ себя и всѣхъ критеріевъ мысли и всѣхъ путей къ ея утвержденію.

Даже если бы психіатры ошиблись, то все же никакого банкротства мысли не послѣдовало бы. Значитъ -- ошиблись, и ничего больше. Вотъ если бы Андреевъ представилъ безсиліе мысли въ поискахъ природы вещей, сущности явленій -- онъ бы стоялъ на почвѣ того, трагизма, который гнететъ человѣчество исконно и который не разъ уже находилъ свое выраженіе въ міровой литературѣ, начиная отъ древнихъ грековъ и кончая хотя бы "Фаустомъ" Гете и "Слѣпыми" Метерлинка.

Немощь нашей мысли, трагизмъ вѣчнаго невѣдѣнія, окутывающаго насъ густымъ туманомъ, сильнѣе и глубже представлены Метерлинкомъ. Несчастное человѣчество, сидящее на отмели временъ, какъ слѣпые на островѣ, со всѣхъ сторонъ окруженномъ страшнымъ океаномъ,-- таинственнымъ и невиданнымъ,-- представлено Метерлинкомъ съ потрясающимъ драматизмомъ. Вѣра угасла -- единый спутникъ человѣчества во тьмѣ, а знанія нѣтъ. Мы -- слѣпы! Этого настоящаго трагизма вѣчнаго невѣдѣнія въ своей "Мысли" Андреевъ не далъ. Его мы скорѣе находимъ въ разсказѣ "Стѣна", о которомъ говорили раньше. Гораздо сильнѣе оттѣнена другая, второстепенная для Андреева идея, которой авторъ можетъ быть и не сочувствовалъ -- но которая помимо его воли выступила на первый планъ -- это трагизмъ одиночества, ужасъ и безуміе отчужденности человѣка, сведшаго всю свою сложную жизнь къ одному процессу мышленія -- внѣ людей, внѣ морали, общественныхъ связей, внѣ времени и пространства.

Не крахъ мысли рисуетъ намъ "Мысль", а крахъ эготизма, банкротство "я", разорвавшаго всѣ связи съ цѣлымъ.

IV. Религіозная проблема

Тяжелый рокъ въ жизни Василія Ѳивейскаго.-- Его несчастья.-- Одиночество о. Василія.-- Замкнутость.-- Отчужденность отъ прихода.-- Отношеніе къ семьѣ.-- Вѣра въ Бога.-- Отношеніе къ людскому горю.-- Жажда чуда.-- Отношеніе прихода къ о. Василію.-- Иванъ Порфирьевичъ.-- О. Василій -- явленіе исключительное среди священниковъ.-- Языкъ повѣсти.-- Почему не удалось чудо.-- Крахъ одиночества, а не религіи.

Уже въ "Мысли" Андреевымъ намѣчены три слѣдующихъ его произведенія: "Василій Ѳивейскій", "Елеазаръ" и "Савва".

Въ прямой связи съ "Мыслью" находится повѣсть: "Жизнь Василія Ѳивейскаго", ставящая проблему религіозной истины и разрѣшающая ее въ томъ же отрицательномъ направленіи, какъ и проблему мысли.

На этой идеѣ запнулся Керженцовъ. Когда въ припадкѣ безумія онъ пробовалъ въ больницѣ удавиться на полотенцѣ, къ нему подошла сидѣлка, ухаживающая за больными,-- Маша, тихая, безотвѣтная, даже неграмотная женщина,-- подошла и схвативши за руки сказала:

-- Не надо, голубчикъ!

Только два слова: "не надо". Но въ нихъ заключалась какая-то удивительная сила, повліявшая на умнаго и независимаго Керженцова. Онъ подчинился этой силѣ. И понялъ, что она кроется въ неизвѣстной и недоступной ему, Керженцову, глубинѣ Машиной души. Она что-то знаетъ... Но для Керженцова это знаніе уже не существовало. Для него это только темная коморка нехитраго дома Маши; у Керженцова эта комната давно пуста. Тотъ, кто тамъ жилъ, умеръ и не воскреснетъ вновь. Для Керженцова лично Богъ умеръ. Но какъ проблема жизни -- проблема религіознаго сознанія Богъ еще живъ. Андреевъ подходитъ со своимъ пессимистическимъ динамитомъ и къ этому устою человѣчества.

Герой его повѣсти -- человѣкъ вѣрующій, священникъ о. Василій. Но это странный человѣкъ и странный священникъ,-- о. Василій.

Какой-то не похожій на другихъ, тоже, какъ Керженцовъ, замкнутый въ себѣ, одинокій, чуждый людямъ, равнодушный къ нимъ,-- своеобразный типъ индивидуалиста. Человѣкъ, по общему впечатлѣнію,-- непріятный, несимпатичный, отъ котораго всегда сторонились прихожане.

И самая жизнь о. Василія какая-то странная, необыкновенная.

Надъ всей жизнью Василія Ѳивейскаго тяготѣлъ суровый и загадочный, рокъ. Точно проклятый невѣдомымъ проклятьемъ, онъ съ юности несъ тяжелое бремя печали, болѣзней и горя, и никогда не заживали на сердцѣ его кровоточащія раны.

Только-что сложилась было его тихая, скромная семейная жизнь, какъ вдругъ -- страшное несчастье: любимый сынъ утонулъ, купаясь въ рѣкѣ. Жена въ безумномъ горѣ начинаетъ пить. Самъ о. Василій потрясенъ нежданнымъ и несправедливымъ ударомъ. Какая-то мрачная мысль закрадывается въ его голову. Онъ никому не высказалъ своихъ мыслей и, успокоивъ жену, послѣ перваго ея припадка пьянства, вышелъ въ поле и поднявъ свои маленькіе глаза къ верху, произнесъ отчетливыя слова:

-- Я -- вѣрю.

И, точно кому-то возражая, кого-то страстно убѣждая и предостерегая, онъ снова повторилъ:

-- Я -- вѣрю.

Между тѣмъ въ припадкѣ пьяной страсти и жажды материнства попадья стала требовать отъ мужа исполненія супружескихъ обязанностей и зачала ребенка.

Счастье, казалось, вновь улыбается семьѣ о. Василія; попадья перестала пить; гордая своей беременностью, она радостно ждала ребенка, съ достоинствомъ держала себя передъ прихожанами. Но зачатый въ пьяномъ видѣ ребенокъ,-- сынъ, оказался полнымъ идіотомъ, полузвѣремъ.

О. Василій жилъ одиноко со своимъ страшнымъ горемъ, со своими тяжелыми мыслями и сомнѣніями. Только одинъ разъ жена его съ той ясновидящей чуткостью, которая свойственна любящимъ, угадала причину вѣчнаго молчанія о. Василія и его холодной сдержанности. "Ты въ Бога не вѣришь, вотъ что"... сказала какъ-то вдругъ пьяная попадья своему мужу. Но онъ рѣзко оборвалъ ее и наставительно отвѣтилъ: "Это неправда. Думай, что говоришь. Я вѣрю въ Бога".

Но странныя мысли шевелились въ напряженно работавшемъ мозгу деревенскаго священника, толпились надъ его головой, укрыли его отъ людей туманомъ отчужденности. Такъ непостижимо чуждъ онъ былъ всему, какъ если бы онъ не былъ человѣкомъ, а только движущейся его оболочкой. Глубокая дума была начертана во всѣхъ его движеніяхъ. Была она въ его тяжелой поступи, въ медлительности запинающейся рѣчи, когда между двумя сказанными словами зіяли черные провалы притаившейся далекой мысли. И холоденъ онъ былъ съ окружающими и безконечно одинокъ. Однажды о. Василій заговорилъ со своей полузаброшенной и нелюбимой дочерью Настей.

-- Подойди и поцѣлуй меня.

-- Не хочу.

-- Ты меня не любишь?

-- Нѣтъ, я никого не люблю.

-- Какъ и я!

И ноздри попа раздулись отъ сдержаннаго смѣха.

Подчеркиваемъ это удивительное признаніе священника Ѳивейскаго. Онъ вѣритъ въ Бога, а не въ любовь, и людей онъ не любитъ.

Всѣ свои несчастья, а они не прекращались, о. Василій переносилъ сурово, но спокойно. И только однажды онъ передъ женой прорвался "огромный и страшный въ своемъ отчаяніи" и громко, такъ громко, какъ будто въ каждомъ звукѣ его словъ звенѣла металлическая слеза, воскликнулъ:-- бѣдная, бѣдная! Всѣ бѣдные. Всѣ плачутъ. И нѣтъ помощи! О-о-о!.. И вдругъ поднявъ кверху остановившійся взоръ закричалъ пронзительно и изступленно:

-- И ты терпишь это! Терпишь! такъ вотъ же... и высоко поднялъ сжатый кулакъ, но не докончилъ рѣчи: у ногъ его билась въ истерикѣ перепуганная попадья.

Подъ вліяніемъ отчаянія, подъ гнетомъ все новыхъ бѣдствій о. Василій сталъ явно мѣняться. "Небывалое творилось въ его умѣ". До сихъ поръ существовала крохотная земля, и на ней жилъ одинъ огромный о. Василій со своимъ огромнымъ горемъ и огромными сомнѣніями. Теперь же земля выросла, стала необъятною и вся заселилась людьми, подобными о. Василію".

Сердце, растерзанное горемъ, становится мягче и доступнѣе чужимъ страданіямъ. Среди массы страдающихъ о. Василій почувствовалъ себя, какъ одинокое дерево, вокругъ котораго внезапно выросъ безграничный и густой лѣсъ, и о. Василій отдался теплой волнѣ сочувствія и, казалось, исчезло и его одиночество. "Но вмѣстѣ съ нимъ сокрылось и солнце, и пустынныя, свѣтлыя дали, и плотнѣе сдѣлался мракъ ночи". {Курсивъ нашъ, какъ и во всѣхъ другихъ мѣстахъ, гдѣ мы цитируемъ Андреева.} Близость къ людскому горю не облегчила и не освободила о. Василія, а только еще сильнѣе прикрѣпила его къ непроницаемому мраку жизненной ночи.

И когда о. Василій исповѣдывалъ своихъ прихожанъ внимательно, безжалостно и даже безстыдно выпытывая у нихъ всю правду, онъ понималъ, что за тысячами маленькихъ, разрозненныхъ, враждебныхъ правдъ сквозили туманныя очертанія одной великой всеразрѣшающей правды. Всѣ чувствовали ее, и никто не умѣлъ назвать ее человѣческими словами эту огромную правду -- о Богѣ и о людяхъ, и о таинственныхъ судьбахъ человѣческой жизни.

О. Василій началъ чувствовать эту правду то какъ отчаяніе, то какъ безумный страхъ, то какъ жалость, гнѣвъ и надежду.

Мысль о человѣческомъ горѣ захватила о. Василія врасплохъ. Онъ никогда не думалъ объ этомъ. Онъ жилъ своими интересами, а когда открылось мірское горе, онъ стоялъ изумленный, смущенный безъ всякихъ практическихъ и жизненныхъ путей для борьбы со зломъ. И единственнымъ выходомъ являлось для него чудо.

И здѣсь съ о. Василіемъ творилось что-то небывалое. Новая жизнь входила въ старое тѣло, и умъ и сердце его плавились уже на огнѣ непознаваемой правды. Но по виду онъ оставался все тѣмъ же суровымъ, холоднымъ, недоступнымъ попомъ.

II.

Въ сущности о. Василій не переставалъ быть одинокимъ и со своими новыми настроеніями, овладѣвавшими постепенно его душой. На одно мгновеніе это сдѣлалось ясно даже пьяной попадьѣ; она поняла, что онъ одинокъ, не принадлежитъ ей "и никому, и ни она, и никто не можетъ этого измѣнить. " И если бы сошлись добрые и сильные люди со всего міра, обнимали бы его, говорили бы ему слова утѣшенія и ласки,-- онъ остался бы также одинокъ " (курсивъ нашъ).

Между тѣмъ надвигалось что-то огромное и невыразимо ужасное, какъ безпредѣльная пустота и безпредѣльное молчаніе. Дѣло было такъ. О. Василій рѣшилъ бросить духовное званіе и начать новую жизнь. Быстро проходитъ нѣсколько свѣтлыхъ мѣсяцевъ, озаренныхъ свѣтомъ прекрасной и неопредѣленной мечты. Новое ужасное несчастье -- пожаръ и смерть въ пламени рухнувшаго дома пьяной жены и дочери производитъ на о. Василія рѣшающее вліяніе. Онъ остается теперь одинъ одинешенекъ со своимъ идіотомъ-сыномъ. Столько несчастій на одну голову! Это не можетъ быть случайно. Тамъ, гдѣ раньше онъ видѣлъ только хаосъ и злую безсмыслицу, есть очевидно какая-то высшая воля, и ея рукой начертанъ вѣрный и прямой путь. Есть Богъ, и это Онъ обратилъ жизнь о. Василія въ пустыню для того, чтобы онъ оставилъ избитые и кривые пути жизни, по которымъ блуждали люди, и въ свободномъ и безбрежномъ просторѣ ея искалъ новаго и смѣлаго пути. Теперь для него ясно: на невѣдомый подвигъ и невѣдомую жертву избранъ онъ, Василій Ѳивейскій, святотатственно и безумно роптавшій на судьбу. И въ порывѣ восторга и безпредѣльной униженности, изгоняя изъ самой рѣчи слово "Я", онъ говоритъ:

-- Вѣрую!

-- Онъ далъ мнѣ видѣть жизнь и испытать страданіе и остріемъ моего горя проникнуть въ страданіе людей.

Богъ явитъ на немъ свое величіе, какъ нѣкогда явилъ его на многострадальномъ Іовѣ. Это укрѣпленіе въ вѣрѣ, какъ единственной опорѣ среди колеблющихся отъ вихря устоевъ личнаго счастья, изображено въ разсказѣ Андреева очень тонко и психологически весьма правдиво. Едва-ли не самая цѣнная сторона разсказа -- это картина обращенія къ Богу подъ вліяніемъ лавины страданій и несчастій.

И такъ на подвигъ! Но гдѣ же подвигъ? Въ чемъ онъ заключается? Это видно будетъ потомъ. Развѣ думаетъ о пути стрѣла, посланная сильной рукой. Она летитъ и пробиваетъ цѣль, покорная волѣ пославшаго.

И такъ покорность невѣдомой цѣли. Никакихъ планомѣрныхъ дѣйствій, никакихъ перемѣнъ въ жизни. Только еще больше суроваго аскетизма въ отношеніи къ себѣ. О. Василій погружается въ чтеніе священныхъ книгъ, въ этотъ непостижимый міръ, чудесный міръ кроткой жалости и прекрасной жертвы. Истина найдена; тьма исчезла: "Доколѣ Я въ мірѣ -- Я свѣтъ Mipy".

И только еще усерднѣе служитъ о. Василій въ церкви. Теперь уже онъ не довольствуется праздниками. Въ тепло и зимній холодъ, еле согрѣвая окоченѣвшія руки, чтобы держать ими крестъ и чашу, каждый день раннимъ утромъ совершаетъ онъ литургію, и только одинъ псаломщикъ помогаетъ ему въ церковномъ служеніи, потому что даже дьяконъ отказался ходить ежедневно.

И такъ опять одинъ, опять вдали отъ людей и дѣятельной любви, живетъ о. Василій со своими великими и полными гордаго самомнѣнія мечтами, и ждетъ чуда.

Настаетъ, по мнѣнію о. Василія моментъ, когда Богъ долженъ наконецъ явить чудо. Дольше ждать нельзя. Обваломъ убило Мосягина, у котораго осталась жена и четверо дѣтей безъ всякихъ средствъ къ существованію. Это тотъ самый Мосягинъ, котораго о. Василій пристроилъ работникомъ къ церковному старостѣ Ивану Порфирьевичу. И такъ уже люди давно смотрятъ на попа съ сомнѣніемъ: не то святой, не то грѣшникъ. А тутъ еще несчастіе съ Мосягинымъ. Божье неблагословеніе явно падаетъ не только на о. Василія и его семью, но и на всѣхъ тѣхъ, кѣмъ онъ интересуется. Особенно озлобленъ на него Иванъ Порфирьевичъ -- эта прямая противоположность о. Василію. У Ивана Порфирьевича все ясно, все на мѣстѣ, все въ порядкѣ; у него и курица безъ причины подохнуть не смѣетъ: "прикажу въ щи зарѣзать, тогда и околѣетъ". Чудесно обрисованная Андреевымъ фигура -- представителя "порядка", сильнаго, увѣреннаго въ себѣ, спокойнаго хозяина-государственника. Кулакъ и опора установленному порядку. Онъ давно ненавидитъ -- или вѣрнѣе, презираетъ -- о. Василія. Въ его фигурѣ, въ его молчаніи, въ его дѣйствіяхъ для Ивана Норфирьевича что-то неясное, сомнительное. Не то святость, не то неблагонадежность. Или прямо съ ума спятилъ "поганецъ", "своеволецъ" и хочетъ все "по своему гнуть". Иванъ Порфирьевичъ является къ попу и говоритъ ему рѣшительно и опредѣленно:

-- Уходи по добру по здорову. Уходи!

Настаетъ день похоронъ Мосягина. "Грозный восторгъ" брызжетъ огнемъ изо всѣхъ поръ лица о. Василія. Онъ и ликуетъ и рыдаетъ. Настала по его мнѣнію великая минута. По серединѣ церкви лежитъ зловонное тѣло Мосягина. О. Василій устремляется къ гробу и, поднявъ повелительно правую руку, торопливо говоритъ разлагающемуся трупу:

-- Тебѣ говорю, встань!

Общее смятеніе, испугъ, бѣгство изъ церкви. И "со свѣтлою улыбкой сожалѣнія къ ихъ невѣрію и страху, весь блистая мощью безграничной вѣры", о. Василій возгласилъ вторично съ торжественной и царственной простотой:

-- Тебѣ говорю, встань!

И въ третій разъ говоритъ онъ тихо и строго:

-- Семенъ, тебѣ говорю, встань!

"Но смраднымъ, холодно свирѣпымъ дыханіемъ смерти отвѣчаетъ ему потревоженный трупъ.

Тогда о. Василій Ѳивейскій обращается къ самому Богу.

-- Ты обмануть меня хочешь?.

И ждетъ. Отвѣта нѣтъ.

-- Такъ зачѣмъ же я вѣрилъ? Такъ зачѣмъ же Ты далъ мнѣ любовь къ людямъ и жалость -- чтобы посмѣяться на до мной. Такъ зачѣмъ же Ты всю жизнь держалъ меня въ рабствѣ, въ плѣну, въ оковахъ? Ни мысли свободной, ни чувства, ни вздоха! Все однимъ Тобой, все для Тебя. Одинъ Ты! Ну, явись же -- я жду!

И въ позѣ гордаго смиренія ждетъ отвѣта одинъ передъ чернымъ свирѣпо торжествующимъ гробомъ".

Но вмѣсто голоса Бога онъ слышитъ вдругъ хохотъ своего сына-идіота. Это онъ теперь лежитъ въ гробу и смотритъ на попа прищуренными глазами, и въ церкви раздается хохотъ, подобный грому. Рушится высокій куполъ, колышется и гнется полъ, въ самыхъ основахъ своихъ разрушается и падаетъ міръ. И въ ужасѣ выбѣгаетъ о. Василій изъ церкви и стремительно несется вдоль деревни, въ поле, подальше отъ хаоса разрушенья и въ трехъ верстахъ отъ села падаетъ замертво, сохраняя и мертвымъ такое положеніе, какъ будто-бы продолжалъ бѣжать.

III.

Такъ изображаетъ Андреевъ крахъ религіозной идеи. На обращеніе къ Богу -- отвѣтомъ является ужасное зловѣщее молчаніе или гнусный хохотъ идіота: гу-гу-гу-гу!

Мы отмѣтили всѣ типичныя мѣста изъ повѣсти Андреева, и подборъ ихъ даетъ намъ достаточный матерьялъ для сужденій, предрѣшаетъ уже нашу точку зрѣнія. Нельзя не сознаться, что и на этотъ разъ для постановки проблемы религіознаго сознанія избрана чрезвычайно исключительная обстановка и дѣйствуютъ чрезвычайно странные люди, дѣйствуютъ не всегда логично и послѣдовательно. Для краха религіи въ человѣкѣ можно было бы выбрать менѣе исключительный случай. Какъ и въ разсказѣ "Мысль", и здѣсь сплетены два мотива, двѣ задачи: одна -- вопросы вѣры, любви и жалости къ людямъ, другая -- вопросы одинокой жизни. О. Василій -- непонятное исключеніе среди сельскихъ священниковъ. Въ повѣсти мы совсѣмъ не видимъ, какимъ образомъ сынъ терпѣливаго и покорнаго священника, человѣкъ съ незлобивой душой, женившійся на хорошей дѣвушкѣ и шесть лѣтъ благополучно жившій съ ней, вдругъ послѣ потери сына превращается въ одинокаго, въ сверхъ-человѣка, которому -- въ сравненіи съ нимъ и его горемъ -- вся земля кажется маленькой. Андреевъ выбираетъ для своей цѣли -- разрушенія религіозныхъ иллюзій -- крайне несимпатичнаго человѣка. Холоднаго, никого не любящаго, отчужденнаго. И люди отъ него сторонились. Неохотно посѣщали его. А если были у него по необходимости, то торопились поскорѣе уйти отъ о. Василія. Даже и церковную службу онъ отправлялъ плохо -- то мямлилъ, то торопился. Слылъ очень жаднымъ, хотя не былъ корыстолюбивъ, не умѣлъ внушить къ себѣ уваженія, не сближался ни съ кѣмъ, никому не дѣлалъ добра, хотя не дѣлалъ и зла. "Величавое" одиночество какъ-то мало идетъ попу Василію. Но и тогда, когда онъ начинаетъ искать правды и приближаться къ страдающимъ людямъ, онъ вовсе не перестаетъ быть одинокимъ. /Правда, Андреевъ увѣряетъ, что "не стало одиночества, но вмѣстѣ съ нимъ скрылось и солнце". Но черезъ нѣсколько страницъ, самъ забывая объ этомъ, влагаетъ въ уста о. Василія признаніе, что онъ никого не любитъ. При чемъ "ноздри попа раздулись отъ сдержаннаго смѣха". Это именно признаніе и слѣдуетъ считать вѣрнымъ. О. Василій рѣшительно ничѣмъ не выражаетъ своей любви къ людямъ, къ своимъ прихожанамъ. Онъ весь занятъ мыслью о чудѣ, о невѣдомомъ подвигѣ. Онъ поститъ, ежедневно служитъ литургію, но любви къ людямъ ничѣмъ не проявляетъ. Даже на исповѣди онъ безжалостенъ и прямо безстыденъ въ выпытываніи разныхъ подробностей грѣха. И потому какъ-то не вѣрится, что "каждаго, кто подходилъ къ нему, хотѣлось ему заключить въ объятіяхъ и сказать: бѣдный другъ, давай бороться вмѣстѣ и плакать и искать, ибо ни откуда нѣтъ человѣку помощи".

Неудачно задуманъ о. Василій и съ точки зрѣнія религіозныхъ традицій. Если о. Василій простой сельскій попъ, православнаго вѣроисповѣданія, то крахъ его надеждъ и гордыхъ ожиданій не покажется религіозно-настроенному православному человѣку несправедливымъ и неожиданнымъ.-- Въ гордынѣ духа возмнилъ о себѣ много, скажетъ такой православный и во всемъ поведеніи о. Василія усмотритъ только рядъ прегрѣшеній противъ смиренія и другихъ требованій религіи, и кара Божія покажется ему справедливой и естественной. Чрезвычайно искусственна и комбинація всѣхъ несчастій, валящихся на о. Ѳивейскаго. И сынъ утонулъ, и боровъ околѣлъ, и жена запила, и уродъ родился, и пожаръ, и смерть жены. Все это свалено въ одну кучу. Такимъ образомъ и въ этомъ разсказѣ Андрееву не удалось взять, что называется, быка за рога. Случай, разсказанный имъ, не подрываетъ у вѣрующаго человѣка его вѣры въ Бога, не является и характернымъ для изображенія явнаго отсутствія Провидѣнія въ жизни. О пять передъ нами исторія одинокаго человѣка, который потерпѣлъ крушеніе въ своей жаждѣ вѣрить въ чудо. Сила художественнаго дарованія Андреева такъ велика, что разcказъ, несмотря на всю свою искусственность, въ цѣломъ производитъ очень сильное впечатлѣніе. Талантъ разсказчика въ Андреевѣ очень великъ; авторъ покупаетъ довѣріе читателя мелочами, поразительно вѣрными деталями, удивительными наблюденіями, мѣткими, вскользь брошенными замѣчаніями, отдѣльными чрезвычайно удачными сценами. Фигура нищаго, наслаждающагося на исповѣди выдуманными преступленіями, любопытныя фигуры старосты, псаломщика, озлобленная дочь Настя -- все это перлы реалистическаго творчества, и здѣсь Андреевъ ни въ чемъ не уступаетъ ни Чехову, ни другимъ лучшимъ художникамъ слова. Помогаетъ впечатлѣнію и самый языкъ Андреева: энергическій, напряженный, полный самыхъ неожиданныхъ вспышекъ импрессіонизма, страстный, патетическій. Этотъ языкъ дѣйствуетъ на читателя, какъ внушеніе, какъ гипнозъ, и подчиняетъ его волю и его мысль. Своей фантастической оригинальностью и неожиданностью образы Андреева подавляютъ воображеніе, какъ кошмаръ. У него "ночныя тѣни безшумною толпою окружали о. Василія, рыдали безумно и простирали безсильныя руки" (стр. 140), "толклись, метались и кружились звуки", "изъ огненнаго хаоса... несется огромный, громоподобный хохотъ, трескъ и крики дикаго веселья". "Безшумно рушится высокій куполъ". И въ стилѣ -- что-то кошмарное, и сама повѣсть какой-то огромный расплывающійся кошмаръ, мутными волнами проникающій въ сознаніе, заполняющій мысль, душу, сердце читателя, все его существо. Чтеніе у повѣсти волнуетъ, давитъ, гнетъ, потрясаетъ.

Но признать эту повѣсть сколько-нибудь удачнымъ отвѣтомъ на вопросы религіозной проблемы все же нельзя. Она ничего не разрѣшаетъ. Въ ней самой заключается внутреннее противорѣчіе. Одинокій человѣкъ имѣетъ и Бога своего собственнаго, ему одному нужнаго и ему одному близкаго и понятнаго. У одинокаго человѣка своя правда, и онъ можетъ вѣрить только въ одно, что на землѣ столько правдъ, сколько живыхъ существъ. Богъ, къ которому обращается о. В. Ѳивейскій съ требованіемъ воскресить изъ-мертвыхъ -- Богъ коллективнаго человѣческаго разума, и онъ откликается только на коллективныя настроенія, а не на такія, отъ которыхъ весь приходъ какъ испуганное волкомъ стадо барановъ бѣжитъ изъ церкви,-- и отъ своего пастыря, и отъ совмѣстной съ нимъ молитвы. Нѣтъ единства настроеній,-- нѣтъ и чуда.

Мы знаемъ примѣры чудесъ, творимыхъ великою силою коллективной любви и единенія. Горькій даетъ намъ такой примѣръ въ своей "Исповѣди", гдѣ подъ любовными взорами народа, вѣрящаго въ чудо и водящаго чуда, встаетъ съ одра болѣзни разслабленная дѣвушка. Но о. Василію Ѳивейскому, оторванному отъ народа, не подъ силу чудо...

V. Человѣкъ-звѣрь

(Проблема любви).

"Бездна".-- Протесты молодежи и письмо С. А. Толстой.-- Исключительность условій, въ которыя Нѣмовецкій совершилъ свой звѣрскій поступокъ.-- "Въ туманѣ." -- Семья и вопросы пола.-- Павлуша и его страданія.-- Звѣрское убійство мало мотивировано.

Покончивъ до поры до времени съ религіозной проблемой и лишь косвенно затронувъ ее еще разъ въ Елеазарѣ только для того, чтобы подтвердить, что "тамъ" ничего нѣтъ, и что познаніе того, страшнаго, что кроется въ потустороннемъ молчаніи, лишаетъ человѣка всякой радости бытія, Андреевъ переходитъ къ вопросу, составляющему тоже одинъ изъ центральныхъ пунктовъ человѣческой жизни -- къ вопросу любви и пола.

И здѣсь Андреева интересуетъ главнымъ образомъ то, что говоритъ въ пользу безотраднаго взгляда на жизнь и на человѣка. (Андрееву важно показать, что въ самыхъ интимнѣйшихъ и сокровеннѣйшихъ движеніяхъ души человѣка,-- въ самой чистой и возвышенной любви -- первооснова грубо-животная, скотская. На днѣ человѣческой души звѣрскіе инстинкты. Самъ человѣкъ -- звѣрь. Идея не новая, хотя бы послѣ "La bête humaine" Золя, но своеобразно доказываемая.

Передъ нами опять исключительный случай, можно сказать,-- прямо невѣроятный и психопатическій.

По полю идетъ молодая влюбленная парочка. Она -- гимназистка семнадцати лѣтъ. Онъ студентъ технологъ, на четыре года старше своей спутницы, по фамиліи Нѣмовецкій. Стройныя гибкія фигуры, легкая поступь, молодые свѣжіе голоса, звучавшіе задумчивой сдержанной нѣжностью. Они двигаются все впередъ и впередъ, поглощенные своей любовью, своей бесѣдой. Прекрасная молодость, обвѣянная обаяніемъ тихаго лѣтняго заката, посылающаго свои золотисто-красные лучи и лѣсу, и полямъ, и тонкимъ вьющимся волосамъ дѣвушки. Они говорили объ одномъ: о силѣ, красотѣ и безсмертіи любви.

-- Вы могли бы умереть за того, кого любите?-- спросила Зиночка, смотря на свою маленькую полудѣтскую руку.

-- Да, могъ бы,-- рѣшительно отвѣтилъ Нѣмовецкій, открыто и искренне глядя на нее.-- А вы?

-- Да и я,-- она задумалась.-- Вѣдь это такое счастье умереть за любимаго человѣка. Мнѣ очень хотѣлось-бы.

И на сердцѣ у этихъ влюбленныхъ дѣтей такъ весело,-- и грудь дѣвушки дышала свободно и смѣло, хотѣлось пѣть, тянуть руками къ нему и крикнуть: "бѣгите, я буду васъ догонять" -- эту древнюю формулу первобытной любви среди лѣсовъ и гремящихъ водопадовъ.

Такова идиллія, нарисованная Андреевымъ съ обаятельной свѣжестью красокъ. Картина, однако, быстро мѣняется. Начинается "ужасное". Сгустились тѣни ночи, изъ темнаго лѣса выползаетъ грозная тьма, а вмѣстѣ съ ней выползаютъ и тѣ темные отбросы общества, которые ютятся здѣсь днемъ, подальше отъ бдительнаго ока надзирающихъ. Пейзажъ сразу сталъ неузнаваемымъ. Безъ солнца мѣстность казалась непривѣтливой и холодной. Всюду овраги и ямы. Какія-то грязныя женщины сидѣли у края глубокой глиняной ямы. Влюбленная парочка съ ужасомъ пробиралась все дальше, совсѣмъ потерявъ дорогу. Навстрѣчу молодымъ людямъ отдѣляются изъ тѣни лѣса три негодяя. Ударомъ по затылку они оглушаютъ Нѣмовецкаго и кидаютъ въ ровъ, а надъ дѣвушкой совершаютъ гнусное насиліе. Когда Нѣмовецкій пришелъ въ себя и выбрался изо рва, онъ побѣжалъ прямо, не разсуждая и не выбирая направленія, и долго кружился между деревьями. Вдругъ онъ увидѣлъ передъ собой обнаженное тѣло потерявшей сознаніе Зиночки, и вотъ тутъ-то и произошло нѣчто неожиданное, ужасное и глубоко-возмутительное. Видъ несчастной, униженной дѣвушки вызываетъ въ Нѣмовецкомъ звѣриную похоть. Онъ съ силой прижимается къ ея губамъ... "И черная бездна поглотила его"! Нѣмовецкій совершилъ заодно съ босяками гнусное насиліе надъ дѣвушкой, которую еще нѣсколько часовъ назадъ готовъ былъ нести на рукахъ,-- всю свою жизнь, и за которую согласенъ былъ умереть.

II.

Протестующее и негодующее противъ "порнографіи" письмо графини С. А. Толстой было первымъ отвѣтомъ на поставленную Андреевымъ тезу. Правда, съ этимъ протестомъ нельзя вполнѣ согласиться. Графиня Толстая забыла, что обвиненіе въ порнографіи было предъявлено въ свое время и автору "Крейцеровой Сонаты"; но, несомнѣнно, "Бездна" взволновала и возмутила многихъ. Посыпались въ редакціи петербургскихъ и московскихъ газетъ письма молодежи, отъ имени Нѣмовецкаго, Зиночки, даже отъ имени босяка, который протестовалъ противъ приписываемаго ему насилія, увѣряя, что даже босяки не способны на такую гнусность. Вопросъ и по существу расширился побочными, вытекающими изъ него соображеніями. Толковали о томъ, долженъ ли былъ Нѣмовецкій жениться на дѣвушкѣ, которую обезчестили. Но болѣе всего, конечно, интересовалъ вопросъ о возможности того гнуснаго поступка, который совершилъ Нѣмовецкій. Большинство -- и вполнѣ справедливо,-- отказывалось допустить, чтобы звѣриные половые инстинкты могли такъ властно заговорить въ такую исключительную минуту. Молодая обожаемая дѣвушка лежитъ безъ сознанія, такая несчастная, раздавленная ужасомъ происшедшаго. Въ такую минуту волна сочувствія, глубокой жалости и страданія должна была высоко подняться въ душѣ любящаго человѣка и вытѣснить всякія иныя мысли и тѣмъ болѣе чувственныя побужденія. Велика власть страданія,. и не менѣе велика сила сочувствія. Нѣмовецкому не было времени на "хитрыя усмѣшечки" и любовныя объятія. Острая боль огромнаго горя и безконечная жалость къ пострадавшей должны были цѣликомъ поглотить несчастнаго молодого человѣка. Если этого не случилось, если произошло нѣчто неожиданное и, можно сказать, противуестественное, то или это исключительный случай, или нужно думать -- оглушительный ударъ по головѣ, который былъ нанесенъ Нѣмовецкому босяками, отбилъ у него на время сознаніе, парализовалъ дѣйствіе задерживающихъ центровъ. Въ такомъ случаѣ, передъ нами только несчастье, а не стихійное торжество звѣря. Самъ авторъ, описывая состояніе души Нѣмовецкаго, когда онъ пригнулся къ молодому и не сопротивляющемуся тѣлу, говоритъ, что "Нѣмовецкаго не было, Нѣмовецкій оставался гдѣ-то позади", а у тѣла, улыбаясь "хитрой усмѣшкой", находился безумный.

Такимъ образомъ и въ этомъ, исключительномъ, надуманномъ случаѣ Андреевъ не создалъ "ужаснаго" и не утвердилъ насъ въ безотрадномъ взглядѣ на человѣка. Не достигаетъ онъ этого результата и въ другомъ своемъ разсказѣ "Въ туманѣ", написанномъ полгода спустя послѣ "Бездны",-- въ августѣ 1902 года.

III.

Такъ же, какъ и въ предыдущемъ разсказѣ, и здѣсь мы видимъ двѣ части: первая,-- глубоко трогательная исторія паденія Павлуши, его терзаній и отношенія къ нему семьи;-- вторая -- сцена дикаго звѣрскаго убійства Павлушей проститутки, сцена исключительная и маловѣроятная; она должна была, по мысли автора, еще разъ засвидѣтельствовать, что человѣкъ прежде всего звѣрь. Насколько это удалось автору, не трудно угадать заранѣе, передъ нами опять таки случай исключительный, мало вѣроятный, даже въ состояніи опьяненія, въ которомъ находился Павлуша.

Но первая часть разсказа даетъ возможность задуматься надъ многими наболѣвшими въ нашей семьѣ вопросами. Слишкомъ много лжи, лицемѣрія, ненужной таинственности внесено въ семью въ особенности въ вопросѣ о половыхъ отношеніяхъ, покрытыхъ вуалью ложной стыдливости и не подлежащихъ трезвому и спокойному изученію и ознакомленію. Андреевъ иллюстрируетъ здѣсь одну изъ серьезныхъ язвъ дѣтской и юношеской жизни, и картина, нарисованная имъ, глубоко-правдива и назидательна.

Павлуша росъ въ семьѣ, какъ и всѣ дѣти, предоставленный всецѣло самому себѣ, своимъ думамъ и догадкамъ, а родители часто и не подозрѣваютъ о той массѣ сомнѣній и вопросовъ, которыми волнуются незрѣлыя, юныя души ихъ дѣтей. Особенно вредно сказывается это въ отношеніи къ пробуждающейся чувственности. Здѣсь дѣти всецѣло лишены добраго руководительства родителей и предоставлены своимъ догадкамъ, своей фантазіи и любознательности. Нечего, конечно, и говорить, что таинственная вуаль, которой покрыты всѣ вопросы физіологіи, только увеличивая и дразня дѣтское любопытство, содѣйствуетъ преждевременному пробужденію чувственности и неправильному ея развитію. Объ этомъ въ послѣдніе годы заговорили довольно энергично лучшіе педагоги и доктора, и можно думать, пресловутыя теоріи аиста и капусты уступятъ, наконецъ, мѣсто спокойному и научному отношенію къ этимъ вопросамъ. За послѣднее время появилось и нѣсколько попытокъ дать въ доступной для дѣтей формѣ изложеніе вопроса о рожденіи человѣка. Кстати отмѣтимъ, что этому же вопросу жеманной стыдливости въ отношеніи къ рожденію человѣка посвящена талантливая сценка въ "Жизни человѣка".

Павлуша былъ предоставленъ самому себѣ именно въ трудные годы превращенія подростка въ юношу. Вмѣстѣ съ книгой Бокля, настойчиво лѣзли въ голову иныя мысли, а поговорить объ интересующемъ вопросѣ не было съ кѣмъ. Къ отцу было бы странно итти, тѣмъ болѣе къ матери... Оставались только товарищи, которые и сами-то знали не много.

И вотъ товарищи,-- быть можетъ, какой-нибудь премудрый врачъ, увѣрили Павлушу, что это нужно и даже полезно для здоровья, толкнули шестнадцатилѣтняго юношу на путь кутежа и платной любви. Благодаря имъ теперь вотъ уже два года Павлуша боленъ "той постыдной и грязной болѣзнью, о которой люди говорятъ тайкомъ, глумливымъ шопотомъ, прячась за закрытыми дверями". Чистая душа юноши на всегда потрясена воспоминаніями объ объятіяхъ отвратительныхъ, какъ липкая грязь, женщинъ. Павлуша чувствуетъ себя всего загрязненнымъ. Когда къ нему подходитъ его сестра Лиля, что^ы поцѣловать и утѣшить его -въ дурномъ настроеніи, онъ нервно отстраняетъ ее.

-- Отойди, Лиля! Не трогай меня! Говорю я тебѣ,-- глухо повторялъ Павелъ, пряча лицо: я гря.... грязный... Грязный!-- тяжело выдохнулъ онъ мучительное слово и весь съ головы до ногъ содрогнулся отъ мгновенно пронесшагося и сдержаннаго рыданія.

Павлуша чувствуетъ себя ужасающе одинокимъ. Какъ прокаженный на гноищѣ^ Сидя взаперти у себя въ комнатѣ, Павлуша слышитъ, какъ къ сестрѣ пришли товарки и его товарищи, онъ слышитъ милый голосъ дѣвушки, которую любилъ чистой, красивой и печальной любовью, на какую способны люди только въ ранней юности, и передъ нимъ проносятся воспоминанія о лучшихъ и свѣтлыхъ, дняхъ,-- передъ нимъ милый образъ Кати Реймеръ.

Эпизодъ отношеній Павлуши къ этой дѣвушкѣ разсказанъ Андреевымъ съ такой задушевной простотой, въ немъ такъ много прелести молодого, свѣжаго творчества, что уже этого одного отрывка достаточно, чтобы признать Андреева большимъ художникомъ. Отношенія Павлуши къ Катѣ Реймеръ, къ сестрѣ, къ отцу, характеристика отца, вся драма его отроческой души,-- прекрасныя, глубоко правдивыя страницы.

Но вотъ дальше начинается психологія "ужасовъ". Павлуша не можетъ оставаться дома. Улучивъ минуту, онъ незамѣтно исчезаетъ изъ дому, выходитъ на улицу и пройдя нѣсколько улицъ и переулковъ, садится на скамейкѣ на набережной Невы. Здѣсь къ нему подсаживается женщина, торгующая любовью.

"Красавецъ, одолжите папиросу! говоритъ женщина, и вотъ "красавецъ" попадаетъ въ грязную комнату полупьяной проститутки. Отъ купленной водки она еще болѣе опьянѣла, обидѣлась на Павлушу за то, что онъ ее называетъ не Манечкой, а Катенькой и вообще держитъ себя какъ "слюнтяй".

"И тутъ произошло что-то неожиданное и дикое: пьяная и полуголая женщина, красная отъ гнѣва, ударила Павла по щекѣ".

Оба они клубкомъ повалились на землю. Откуда-то появился ножъ и очутился въ рукахъ Павлуши; въ припадкѣ бѣшеной ярости Павлуша сталъ наносить удары ножомъ, пока бездыханное тѣло проститутки не свалилось на полъ. Затѣмъ ударомъ ножа въ сердце Павлуша покончилъ и свое существованіе...

"А надъ городомъ, большимъ, многолюднымъ, шумнымъ городомъ нависъ тяжелый свинцовый туманъ, расползаясь по улицамъ и домамъ, угрюмо и властно, какъ безформенная желтобрюхая гадина".

И здѣсь "ужасъ" поражаетъ насъ своей исключительностью, экстравагантностью, и совершенно не оправдывается, обстоятельствами и всей психологіей разсказа. Мы легко можемъ представить себѣ другой, болѣе простой и не менѣе трагическій конецъ, чѣмъ тотъ, который сдѣланъ Андреевымъ, да конца въ сущности и не нужно. Весь разсказъ -- превосходный отрывокъ изъ драмы юношеской души и самъ въ себѣ представляетъ законченное цѣлое. По мастерству письма, по яркости и свѣжести красокъ, по удивительной правдивости въ изображеніи психологіи героевъ разсказа и обаятельной задушевности тона,-- "Въ туманѣ" одно изъ лучшихъ произведеній Андреева.

VI. Ужасы войны

Влеченіе къ ужасамъ въ "Призракахъ".-- "Красный Смѣхъ". Войны Андреевъ не видѣлъ.-- Художественные недостатки этого произведенія.-- Накопленіе ужасовъ -- ослабленіе силы впечатлѣнія. Цѣнное въ "Красномъ Смѣхѣ".-- Гуманная идея.-- Прозрѣніе ужасовъ будущаго, какъ слѣдствія одичанія во время воины.

Годъ непосредственно предшествующій русской революціи и затѣмъ 1905-ый годъ представляютъ нѣкоторое отклоненіе въ творчествѣ автора отъ его основной идеи,-- по крайней мѣрѣ въ большей части написанныхъ Андреевымъ за это время разсказовъ. Влеченіе къ ужасамъ и трагичному отразилось всего сильнѣе въ "Призракахъ" и "Красномъ смѣхѣ". Въ первомъ разсказѣ изображены сумасшедшіе одной загородной больницы; среди больныхъ обращало на себя вниманіе безуміе одного больного, который все стучалъ въ двери. Онъ не могъ выносить закрытыхъ дверей. И какъ только исполняли его желаніе и открывали одни двери, безумецъ находилъ новую закрытую дверь и вновь стучалъ. И такъ стучалъ онъ. переходя отъ двери къ двери, безумный, настойчивый, неутомимый,-- почти безсмертный. Символика разсказа ясна: словно передъ нами самъ авторъ, безумно стучащій въ двери истины; откроетъ одну,-- а уже другая заграждаетъ пути.

"Красный смѣхъ" теперь уже одна изъ забытыхъ повѣстей Андреева. Едва ли ее станутъ перечитывать даже особые любители литературы и критики. "Красный смѣхъ" -- плодъ военныхъ пораженій нашей арміи въ эпоху русско-японской войны, дань публицистическимъ запросамъ времени. Въ этой повѣсти нагроможденіе ужасовъ перешло всякую мѣру и потому, согласно психологическому закону Фехнера, сила впечатлѣнія, получаемаго отъ нагроможденныхъ ужасовъ, гораздо ниже ихъ количества. Въ повѣсти забыты основныя требованія психологіи и читается она далеко не съ тѣмъ напряженнымъ интересомъ, какимъ сопровождается чтеніе другихъ произведеній Андреева. Но самое важное это то, что въ ней совершенно нѣтъ личныхъ переживаній писателя. Андреевъ не былъ на войнѣ и писалъ свой Красный смѣхъ" -- "отъ ума", на основаніи разсказовъ очевидцевъ и газетныхъ описаній. Что ни говори, а личныя впечатлѣнія должны лежать въ основѣ творчества. На это нѣкоторые изъ ярыхъ поклонниковъ Андреева отвѣчаютъ, что личныя наблюденія Андрееву вовсе не были нужны, такъ какъ онъ говоритъ о войнѣ вообще; ему не важно, гдѣ и когда происходитъ война, ему важно его личное отношеніе къ этому "ужасу и безумію". Послѣдняя война была для него только импульсомъ {Барановъ, Н. П., Леонидъ Андреевъ какъ художникъ-психологъ и мыслитель. Кіевъ 1907 г., стр. 83.}...

Соображеніе малоубѣдительное, такъ какъ Андреевъ пишетъ не только по поводу войны, изображаетъ не только свои настроенія, но онъ пишетъ и о самой войнѣ: о битвѣ, переходахъ, самочувствіи солдатъ и офицеровъ, о военномъ лазаретѣ, о подбираніи раненыхъ подъ самымъ носомъ у непріятеля, о чаепитіи въ антрактѣ между боями и во время боя, о сумасшествіи и самоубійствѣ участниковъ боя. Обо всемъ этомъ можно догадываться, узнать изъ газетъ, изъ журналовъ и разсказовъ очевидцевъ; но личныхъ, непосредственныхъ впечатлѣній все-же ничѣмъ нельзя замѣнить. Вотъ почему военные разсказы Л. Н. Толстого, "Четыре дня" Гаршина производятъ болѣе сильное и болѣе глубокое впечатлѣніе, чѣмъ "Красный смѣхъ". А въ публицистическомъ отношеніи гораздо сильнѣе и энергичнѣе написана книга Л. Н. Толстого: "Одумайтесь".

Въ "Красномъ смѣхѣ", не мало отдѣльныхъ, мѣткихъ замѣчаній, угадываній, есть поразительныя строки, но въ цѣломъ "ужасъ и безуміе" выражены болѣе разсужденіями, чѣмъ картинами. Нѣкоторыя выдумки прямо вызываютъ улыбку вмѣсто ужаса. Таковы, напримѣръ, акробатическіе прыжки стараго почтеннаго доктора, который въ доказательство того, что никто ничего не понимаетъ "съ гибкостью, неожиданной для его возраста перекинулся внизъ и сталъ на руки, балансируя въ воздухѣ ногами". Можно думать, что этотъ докторъ, заранѣе предчувствуя "ужасъ и безуміе" русско-японской войны, всю жизнь тренировался для такихъ трудныхъ акробатическихъ упражненій.

Послѣдняя сцена, когда сошедшему съ ума брату офицера, вся земля представляется покрытой трупами, явно разсчитана на грубую экспрессію ужаса. "Земля выбрасывала ряды блѣдно-розовыхъ тѣлъ, лежавшихъ голыми ступнями къ намъ". Вотъ ужъ не хватило больше мѣстъ, трупы стали ложиться во всѣхъ комнатахъ, заполнили ихъ, стали приподниматься, подталкиваемые снизу вновь выбрасываемыми землей трупами. И когда семья хотѣла спастись черезъ окно,-- "за окномъ въ багровомъ и неподвижномъ свѣтѣ стоялъ самъ "Красный смѣхъ". Эта сумасшедшая" фантазія, конечно, лишена силы дѣйствительно художественной экспрессіи. Одинъ трупъ, въ художественномъ разсказѣ, можетъ вызвать болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ вся эта гора кровавыхъ тѣлъ.

II.

Какъ однако ни слабо это произведеніе въ художественномъ отношеніи, въ немъ много цѣнныхъ мыслей и соображеній, которымъ не можетъ не сочувствовать каждый гуманный человѣкъ. Общая идея "Краснаго смѣха" глубоко симпатична и вѣрна.

"Самъ посуди, говоритъ одинъ изъ двухъ братьевъ-героевъ разсказа: вѣдь нельзя же безнаказанно десятки, сотни лѣтъ учить жалости, уму, логикѣ,-- давать сознаніе. Главное сознаніе. Можно стать безжалостнымъ, потерять чувстительность, привыкнуть къ виду крови и слезъ и страданій,-- какъ вотъ мясникъ или нѣкоторые доктора и военные; но какъ можно, познавши истину, отказаться отъ нея! По моему этого нельзя. Съ дѣтства меня учили не мучить животныхъ, быть жалостливымъ; тому же учили меня всѣ книги, какія я прочелъ, и мнѣ мучительно жаль тѣхъ, кто страдаетъ на вашей проклятой войнѣ. Но вотъ проходитъ время, и я начинаю привыкать ко всѣмъ этимъ смертямъ и страданьямъ крови; я чувствую, что и въ обыденной жизни я становлюсь менѣе чувствителенъ, менѣе отзывчивъ и отвѣчаю только на самыя сильныя возбужденія,-- но къ самому факту войны я не могу привыкнуть; мой умъ отказывается понять и объяснить то, что въ основѣ своей безумно. Милліоны людей, собравшись въ одно мѣсто и стараясь придать правильность своимъ дѣйствіямъ, убиваютъ другъ друга, и всѣмъ одинаково больно, и всѣ одинаково несчастны -- что же это такое, вѣдь это сумасшествіе".

Война безсмысленна. Она противорѣчитъ чувству гуманности, которая лежитъ въ основѣ морали христіанскихъ государствъ или, по крайней мѣрѣ, исповѣдуется ими. Давно уже выяснено, что война въ концѣ концовъ и не выгодна, такъ какъ ея пріобрѣтенія едва-ли окупаютъ потери. Но самое главное, конечно, даже не эти потери! Милліонъ напрасныхъ жертвъ -- это, конечно, ужасно, но не невознаградимо. Въ одинъ годъ населеніе Россіи увеличивается на цифру въ два раза большую военныхъ потерь. Ужасно моральное вліяніе войны: грубѣютъ нравы ожесточаются сердца, человѣческая жизнь перестаетъ цѣниться.

Когда изъ-за одного неловкаго или неправильнаго передвиженія арміи гибнутъ десятки тысячъ людей; когда для того, чтобы задержать позорное отступленіе, въ огонь бросаются на явную жертву цѣлыя дивизіи, исчезаетъ всякое представленіе о цѣнности человѣческой личности. Когда считаютъ не людей, а количество штыковъ и сабель, съ человѣкомъ уже не считаются.

Андреевъ подмѣчаетъ это растлѣвающее вліяніе войны и всеобщее одичаніе, какъ ея слѣдствіе. "Безуміе идетъ оттуда, отъ тѣхъ порыжѣлыхъ полей, и я чувствую его холодное дыханіе",-- говоритъ онъ, точно предчувствуя дѣйствительные ужасы мирныхъ "побѣдъ" внутри родной страны.

Повсемѣстныя побоища, безсмысленныя и кровавыя. Малѣйшій толчокъ вызываетъ дикую расправу, и въ ходъ пускаются ножи, камни, полѣнья, и становится безразличнымъ, кого убивать -- красная кровь просится наружу и течетъ такъ охотно и обильно. Въ семнадцатомъ отрывкѣ герой съ зловѣщей краткостью записываетъ...-- "въ городѣ какое-то побоище". Слухи темны и страшны... и больше ничего...

Но отъ этой замѣтки тревогой наполняется душа. Съ какимъ-то вдохновеніемъ предчувствія авторъ предсказываетъ грядущій ужасъ нашей русской жизни; до девятаго января 1905-го года оставалось еще ровно два мѣсяца. "Красный смѣхъ" написанъ въ 1904 году 8 ноября, когда кроваваго усмиренія безоружныхъ еще никто не ждалъ.

Тѣмъ-же пророческимъ провидѣніемъ подсказанъ "отрывокъ послѣдній". Въ неясной (цензурной) формѣ Андреевъ рисуетъ картину внутренней войны.

-- Отъ васъ мы ждемъ обновленія жизни!-- кричалъ ораторъ, съ трудомъ удерживаясь на столбикѣ, балансируя руками и колебля знамя, на которомъ ломалась въ складкахъ крупная надпись: "Долой войну".

-- ..Вы молодые, вы, жизнь которыхъ еще впереди, сохраните себя и будущія поколѣнія отъ этого ужаса и безумія..." И толпа "загадочно гудѣла"... А черезъ нѣсколько минутъ все задвигалось, заволновалось, завыло. Что-то сухо и часто затрещало и защелкало по бревнамъ... Ревъ и выстрѣлы словно окрасились краснымъ свѣтомъ и отогнали тьму".

Тяжелыя кошмарныя картины, предсказанныя Андреевымъ и вскорѣ всѣми нами пережитыя!

И кто знаетъ, насколько война повинна во всѣхъ послѣдующихъ ужасахъ. И сколько напрасной жестокости было проявлено, сколько крови безжалостно пролито только потому, что "побѣдители" привыкли ни во что считать человѣка и человѣческія массы въ эпоху своихъ двухлѣтнихъ подвиговъ на театрѣ военныхъ дѣйствій.

Повѣсть, "Красный смѣхъ", какъ возбуждающая глубокія и гуманныя мысли, несомнѣнно сослужила обществу добрую службу и заслуживаетъ быть отмѣченной съ признательностью къ автору и чувствомъ искренняго уваженія къ его чуткости и провидѣнію будущаго. Это, конечно не художественная заслуга писателя, а публицистическая, но это все таки заслуга,-- и большая. "Красный смѣхъ" показалъ намъ, что Андреевъ не глухъ къ вопросамъ дня, и далеко не чуждъ гуманныхъ общественныхъ настроеній. Его повѣсть займетъ почтенное мѣсто въ длинномъ спискѣ произведеній благородныхъ борцовъ міровой литературы противъ войны -- этого дѣйствительнаго "ужаса и безумія", которыхъ не можетъ оправдывать ни умъ, ни совѣсть современнаго человѣка.

VII. Трагедія человѣческой жизни

"Жизнь человѣка" какъ первая русская стилизованная драма.-- Что такое стилизація. Смерть быту! Почему Андреевъ ухватился за стилизованную манеру письма.-- Кто такой Нѣкто въ сѣромъ?-- Древне-греческой фатумъ и нѣкто въ сѣромъ не имѣютъ ничего общаго.-- Старухи.-- Родственники человѣка.-- Жизнь человѣка. Его планы, его радости.-- Автомобиль.-- Друзья и Враги. Одиночество человѣка.-- Домъ на горѣ вдали отъ города.-- Человѣкъ-сынъ нашего времени.-- Всѣ герои разсказовъ Андреева и самъ Человѣкъ -- типичные мѣщане нашего времени.-- Они захвачены врасплохъ требованіями новаго капиталистическаго уклада жизни.-- Разсказъ "Набатъ", какъ символическій образъ, характеризуетъ отношеніе Андреева къ жизни. Личность и общество.-- Критика о "Жизни человѣка".-- Заключеніе.

Въ сентябрѣ 1906 года Андреевымъ написана драма, "Жизнь человѣка", о которой мы считаемъ удобнымъ сказать раньше, чѣмъ о другихъ его произведеніяхъ, явившихся въ 1004--1903 и частью 1006 году. Вообще производительность Андреева въ эти года явно увеличивается. Въ 1904 году онъ написалъ: "Нѣтъ прощенія", "Воръ", "Призраки" и "Красный смѣхъ". Въ 1006 году появились: "Губернаторъ", "Такъ было", "Къ звѣздамъ", "Христіане". Въ 1006 году послѣдовательно написаны: "Савва", "Елеазаръ" и "Жизнь человѣка".

Эта послѣдняя драма представляетъ собою какъ бы синтезъ того, что писалъ Андреевъ въ первые шесть лѣтъ, являясь вмѣстѣ прямымъ продолженіемъ трагической исторіи Керженцова и Василія Ѳивейскаго. Но только здѣсь мы имѣемъ передъ собою попытку смѣлаго и болѣе широкаго художественнаго обобщенія. Индивидуальныя черты здѣсь стерты, сглажены; на первомъ планѣ обобщенія. Типъ художника-человѣка съ его трагической судьбой,-- своего рода алгебраическая формула, опредѣляющая сущность явленій, подъ которую можно поставить тѣ или другія цифры, тѣ или другія индивидуальныя данныя.

Въ русской литературѣ это первая стилизованная пьеса, и какъ первый опытъ, она заключаетъ въ себѣ много недостатковъ, вина за которые падаетъ частью на автора, частью должна быть всецѣло отнесена на самый художественный методъ,-- стилизаціи.

Стилизація, какъ художественный пріемъ творчества, впервые введена Метерлинкомъ въ его пьесахъ. Это было вполнѣ понятное стремленіе со стороны геніальнаго бельгійскаго драматурга уйти изъ міра реальности, міра вещей и быта въ область чистыхъ отвлеченій, въ сферу неуловимыхъ настроеній и предчувствій. Когда художнику надоѣла реальная жизнь: когда онъ перестаетъ понимать ее, или когда всѣ пути ея кажутся ему банальными и общеизвѣстными,-- хочется уйти въ область непередаваемыхъ логикой мыслей, въ область неуловимыхъ часто совершенно неясныхъ ощущеній, скорѣе напоминающихъ сонъ или предчувствіе. И тутъ пріемъ стилизаціи возможенъ и вполнѣ понятенъ. Также можетъ быть онъ примѣненъ,-- хотя и съ извѣстными затрудненіями и къ философской драмѣ, въ которой на первомъ мѣстѣ стоитъ не бытъ, а опредѣленная идея, и бытовыя черты привлекаются по необходимости, какъ нѣчто прилипшее къ идеѣ, и, къ сожалѣнію для художника; не вполнѣ отъ нея отдѣлимое.

Стилизація въ западно-европейской литературѣ явилась, такимъ образомъ, извѣстнымъ протестомъ противъ излишествъ полнокровнаго реализма,;-- противъ быта. Бытъ надоѣлъ. Долой бытъ. Смерть быту! Мы хотимъ говорить не о временномъ и мѣняющемся, а о вѣчномъ и истинно сущемъ. Долой внѣшняя оболочка, постараемся заглянуть въ самую сердцевину явленія. Вотъ лозунгъ сторонниковъ стилизаціи, среди которыхъ естественно должны были быть по преимуществу представители такъ называемаго декаданса въ самомъ широкомъ значеніи этого слова {Подробнѣе о литературномъ теченіи, приведшемъ къ стилизаціи, см. въ моей книгѣ: Лекціи о рус. лит. Спб. 1910 года. Стр. 154.}. Въ творчествѣ Андреева есть нѣчто мистическое и потому съ его стороны влеченіе къ стилизаціи вполнѣ понятно.

Реализмъ Андреева ни къ чему не обязываетъ, а скорѣе стѣсняетъ. Художественный образъ для него прежде всего философскій символъ.

Когда символъ опирается непосредственно на реальную жизнь, являясь какъ бы надстройкой,-- вторымъ этажемъ въ художественномъ зданіи, основы котораго врыты въ реальную жизнь,-- мы имѣемъ дѣло съ обычнымъ здоровымъ символизмомъ художественной литературы всего міра. Это равновѣсіе между реальнымъ этажемъ и символическимъ прекрасно соблюдено Ибсеномъ въ нѣкоторыхъ его пьесахъ, напримѣръ въ "Женщинѣ съ моря"; здѣсь каждый символъ имѣетъ свои реальные корни. Но когда символика начинаетъ брать верхъ надъ бытомъ, и корни жизни мало по малу усыхаютъ, тогда мы получаемъ и символы какіе-то ссохшіеся, точно алгебраическая формула, точно философская схема. Современная стилизація явилась слѣдствіемъ чрезмѣрнаго увлеченія символикой, каковое, въ свою очередь, обусловлено стремленіемъ художника подняться изъ міра частныхъ, явленій, міра "призраковъ" въ міръ вѣчныхъ идей и философскихъ обобщеній.

Отчасти вызвана она и смутностью, неясностью самыхъ исканій. Ясная мысль, сложившаяся, сформулированная, всегда находитъ себѣ и ясные образы. Мысль, бредущая въ туманѣ предчувствій, въ зигзагахъ мистики, неопредѣленныхъ стремленій ищущей души -- такая мысль невольно ищетъ, и формъ неясныхъ, и символовъ запутанныхъ, яко-бы свободныхъ отъ ига житейскихъ путъ и красокъ.

Нечего конечно прибавлять, что это устремленіе въ область стилизованныхъ образовъ есть до извѣстной степени для искусства начало конца. Разъ мы отбросили живыя краски жизни,-- что же останется на палитрѣ художника? Въ живописи наивный примитивъ. дѣтскаго рисунка, безъ перспективы, на одной плоскости, въ поэзіи и драмѣ наивный дѣтскій лепетъ рѣчей,-- куклы. Метерлинку, напримѣръ, живые люди мѣшали при исполненіи его пьесъ, и онъ мечталъ, о замѣнѣ ихъ куклами.

Послѣдовательно проведенный принципъ стилизаціи конечно, привелъ бы къ полной смерти искусства. Но какъ реакція противъ излишествъ безыдейнаго натурализма, какъ война съ мѣщанствомъ быта, съ его повседневностью,-- стилизація въ извѣстныхъ предѣлахъ понятна, допустима и представляетъ интересную новинку, новый художественный пріемъ, которому суждено было сыграть въ искусствѣ нѣкоторую, хотя бы и временную роль. Въ самомъ дѣлѣ современный читатель усталъ отъ реальныхъ формъ творчества. Сколько ни разнообразь ихъ, все же съ извѣстнаго момента черты быта повторяются.

Можно ли въ настоящее время придумать новую обстановку для любовнаго объясненія? Любовь у колодца и въ шахтѣ. Объясненіе въ любви верхомъ на лошади, на балу, на митингѣ, днемъ и ночью, на кушеткѣ и въ саду, при лунѣ и при восходѣ солнца въ тихую звѣздную ночь и въ бурю -- все перепробовано, все извѣстно. Инженеръ-ли, педагогъ-ли, офицеръ, или студентъ, ученый, или техникъ,-- въ роли любовника,-- сущность остается одна. И вотъ эту-то сущность съ ея мистическимъ трагизмомъ, съ ея великими тайнами и откровеніями, съ ея скорбями и вѣчными порывами неудовлетвореннаго духа и хочется воплотить въ стилизованныхъ образахъ. Метерлинку -- это прекрасно удалось въ его трагедіи скорбной любви: "Пеллеасъ и Мелисанда", разрабатывающій близкій русской лирикѣ мотивъ Лермонтовскаго "Ангела".

Первая постановка этой трагедіи въ "Новомъ театрѣ" Л. Б. Яворской была началомъ разговоровъ о стилизованныхъ постановкахъ въ нашей литературно-театральной средѣ {Чит. Н. Минскій, о постановкѣ "Пеллеаса и Мелисапды" "Новости" 1903 г. Сравни Solus (К. Арнъ), ibid.}.

Несмотря однако на то, что вопросъ о стилизаціи обсуждался задолго до первыхъ стилизованныхъ постановокъ г. Мейерхольда въ театрѣ В. Ф. Коммиссаржевской, о стилизаціи до сихъ поръ еще- въ обществѣ царятъ сбивчивыя представленія. И не только въ обществѣ, но и въ критикѣ. Какъ разительный примѣръ такого сумбурнаго пониманія (вѣрнѣе удивительнаго непониманія) того, что такое стилизація, можно указать на одну статью сборника о театрѣ, вышедшаго два года назадъ, авторъ которой пренаивно понимаетъ стилизацію въ смыслѣ исполненія пьесъ въ стилѣ какой-нибудь эпохи, напр. Ботичели. На это поразительное невѣжество было указано автору, хотя и не безъ осторожной сдержанности г. Горнфельдомъ {Люда и книги, Спб. 1908 г. Слѣдуетъ отмѣтить, что другой, не менѣе -легкомысленный критикъ; болѣе сильный въ Натѣ Пинкертонѣ, нѣмъ въ современныхъ теченіяхъ, въ легкомысленной поспѣшности перепуталъ падежи русскаго склоненія и лозунгъ "смерть быту" (т. е. бытовой сторонѣ творчества, бытовымъ краскамъ) принялъ за признаніе смерти бита и пресерьезно сталъ доказывать, что бытъ не можетъ умереть...}.

II.

Андреевъ долженъ былъ живо откликнуться на новую манеру творчества, какъ нельзя болѣе соотвѣтствующую его складу ума.

Стилизованные образы освобождали его отъ бремени быта, который какъ бы съ нимъ отважно и умѣло ни справлялся Андреевъ, все же налагаетъ извѣстныя обязательства, связываетъ, упорствуетъ, противорѣчивъ замысламъ автора, вступаетъ съ нимъ въ поединокъ и часто побѣждаетъ.

Въ стилизованныхъ образахъ Андреевъ полновластный хозяинъ и можетъ ихъ размѣщать, тасовать, измѣнять, гнуть въ ту или другую сторону, сколько это понадобится для его цѣли. Схема "Жизни человѣка" не выдумана Андреевымъ, а. заимствована (хотя и видоизмѣнена) изъ общераспространеннаго символа человѣческой жизни въ видѣ горящей свѣчи и ступеней (возрастовъ). Это представленіе о человѣческой жизни очень популярно въ народной средѣ, въ лубочной литературѣ. У Горькаго, въ разсказѣ "Трое" виситъ такая картина ступеней человѣческой жизни отъ рожденія до смерти въ комнатѣ лавочника. "Какая пошлость!" восклицаетъ Луневъ, разсматривая эту картину. Многіе критики усмотрѣли пошлость и въ выборѣ Андреевымъ такого заѣзженнаго представленія о человѣческой жизни. Но съ этимъ едва-ли можно согласиться. Разъ дѣло идетъ о схемѣ человѣческой жизни,-- ничего другого, что уже внѣдрилось въ сознаніи всего человѣчества, и не придумаешь. Представленіе -- банально, шаблонно, но за него его безспорная всеобщность и общедоступность. Нѣтъ ничего удивительнаго, что Андреевъ вручилъ эту свѣчку жизни тому, кого онъ называетъ "Нѣкто въ сѣромъ".

Кто это? Богъ, дьяволъ, рокъ? Мы не знаемъ. Не знаетъ и Андреевъ. Нѣтъ, онъ знаетъ, но только дѣлаетъ видъ, что не знаетъ. Глубоко нигилистическая мысль, полная всеотрицающаго пессимизма сокрыта за спиной этого "Нѣкто въ сѣромъ". Чтобы понять намѣренія Андреева, слѣдуетъ обратить вниманіе на сходство "Нѣкоего въ сѣромъ" съ сѣро-желтой молчаливой стѣной, о которую бьются прокаженные; нужно вспомнить при этомъ и слова того прокаженнаго, которой смѣялся надъ усиліями другихъ прокаженныхъ, пытавшихся проломать стѣну.

"Это дураки, сказалъ онъ, весело надувая щеки. Они думаютъ, что тамъ свѣтло. Атамъ тоже темно"... Слѣдуетъ припомнить печальные опыты Елеазара, который три дня и три ночи былъ "по ту сторону" жизни и ничего радостнаго оттуда людямъ не принесъ.

Напрасно видятъ въ "Нѣкто въ сѣромъ" у Андреева символъ рока. Андреевъ не вѣритъ въ рокъ. Его Нѣкто ничего общаго не имѣетъ съ древнеантичнымъ рокомъ {Какъ думаетъ г. Ашешовъ въ своей статьѣ въ "Образованіи".}. Тамъ, въ древне-греческой трагедіи передъ нами развертывалась грандіозная и сумрачно-трагическая картина власти судьбы -- мойры. Таинственная, непредваримая, неумолимая, всегда себѣ вѣрная сила судьбы распростиралась одинаково надъ людьми и надъ богами. Всѣ подчинены были ея властнымъ и непонятнымъ законамъ. Проклятіе тяготѣло надъ родомъ Атридовъ, рокъ погубилъ Эдипа. Но грозная и непонятная сила судьбы была высшей силой, высшимъ закономъ міра, непонятнымъ простымъ смертнымъ, по закономъ, всю высоту и мощь котораго человѣкъ не отрицалъ. У Андреева судьба -только форма выраженія мысли. И его герой Василій Ѳивейскій, и Человѣкъ съ большой буквы находятся во власти случая, а не судьбы. Вся особенность Андреева въ томъ, что для него тамъ -- ничего нѣтъ, что его рокъ -- не дьяволъ, не богъ и не рокъ, а просто "Нѣкто въ сѣромъ" просто "Стѣна", о которую напрасно бьются - люди, потому что она только стѣна, она каменная, безчувственная, сырая, безразличная, она не законъ и не высшая сила, она только тьма, только небытіе, только символъ безвыходности человѣческаго сознанія, она только обозначеніе предѣла, за которымъ для человѣка начинается тьма, и. только тьма.

Только въ такомъ же отвлеченномъ пониманіи необходимо разсматривать и фигуру "Нѣкоего въ сѣромъ.". Это образъ, къ которому Человѣкъ еще не усталъ обращаться, но въ который онъ не вкладываетъ уже почти никакого опредѣленнаго содержанія, или, если и вкладываетъ, то лишь временами и только потому, что тысячелѣтіями выработалась у насъ привычка конкретно мыслить, и извѣчны образъ рока, дьявола, бога, и теперь сохраняя свое значеніе формы мышленія, въ силу консерватизма мысли и языка.

Конечно въ фигурѣ "Нѣкоего въ сѣромъ" по временамъ можно усмотрѣть и кое-какія черты живого существа. Но это только потому, что онъ персонифицированъ авторомъ для нуждъ театральныхъ подмостокъ. На самомъ дѣлѣ онъ служитъ у Андреева на амплуа общественнаго мнѣнія, или голоса традиціи, или резонера, говорящаго за автора. Прежде такимъ резонеромъ являлся врачъ, другъ героя, добрый дядюшка,-- Андреевъ поручилъ эти обязанности "Нѣкоему въ сѣромъ".

"Нѣкто въ сѣромъ" вкратцѣ разсказываетъ въ прологѣ всю жизнь человѣка съ его темнымъ началомъ и темнымъ концомъ. "Доселѣ не бывшій, таинственно схороненный въ безграничности временъ, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никѣмъ, онъ таинственно нарушитъ затворы бытія и крикомъ возвѣститъ о началѣ своей короткой жизни". Въ ночи небытія вспыхнетъ свѣтильникъ и будетъ горѣть онъ, пока человѣкъ, ограниченный зрѣніемъ, не видя слѣдующей ступени жизни, пройдетъ всѣ ихъ и возвратится къ той же ночи, изъ которой вышелъ и сгинетъ безслѣдно. И жестокая, судьба всѣхъ людей станетъ и его судьбою.

Въ изображеніи "Нѣкоего въ сѣромъ" обращаетъ вниманіе одна деталь. Въ комнатѣ сѣрыя стѣны, сѣрый потолокъ, сѣрый полъ. Свѣтъ падаетъ изъ невѣдомаго источника -- тоже сѣръ. И отъ сѣрой стѣны неслышно отдѣляется прильнувшій къ ней "Нѣкто въ сѣромъ". Въ этой ремаркѣ ясна роль "Нѣкоего въ сѣромъ", ясно его происхожденіе и отношеніе къ нему Андреева. Поэтому говорить о символѣ Рока можно только условно съ натяжкой,-- поскольку языкъ нашъ привыкъ къ подобнаго рода словамъ. Рокъ, злая судьба -- рядъ словъ, внутреннее содержаніе которыхъ давно испарилось, выдохлось. Совершенно такъ же, напримѣръ, въ словѣ "спасибо" никто не подразумѣваетъ прежній смыслъ: Спаси васъ Богъ или наоборотъ, въ шерамыжникѣ -- прямого и законнаго потомка cher ami, или въ словѣ подлинный -- его странный юридическій смыслъ (выпытанное подъ ударами линьковъ).

III.

Не имѣютъ никакого особеннаго значенія для идеи пьесы и четыре "символическія" старухи. Кто онѣ? парки? вѣдьмы? Повивальныя бабки, или просто кумушки,-- воплощеніе пошлости и цинизма вообще,-- это не важно. Важно то, что эти противныя старухи со своимъ циничнымъ хохоткомъ и циничными и пошлыми разговорами присутствуютъ при самыхъ великихъ и таинственныхъ актахъ человѣческой жизни: при рожденіи и смерти человѣка. Впрочемъ не только старухи опошляютъ своимъ присутствіемъ величайшее таинство рожденія. Въ этой пошлости повинны и всѣ окружающіе страдающую родильницу: на первомъ мѣстѣ счастливый отецъ, который благодаритъ Бога и пытается вступить съ нимъ въ соглашеніе... "Прошу Тебя одно: сдѣлай такъ, чтобы онъ выросъ большимъ, здоровымъ и крѣпкимъ, чтобы онъ былъ умнымъ и честнымъ и чтобы никогда не огорчалъ насъ; меня и его мать. Если ты сдѣлаешь такъ, я всегда буду вѣрить въ Тебя и ходить въ церковь".

Разговоры родственниковъ имѣютъ такой же будничный и пошлый характеръ: ихъ рѣчи -- рядъ банальныхъ истинъ и банальныхъ совѣтовъ на темы совершенно безспорныя, напримѣръ:

-- По моему мнѣнію лучше маленькая квартира, но теплая, чѣмъ большая, но сырая. Въ сырой квартирѣ можно умереть отъ насморковъ и ревматизма.-- Дамы заняты вопросомъ, какъ выводить жировыя пятна со свѣтлыхъ матерій...

Эта первая сцена, несмотря на свою схематичность, написана съ большой дозой злой ироніи и сарказма. Въ нѣсколькихъ страничкахъ обрисованъ цѣлый уголокъ жизни. Вторая сцена тоже удалась автору. Она изображаетъ пору любви человѣка и его бѣдности въ юные годы.

Человѣкъ успѣлъ уже закончить образованіе. Онъ талантливый художникъ -- архитекторъ, но ему негдѣ приложить свои знанія, свой талантъ, свою молодую энергію. Тщетно ходитъ онъ въ поискахъ за мѣстомъ изо дня въ день,-- ни откуда нѣтъ работы. Въ современномъ обществѣ недостаточно быть здоровымъ, знающимъ, трудоспособнымъ, талантливымъ, недостаточно хотѣть работы,-- надо еще найти себѣ работу и обезпечить ее за собой, а для этого нужны покровители и удача. Каждый день, усталый, возвращается Человѣкъ послѣ безплодныхъ поисковъ домой и готовъ былъ бы впасть въ отчаяніе, если бы не поддержка жены и собственная молодость. Молитва его жены Господу Богу полна наивной прелести. Ея любовь къ мужу такъ трогательна. Бесѣды мужа съ женой по возвращеніи его съ безплодныхъ поисковъ глубоко правдивы и жизненны. Схема здѣсь не стѣсняетъ автора и не лишаетъ его жизненныхъ красокъ. Прекрасенъ молодой задоръ художника. Онъ вѣритъ въ свою судьбу, потому что вѣрить въ свои силы. Онъ немного, заносчивъ и фрондируетъ. Его обращеніе къ высшимъ силамъ -- смѣлый вызовъ на бой. Съ открытымъ лицомъ обращается Человѣкъ къ тому мѣсту, гдѣ, невидимый для него, стоитъ Нѣкто въ сѣромъ и зоветъ его на бой:

-- Эй ты, какъ тебя тамъ зовутъ: рокъ, дьяволъ, или жизнь, я бросаю тебѣ перчатку, зову, тебя на бой! Малодушные, люди преклоняются передъ твоей загадочной властью: твое каменное лицо внушаетъ имъ- ужасъ, въ двоенъ молчаніи они слушаютъ зарожденіе бѣдъ и грозное паденіе ихъ. Д я смѣлъ и силенъ, и зову тебя на бой. Поблестимъ мечами, позвенимъ щитами, обрушимъ на головы удары, отъ которыхъ, задрожитъ земля! Эй, выходи на бой!

И жена Человѣка, забывая свои почтительныя мольбы Всевышнему, приникаетъ къ своему смѣлому и красивому мужу и подбодряетъ его словами:

-- Смѣлѣе, мой милый, еще сильнѣе!

-- Твоей зловѣщей косности я противоставлю мою живую и бодрую силу; мрачности твоей -- мой яркій и звонкій смѣхъ! Эй, отражай удары. У тебя каменный лобъ, лишенный разума,-- бросаю въ него раскаленныя ядра моей сверкающей мысли; у тебя каменное сердце, лишенное жалости -- сторонись, я лью въ него горячую отраву мятежныхъ криковъ! черною тучею твоего свирѣпаго гнѣва затмятся солнце -- мы мечами освѣжимъ тьму! Эй, отражай удары!

И жена, вся преисполненная вѣрою въ силы и смѣлость своего мужа, подзадориваетъ его:

-- Смѣлѣе,-еще смѣлѣе! за тобой стоитъ твой оруженосецъ, мой гордый рыцарь.

IV.

Мечты Человѣка о счастьѣ и-богатствѣ носятъ общія всѣмъ героямъ Андреева черты. Какъ и всѣ другіе его герои, Человѣкъ живетъ своей внутренней жизнью, почти не входя въ міръ интересовъ человѣчества. Онъ думаетъ только о себѣ, о своемъ счастьѣ, и хотя мимоходомъ онъ и говоритъ о народномъ домѣ, который построитъ на славу себѣ и родинѣ, но это только мимоходомъ, это мелькнувшая и безслѣдно изчезнувшая мысль.

Свой домъ-Человѣкъ собирается построить на горѣ, особнякомъ, гдѣ-нибудь въ Норвегіи. Внизу фіордъ, а наверху на высокой горѣ замокъ. Домъ будетъ стоять вдали отъ людей, отъ города, но съ такимъ разсчетомъ, чтобы всѣ окна фасада отражали лучи заходящаго солнца,-и чтобы въ то время, когда долина будетъ уже погружена во мракъ, окна дома Человѣка сіяли тысячами закатныхъ огней.

Лѣтъ пять назадъ, когда еще не было и рѣчи о "Жизни человѣка", мнѣ пришлось побывать въ Веймарѣ, этихъ Аѳинахъ нѣмецкой литературы,-- мѣстѣ, съ которымъ связано столько живыхъ воспоминаній о Гете, Шиллерѣ, Виландѣ, Гердерѣ, Листѣ и многихъ другихъ замѣчательныхъ людяхъ Германіи. Здѣсь, между прочимъ, провелъ много лѣтъ и Ницше. Я посѣтилъ его изящную виллу, въ которой все осталось нетронутымъ со дня смерти Ницше и живетъ теперь его сестра. Вилла находится вдали отъ города на холмѣ и высоко взносится надъ маленькими бюргерскими домиками, которые ютятся тамъ внизу, скучившись, словно большое стадо барановъ и овецъ, прилегшее на склонѣ горы! Красиво и свободно поднималась надъ городомъ вилла великаго философа-поэта. И вотъ когда впослѣдствіи я слушалъ мечты Человѣка о собственномъ домѣ, мнѣ невольно пришла въ мысль обособленная, стоящая вдали отъ города вилла Ницше: аналогія въ настроеніяхъ -- безспорная...

Между тѣмъ пока Человѣкъ мечтаетъ о счастьѣ и гордо шлетъ вызовъ судьбѣ,-- счастье уже стучится къ нимъ въ дверь: въ жизни все случайно,-- и счастье, и несчастье, и богатство,-и бѣдность. Счастье вѣдь зависитъ не отъ талантовъ человѣка, не отъ его готовности трудиться, а отъ богатыхъ людей.

Богатые люди -- капризные люди. Богатые люди любятъ разнообразіе. Они жаждутъ новизны. Старое имъ надоѣдаетъ. Богатство даетъ имъ средства выдѣлиться среди другихъ людей новой затѣей, новой модой.

И вотъ мода пришла на нашего архитектора. Два богатые господина разсматривали его проекты. Заинтересованы ими. Завтра они подъѣдутъ на автомобилѣ, войдутъ въ бѣдную комнату съ поклонами и принесутъ въ нее и богатство, и славу. Слѣдуя ихъ примѣру, всѣ станутъ строить въ томъ же стилѣ по планамъ Человѣка, и станетъ онъ богатъ и знаменитъ.

V.

Третья картина, написанная въ совершенно сатирическомъ тонѣ, рисуетъ намъ годы счастья Человѣка. У него великолѣпный домъ въ пятнадцать комнатъ съ картинами по стѣнамъ въ огромныхъ золотыхъ рамахъ. Его окружаютъ многочисленные друзья, передъ нимъ смиренно склоняются враги. У Человѣка балъ. Нанятые музыканты стараются изо всѣхъ силъ. И подъ утомительно-пошлые звуки невыносимо однообразнаго мотива молодежь усердно танцуетъ польку и гости въ восторгѣ.

-- Какъ богато!

-- Какъ пышно!

-- Какъ свѣтло!

-- Какъ роскошно!

Особенно красивъ садъ съ изумрудно-зелеными газонами, подстриженными съ изумительной правильностью. Все подстрижено,-- даже пальмы. Однѣ какъ пирамиды, другія какъ зеленыя колонны. У богатаго человѣка лошади, и даже автомобиль, произведшій на одного изъ гостей "особенно глубокое впечатлѣніе". Предѣлъ благополучія достигнутъ!

И среди восхищенныхъ гостей проходитъ со своей женой сильно постарѣвшій Человѣкъ, смотритъ прямо передъ собой, точно не замѣчая окружающихъ, идетъ одинокій, отчужденный, спокойный въ сознаніи своей силы.

И въ темныхъ углахъ блестяще освѣщенной залы появляется фигура Нѣкоего въ сѣромъ, именуемаго Онъ. Свѣча въ его рукѣ убыла на двѣ трети и горитъ желтымъ свѣтомъ, бросая желтые блики на каменное лицо и подбородокъ Его.

Примитивъ изображенія доведенъ въ этой картинѣ до наивности. Но конечно было бы въ высшей степени несправедливо видѣть во всемъ этомъ "смрадное дыханіе пошлости", какъ выражается,-- не совсѣмъ элегантно, г. Философовъ въ своей критической статьѣ {"Рѣчь", 1908 годъ. Апрѣль.}. Нѣкоторыя сценки при всей своей наивности -- типичны и талантливы. Волненіе гостей, которые опасаются, что ихъ не пригласили на ужинъ, перемѣна въ настроеніи, когда недоразумѣніе выяснилось самымъ благопріятнымъ образомъ, фигуры усердныхъ музыкантовъ, совсѣмъ потерявшихъ свою личность и даже по внѣшности слившихся со своими инструментами -- все это нарисовано мѣтко, зло, но справедливо. Здѣсь нѣтъ новизны, но въ своемъ примитивѣ Андреевъ и не долженъ былъ дать новизны: пошлость застыла въ своихъ формахъ. Она именно всегда, неизмѣнно все та же.

Четвертая картина изображаетъ несчастье человѣка. Оно пришло такъ же внезапно и неожиданно, какъ и счастье.

Богатые люди, капризные люди. Они жаждутъ новизны, разнообразія. Они жаждутъ выдѣлиться чѣмъ-нибудь отъ другихъ людей. Они вѣчно ищутъ новаго. Стиль, созданный Человѣкомъ, ужъ надоѣлъ имъ, и нашлись новые архитекторы съ новыми проектами. Перестало нравиться то, что нравилось. Старуха-прислуга не можетъ понять, какъ могло перестать нравиться, разъ уже понравилось. Но психологія мятежнаго вѣка нѣсколько иная, чѣмъ психологія ветхой старушки. Самъ Человѣкъ, теперь въ конецъ обнищавшій -- мебель у него продана, по комнатамъ опустѣлаго дома бѣгаютъ крысы,-- не вѣритъ въ свой талантъ. Если его забыли, то вѣроятно у него не было таланта... "Созданія генія переживаютъ эту дрянную старую ветошку, которая называется его тѣломъ. Я же еще живъ, а вещи мои"... Но ему все-таки кажется, что его забыли слишкомъ рано,-- могли бы помнить нѣсколько дольше. Ничего не осталось у Человѣка отъ прежняго величія; пусто и безрадостно въ. домѣ, гдѣ недавно еще гремѣла музыка, пусто и на сердцѣ у Человѣка. Одна ниточка держитъ еще его связь съ жизнью. Оборвется она и все кончено... А въ домѣ уже ждетъ несчастье. Злой человѣкъ подстерегъ изъ-за угла сына Человѣка и пробилъ ему голову. "Молодой господинъ былъ смѣлъ и заступался за бѣдныхъ, и вотъ темныя силы ополчились на него". На послѣднія деньги отецъ пригласилъ сидѣлку и доктора, самъ онъ не въ силахъ уже чертить проекты. Вотъ на этой линіи остановился онъ, а дальше страшно и взглянуть: "вѣдь она можетъ быть послѣдней, которую я провелъ при жизни сына"... {Ср. посвященіе драмы "Жизнь "Человѣка": "свѣтлой памяти моего друга, моей жены посвящаю эту вещь, послѣднюю, надъ которой мы работали вмѣстѣ".}.

Несчастья и неудачи сломили человѣка. Прежняго задора нѣтъ. Онъ готовъ смириться передъ Нѣкто въ сѣромъ, именуемымъ Онъ... Быть можетъ, отзовется вѣчная справедливость если преклонятъ колѣни старики".

Любопытная разницѣ въ содержаніи молитвъ Человѣка и его жены. Мать проситъ о снисхожденіи, о жалости. Она хочетъ преклонить къ жалости и Того, кого именуютъ Онъ. "Пожалѣй его, молитъ она, вѣдь онъ такой молоденькій, у него родинка на правой ручкѣ. Дай ему пожить хоть немножко, хоть немножечко. Вѣдь онъ такой молоденькій, такой глупый -- онъ еще любитъ сладкое, и я купила ему винограду. Пожалѣй! Пожалѣй!" Тихо плачетъ, закрывъ лицо руками.

Молитва матери трогаетъ своей немощной дѣтской наивностью.

Отецъ взываетъ къ справедливости. "Не о милосердіи я прошу тебя, не о жалости, нѣтъ -- только о справедливости. Ты -- старикъ, и я старикъ. Ты скорѣе меня поймешь. Его хотѣли убить злые люди, тѣ, что дѣлами своими оскорбляютъ Тебя и оскорбляютъ Твою землю. Злые безжалостные негодяи, бросающіе камни изъ-за угла, негодяи! Не дай же совершиться до конца злому дѣлу: останови кровь, верни жизнь моему благородному сыну. Ты отнялъ у меня все, но развѣ я когда-нибудь просилъ Тебя, какъ попрошайка, верни богатство, верни друзей, верни талантъ. Нѣтъ, никогда. Даже о талантѣ не просилъ я, а ты вѣдь знаешь, что такое талантъ -- вѣдь это больше жизни! Можетъ быть такъ нужно, думалъ я и все терпѣлъ, и все терпѣлъ, гордо терпѣлъ. А теперь прошу на колѣняхъ въ прахѣ, цѣлуя землю -- верни жизнь моему сыну".

Молитва отца прекрасна, она благородна, исполнена достоинства и вѣры въ справедливость. Теперь уже Нѣкто въ сѣромъ -- существуетъ какъ воплощеніе справедливости. Это старикъ, которому при его безпристрастіи всего легче понять несправедливость...

"Но равнодушно внемлетъ молитвѣ отца и матери Нѣкто въ сѣромъ, именуемый Онъ. Ни призывъ къ жалости, ни обращеніе къ справедливости не трогаетъ его "каменный лобъ" и "каменное сердце". Тѣмъ не менѣе молитва успокаиваетъ стариковъ. Блеснула надежда, и человѣкъ крѣпко и радостно засыпаетъ. И снится ему прекрасный сонъ... "Но всѣ чувства лгутъ человѣку": въ то время какъ онъ мечтаетъ во снѣ, несчастье приближается... Несчастье разразилось. Пока человѣкъ спалъ, мальчикъ умеръ... Мать рыдаетъ, упавъ на колѣни передъ Человѣкомъ и обхвативъ руками его ноги; и грозно говоритъ Человѣкъ, обращаясь въ уголъ, гдѣ равнодушно стоитъ Нѣкто:

-- Ты женщину обидѣлъ, негодяй! Ты мальчика убилъ! И одною рукою, какъ бы защищая жену,а другую грозно протягивая къ Неизвѣстному, Человѣкъ произноситъ проклятіе року, громкимъ сильнымъ голосомъ.

-- Я не знаю, кто ты, Богъ, дьяволъ, рокъ или жизнь -- я проклинаю тебя! Я проклинаю все, данное Тобою. Проклинаю день, въ который я родился, проклинаю день, въ который я умру. Проклинаю всю жизнь мою, ея радости и горе. Проклинаю себя! Проклинаю мое сердце, мою голову -- и все бросаю назадъ въ твое жестокое лицо, безумная судьба. Будь проклята, будь проклята во вѣки! И проклятіемъ я побѣждаю тебя. Что можешь еще сдѣлать со мной? Вали меня на земь, вали -- я буду смѣяться и кричать: будь проклята! Клещами смерти зажми мнѣ ротъ -- послѣдней мыслью я крикну въ твои ослиныя уши: будь проклята, будь проклята!.. Черезъ голову женщины, которую ты обидѣлъ, черезъ тѣло мальчика, котораго ты убилъ -- шлю тебѣ проклятіе Человѣка!

Это самое сильное мѣсто въ драмѣ. Можно сказать -- ея центральный пунктъ. Въ проклятіи столько внутренней силы, такая жажда справедливости, такое негодованіе противъ нелѣпаго и безобразнаго въ жизни, такая воля къ разумному, такая огромная, клокочущая страсть, такое грозное и могучее возстаніе духа,-- что невольно забывается драма Человѣка, и какая-то бодрая волна вливается въ душу,-- и кажется, что побѣда уже одержана. Что побѣдилъ человѣкъ во имя здраваго смысла, во имя справедливости, во имя разумной жизни. Кто такъ умѣетъ негодовать, кто такъ проклинаетъ, тотъ не сдастся передъ врагомъ, передъ тьмой/ Тому будетъ принадлежать побѣда, она придетъ. Побѣдитъ человѣкъ! Побѣдитъ разумъ, исчезнетъ тьма и уныніе. Въ этой колоссальной силѣ проклятія, произносимаго человѣкомъ, въ этомъ открытомъ возмущеніи противъ традиціи и зла, эстетическое и моральное оправданіе всей Драмы...

Намъ пришлось бесѣдовать съ однимъ товарищескимъ кружкомъ рабочихъ.- Какъ разъ въ ночь подъ новый годъ; когда и богатые люди, и такъ называемая интеллигенція проводитъ, время за виномъ, кружокъ рабочихъ воспользовался свободнымъ временемъ, чтобы познакомиться съ пьесой Андреева, которой они еще не читали,и. о которой было такъ много толковъ.

-- Ну, и что же, понравилась вамъ пьеса?

-- О нѣтъ, конечно, нѣтъ! послѣдовалъ отвѣтъ: "только одно мѣсто произвело на насъ на всѣхъ сильное впечатлѣніе,-- сцена проклятія".

И это вполнѣ понятно. "Помилуйте, слѣдовало дальше объясненіе: Андреевъ скорбитъ о горестяхъ жизни, а мы, вѣдь, еще и не начинали жить!"

И молодая энергія людей, которые еще не начинали, но хотятъ жить и будутъ жить, такъ какъ вѣрятъ въ свои силы,-- сочувственно откликнулась только на эту великолѣпную вспышку энергіи Человѣка -- въ его проклятіи. Если бы не это проклятіе, произведеніе Андреева оставляло бы тягостное, удручающее впечатлѣніе -- полнаго торжества смерти. А гдѣ смерть, разложеніе -- тамъ нѣтъ красоты. "Смерть, какъ и болѣзнь, какъ и старость, прежде всего безобразіе" -- справедливо говоритъ Андреевъ устами Керженцова. И въ произведеніяхъ Андреева, какъ они ни пессимитичны, всюду чувствуется оскорбленная, но не унимающаяся любовь къ жизни, даже маленькой, жалкой, улиточной жизни, проклинаемой, но дорогой самымъ фактомъ своего существованія. Эта любовь къ жизни, какая она ни есть, необыкновенно ярко и сильно выразилась въ маленькомъ, наивномъ, но чрезвычайно трогательномъ и задушевномъ разсказѣ "Жили были". Отецъ діаконъ -- высохшая моща, кожа да кости, узнавъ, что онъ скоро умретъ, горько плачетъ: "Солнушка жалко. Кабы зналъ... какъ оно у насъ... въ Тамбовской губерніи свѣтитъ... за мы... за милую душу"! И старику не жаль умереть, жаль родного солнца, весны, аромата распустившихся деревьевъ, обаянія пробудившейся природы, жить такъ хорошо -- даже тогда, когда человѣкъ бѣденъ, убогъ и сиръ. Солнце и весна все замѣняютъ. Этотъ разсказъ, какъ извѣстно, очень понравился и Л. Н. Толстому, который нашелъ только конецъ немного переслащеннымъ и излишнимъ,-- гдѣ и самъ купецъ, злой и черствый человѣкъ, тоже вспоминаетъ о красотѣ жизни и начинаетъ плакать о "солнцѣ, котораго больше не увидитъ, о яблонѣ "бѣлый наливъ", которая безъ нихъ дастъ свои плоды, о тьмѣ, которая ихъ охватитъ, о милой жизни и жестокой смерти"...

VI.

Конецъ драмы "Жизнь Человѣка" не удался автору. Съ мрачной настойчивостью, присущей Андрееву, онъ старается набросить печальную тѣнь на послѣдніе дни своего "героя". Человѣкъ, потерявъ сына, а вслѣдъ затѣмъ и жену, опускается все ниже и ниже и превращается въ пьяницу, кабачнаго завсегдатая. Его окружаютъ такіе же какъ онъ -- пьяницы одиночки, но Человѣкъ и здѣсь не смѣшивается со всѣми и сидитъ за отдѣльнымъ столикомъ. "Безконечное разнообразіе отвратительнаго и ужаснаго". У всѣхъ пьяницъ le vin triste! Для довершенія "ужасовъ" -- не со всѣмъ умѣстное появленіе отвратительныхъ старухъ, собравшихся, чтобы присутствовать при смерти человѣка.

Человѣкъ внезапно встаетъ и, закидывая сѣдую красивую грозно-прекрасную голову, кричитъ неожиданно громко, призывнымъ голосомъ, полнымъ тоски и гнѣва:

-- Гдѣ мой оруженосецъ? Гдѣ мой мечъ? Гдѣ, мой щитъ? Я обезоруженъ! Скорѣе ко мнѣ! Скорѣе! Будь прокля...

И, не досказавъ проклятія, умираетъ.

Тише! Человѣкъ умеръ!

Наступаетъ молчаніе. Старухи начинаютъ вокругъ трупа дикій танецъ. Тьма.

Чувствуя, что конецъ Человѣка слишкомъ искусственный, Андреевъ самъ предложилъ другой варіантъ его смерти {"Шиповникъ" т. Февр. 1908 года.}.

Мнѣ, объясняетъ онъ, ставили въ вину, что въ жизни Человѣка совсѣмъ не играетъ роли Милосердіе. И вотъ въ новомъ варіантѣ Человѣкъ умираетъ у себя въ постели, у которой безотлучно сидитъ сестра милосердія. Но она слишкомъ утомлена, и потому все время спитъ, ни разу не открывъ глазъ въ теченіе всего дѣйствія... Больного окружаютъ наслѣдники, ждущіе смерти его съ нетерпѣніемъ. Они находятъ, что Человѣкъ заѣдаетъ чужой вѣкъ. Этотъ варіантъ, такъ site, какъ и первый, ничего не прибавляетъ къ пьесѣ, и ее можно было бы смѣло кончать сценой проклятія.

VII.

Драмой "Жизнь Человѣка" до извѣстной степени подведенъ итогъ цѣлому ряду ранѣе написанныхъ произведеній. Тутъ мы находимъ синтезъ многихъ настроеній: и "Стѣны" и "Мысли" и "Жизни Василія Ѳивейскаго". Это выводъ многихъ лѣтъ жизни, проведенной подъ извѣстнымъ настроеніемъ. Міровоззрѣніе автора опредѣлилось уже въ существенныхъ пунктахъ, и потому мы можемъ съ полнымъ правомъ высказаться по поводу этого міровоззрѣнія, его особенностей, а также и причинъ его возникновенія.

Прежде всего нельзя не признать, что пессимизмъ Андреева вовсе не имѣетъ исключительно общечеловѣческій характеръ и что онъ внѣ времени и пространства. Напротивъ, даже черты всеобщія получаютъ у Андреева черты, присущія именно нашему времени. Всѣ герои Андреева -- именно герои нашего времени, люди опредѣленной среды, создавшейся и возможной только въ современныхъ условіяхъ жизни европейскаго общества вообще и русскаго въ особенности. Все то, что происходитъ съ ними, всѣ ихъ страданія, всѣ житейскія метаморфозы -- продуктъ особенностей нашего вѣка, т. е. конца XIX, начала XX, быть можетъ нѣсколько больше -- съ половины XIX вѣка.

Двѣ черты характеризуютъ всѣхъ героевъ Андреевской трагедіи. Всѣ они одиноки и всѣ не любятъ людей, и потому равнодушны ко всякой общественной и альтруистической дѣятельности. Керженцовъ даже упражняетъ себя въ антиобщественной дѣятельности, укравъ для пробы 15 рублей изъ бѣдной товарищеской кассы и пропивъ ихъ въ шикарномъ ресторанѣ. Онъ не только не любитъ, онъ презираетъ людей.

Василій Ѳивейскій не презираетъ людей, но тоже никого не любить. Даже тогда, когда подъ вліяніемъ мистической вѣры онъ хочетъ ихъ любить, онъ не умѣетъ къ нимъ подойти, онъ жестокъ и безжалостенъ даже тогда, когда хочетъ облегчить ихъ страданія на исповѣди. Онъ остается всегда имъ чужой и далекій. Онъ словно глухъ къ внѣшнимъ явленіямъ жизни и весь погруженъ въ созерцаніе своего собственнаго внутренняго міра. Отсюда полное взаимное непониманіе, полное отсутствіе взаимной поддержки. Какъ тутъ творить чудо, когда народъ въ переполохѣ бѣжитъ изъ церкви. У о. Василія сильна была любовь только къ женѣ и сыну. То же мы видимъ и у Человѣка. Опять тотъ же замкнутый въ себѣ эгоизмъ. Человѣкъ и веселъ, и смѣется, и проклинаетъ только въ самомъ узкомъ кругѣ семейныхъ интересовъ. Въ сущности у него нѣтъ и не можетъ быть друзей. Равнодушный и отчужденный проходитъ онъ на балу со своей женой, подъ руку, и чувствуется, что всѣ гости: и друзья, и враги одинаково ему далеки и ненужны. Человѣкъ имѣетъ свой домъ на горѣ, свой комфортъ, свое тепло, свою жену, своего сына, котораго онъ страшно любитъ, какъ повтореніе самого себя, какъ продолженіе своего Я. Судьба человѣка очень характерна для нашего времени. Его карьера -- обычная карьера современнаго работника. Сначала голодная молодость несмотря на талантъ. Потомъ неожиданный успѣхъ благодаря модѣ, успѣхъ, котораго нельзя предвидѣть, такъ какъ у современнаго человѣка нѣтъ права на трудъ, и талантъ не гарантируетъ ему еще никакой крупицы жизненныхъ благъ. Затѣмъ быстрое обогащеніе, которое нисколько еще не обезпечиваетъ отъ возможной нищеты. Въ жизни царитъ случайность на почвѣ непрерывной борьбы всѣхъ противъ каждаго и каждаго противъ всѣхъ. Никто не увѣренъ въ завтрашнемъ днѣ. Идетъ жестокая свалка подъ флагомъ свободной конкурренціи. Въ этой борьбѣ нѣтъ мѣста жалости и снисхожденію къ слабости. Слабѣйшій долженъ погибнуть. Это для него фатально. Идетъ борьба класса противъ класса, борьба націй, союзовъ, трестовъ, богатыхъ противъ бѣдныхъ и богатыхъ другъ противъ друга. Вы соорудили превосходную фабрику и прекрасно работаете, но вотъ неожиданно для васъ и yis-а-vis вашей фабрики сооружается другая, принадлежащая вашему сосѣду. У него большій запасной капиталъ, чѣмъ у васъ, у него, можетъ быть, лучшія машины, или какой-нибудь еще никому неизвѣстный секретъ производства, и ваша фабрика неминуемо должна закрыться, а вы неминуемо будете разорены. А завтра, быть можетъ, и фабрика вашего сосѣда должна будетъ перейти въ руки какого-нибудь синдиката или треста. А послѣ завтра и самый трестъ, можетъ быть, перестанетъ существовать подъ вліяніемъ сложныхъ міровыхъ причинъ: -- войнъ, кризисовъ, открытія новыхъ или закрытія старыхъ рынковъ. И такъ въ полной неувѣренности завтрашняго дня живутъ поколѣнія, живутъ милліоны людей, непрерывно волнуясь, дрожа за завтрашній день, вредя другимъ и каждую минуту опасаясь другихъ. Никто никому не вѣритъ, всякій таитъ отъ другого свои планы, свои занятія, свои предположенія. Средневѣковыя рогатки, тормозившія развитіе жизни и промышленности благодаря многочисленнымъ таможнямъ огромнаго множества владѣтельныхъ хищниковъ,-- ничто въ сравненіи съ тѣми многочисленными рогатками, которыми окружена теперь жизнь каждаго человѣка.

Bellum omnium contra omnes. И среди всеобщей непрекращающейся свалки интересовъ не на кого и не на что опереться. Всюду враги, кругомъ опасность, волчьи ямы и засады. Въ конецъ измученный, истрепанный вѣчной тревогой, ищетъ современный человѣкъ. защиты въ домашней крѣпости.

VIII

Герои разсказовъ Андреева -- типичные мѣщане. Они боятся жизни, не умѣютъ творить ее. Ихъ захватила новая шумная творческая жизнь нашего вѣка. Вокругъ гудятъ машины, грохочутъ, несутся грандіозные поѣзда, шумитъ новый городъ... капитализмъ настойчиво идетъ на смѣну старому, патріархальному укладу экономическихъ отношеній, а мѣщанинъ Андреева только съ ужасомъ оглядывается вокругъ и прячется въ свою нору.

Непонятная это, по очень характерная черта въ самомъ Андреевѣ. Онъ вышелъ на литературный путь въ хорошее время -- въ самомъ концѣ XIX вѣка. Это было время общественнаго подъема и органическаго роста силъ. Реакція доживала свои послѣдніе дни, общественная апатія давно кончилась. Горькій цѣлъ радостную пѣсню сокола и привѣтствовалъ новую, красивую жизнь. Общество пробудилось отъ летаргіи и рвалось на дѣло. Впереди рисовалось освобожденіе. Новый общественный классъ, созданный ростомъ промышленности, казалось, открывалъ новыя основанія для того, чтобы вѣрить въ побѣду. Ему приписывалось даже большее значеніе, чѣмъ, можетъ быть, слѣдовало бы изъ осторожности. Вѣра въ рабочаго смѣнила вѣру въ крестьянина. Оптимистическія настроенія явно возобладали надъ апатіей и пессимизмомъ. Все давало скорѣе матерьялъ для общественныхъ надеждъ и дѣятельности. И самъ Андреевъ, вѣдь,-- сынъ эпохи,-- ему не было- тридцати лѣтъ къ концу XIX вѣка,-- а между тѣмъ, его герои совершенно не понимаютъ того, что V происходитъ вокругъ, и съ ужасомъ сторонятся отъ жизни. Они наблюдаютъ ее только "У окна".

Андрей Николаевичъ всего боится, жизнь кажется ему "странной и ужасной вещью". Куда ни сунься, все люди грубые, шумные, смѣлые, такъ и прутъ впередъ и все больше захватить хотятъ. Жестокосердные, они идутъ напроломъ со свистомъ и гоготомъ и топчутъ другихъ слабыхъ людей. ( Андрей Николаевичъ, мелкій чиновникъ, не въ силахъ рѣшиться ни на одинъ смѣлый шагъ. Впереди ему мерещутся препятствія. Тысячи "а если" стоятъ на дорогѣ его планамъ, лишаютъ его волю энергіи, мѣшаютъ ему жениться, получить повышеніе по службѣ! И вотъ у себя въ норѣ,-- маленькой комнаткѣ, отсиживается онъ отъ жизни. Служащему Петрову многолюдный городъ кажется пустыннымъ. Всѣ въ немъ одиноки, каждый человѣкъ представляетъ отдѣльный міръ со своей особенной радостью и горемъ.

Одинокими чувствуютъ себя и гимназисты Качеринъ ("Праздникъ") и Павелъ Рыбаковъ ("Въ туманѣ"), и Василій Ѳивейскій, и Керженцевъ.

Студенты пьютъ водку, посѣщаютъ дома терпимости и бѣгаютъ по урокамъ, Даже лучшій изъ нихъ, пріятель Сергѣя Петровича, увлекающійся философіей жизни, тоже весь поглощенъ уроками и пьянствомъ (разсказъ о Сергѣѣ Петровичѣ). Въ зрѣлые годы герои разсказовъ Андреева любятъ роскошь и комфортъ,-- "любятъ, когда въ тонкомъ стаканѣ играетъ золотистое вино", цѣнятъ пышную чистую постель, красивыхъ женщинъ, свободу, даваемую богатствомъ.

Одна мысль о возможности попасть въ ряды пролетаріата повергаетъ Керженцова въ ужасъ.

И даже молодой человѣкъ, изчезнувшій въ туманной дали, очевидно для того, чтобы вести тамъ какую-то борьбу не на жизнь, а на смерть, поражаетъ насъ своей отчужденностью и холодно-надменнымъ одиночествомъ.

Выйти на совмѣстную работу съ другими людьми,-- долгую, упорную, но плодотворную, у нихъ нѣтъ силъ,- нѣтъ влеченія. Потому что, прежде всего они людей не любятъ и въ людей, не вѣрятъ. И когда ихъ потрясаетъ ужасъ жизни, возмущаетъ неправда, терзаютъ и глубоко смущаютъ человѣческія несчастія и страданія, они не знаютъ, какъ имъ помочь. Они хотѣли бы сразу уничтожить все зло и, не имѣя для того силъ и способовъ, ждутъ чуда. Такъ мечтаетъ о чудѣ Сергѣй Пётровичъ, ждетъ его всей душой, всѣмъ паѳосомъ своего существа о. Василій Ѳивейскій.

Отчужденность, обособленность, одиночество героевъ Андреева нужно объяснить, конечно, психологіей этой мѣщанской среды, и съ другой,-- очевидно и психологіей самого автора. У самого Андреева чувствуется всюду безпомощность человѣка одинокаго. Новая жизнь захватила его врасплохъ. Онъ увидѣлъ вокругъ зло, несчастья, страданія, бѣдствія, но прійти на помощь страдающимъ онъ не смогъ, не съумѣлъ благодаря своему одиночеству. Въ этомъ отношеніи къ Андрееву удивительно подходитъ образъ, имъ самимъ созданный въ разсказѣ Набатъ -- вѣщемъ и символическомъ:

Вдали раздался набатъ. Давно уже горѣли деревни въ жаркое зловѣщее лѣто. Авторъ жилъ въ помѣщичьемъ домѣ и былъ разбуженъ призывнымъ набатомъ. Горѣла сосѣдняя деревня. "Не помню, говоритъ авторъ, какъ я одѣлся, и не знаю, почему я побѣжалъ одинъ, а не съ людьми. Или они меня забыли, или я не вспомнилъ о ихъ существованіи."

Но набатъ звалъ настойчиво, и авторъ помчался. Онъ летѣлъ по полямъ, падалъ, зацѣпившись о кочки, летѣлъ напрямикъ, а не по дорогѣ, и попалъ въ болото, оно стало засасывать его, и пришлось повернуть назадъ. А набатъ звенѣлъ отчаянно въ смертельной мукѣ:

-- Иди! Иди же!

И разсказчикъ метался на берегу, а сзади металась его тѣнь, и изъ черной бездны воды выглядывалъ огненный человѣкъ съ разметавшимися волосами и искаженными чертами лица.

А набатъ звалъ!

-- Да что же это, о Господи, молилъ я, протягивая руки!

Такъ и остался авторъ по ту сторону пожара, занятый своимъ огненнымъ человѣкомъ, сумасшедшимъ и другими призраками. Сумасшедшій поглотилъ все вниманіе автора. "Онъ былъ страшнѣе пожара".

-- И молча мы бѣжали во тьму и возлѣ насъ насмѣшливо прыгали наши черныя тѣни...

Тутъ въ этомъ маленькомъ разсказѣ весь Андреевъ -- вся психологія его замкнутыхъ одинокихъ людей съ- ихъ поисками правды.

Одиночество, разобщенность -- свойственны мѣщанину. И онъ гордо скрашиваетъ свое несчастье прекраснымъ словомъ "индивидуализмъ". Этого одиночества нѣтъ въ средѣ простыхъ людей и рабочихъ.

Посмотрите, какъ легко и просто сходятся люди низшаго класса населенія,-- это замѣтилъ въ свое время Л. Н. Толстой:-- крестьянинъ, прійдя на рынокъ, легко и просто вступаетъ въ бесѣду и общеніе съ другими крестьянами. Рабочіе также общительны. Но чѣмъ выше стоятъ люди на ступеняхъ зажиточности, тѣмъ замкнутѣе они держатся, и въ ихъ кругъ проникнуть можно только путемъ большихъ усилій. Возьмемъ для примѣра -- желѣзнодорожный поѣздъ. Пассажиры третьяго класса быстро знакомятся другъ съ другомъ. Пассажиры купе второго класса долго и упорно молчатъ и если разговорятся, то только къ самому концу дороги. Пассажиры перваго класса сидятъ въ своихъ отдѣльныхъ купе точно въ маленькихъ крѣпостцахъ, и уходятъ изъ вагона, не полюбопытствовавъ узнать, кто были ихъ сосѣди.

Чувство соціальной общности, равенства, падаетъ по мѣрѣ того, какъ мы подымаемся все выше и выше по ступенямъ житейскаго благополучія и обезпеченности. И даже у тѣхъ богатыхъ и обезпеченныхъ людей, у которыхъ пробуждается странное отвращеніе къ мѣщанству и пошлости жизни, которые ищутъ выхода изъ засасывающей ихъ тины,-- жажда лучшей жизни рѣже, выражается въ проявленіяхъ соціальнаго чувства и широкомъ альтруизмѣ. Напротивъ, желая подняться надъ уровнемъ буржуазнаго мѣщанства, лучшіе умы, подобно Ницше, предпочитаютъ возвыситься надъ буржуазной повседневностью, уходя еще глубже въ сознательное одиночество,-- въ сферы сверхъ-человѣческаго, потусторонняго. Самая попытка уйти отъ буржуазнаго мѣщанства жизни приводитъ ихъ на высоты буржуазной же обособленности.

А между тѣмъ человѣкъ животное общественное, ςῶον πολιτικὸν, какъ сказалъ когда-то Аристотель, и противъ этого напрасно будутъ говорить современные вольтеріанцы, то бишь ницшеанцы. Въ своихъ заботахъ объ освобожденіи личности отъ всякихъ предразсудковъ, стѣсненій, традицій, обязанностей, они забываютъ, что самое понятіе личности теряетъ большую и лучшую часть своего содержанія, если она освобождается отъ опредѣленнаго комплекса соціальныхъ, политическихъ, общественныхъ идей, общихъ современной имъ средѣ. Вообразите себѣ человѣка безъ всякихъ соціальныхъ, политическихъ, общественныхъ взглядовъ,-- что онъ представитъ изъ себя. Й не является ли освобожденіе человѣческой души отъ всѣхъ этихъ взглядовъ полнымъ ея опустошеніемъ? По ту сторону добра и зла, т. е. по ту сторону общественныхъ интересовъ и обязанностей, составляющихъ значительную часть содержанія жизни,-- даритъ холодъ одиночества, исчезаетъ даже вѣра въ силу мысли (Керженцовъ), безсильна всякая вѣра (о. Василій), жалко и непрочно добытое благополучіе (Человѣкъ).