Перевод Александры Анненской; редакция и предисловие Владимира Лесевича

С.-Петербургъ 1890 г.

Предисловие к поэме.

Эдвинъ Арнольдъ, въ своей поэме "Светъ Азии", переводъ которой мы предлагаемъ теперь вниманию читателя, дает описание жизни и характера основателя буддизма индийскаго царевича Сиддартхи и очеркъ его учения, излагая ихъ отъ имени предполагаемаго поклонника Будды, строго придерживающагося преданий, завещенныхъ предками. Легенды о Будде, въ той традиционной форме, которая сохраняется людьми древняго буддийскаго благочестия, и предания, содержащияся въ книгахъ буддийскага священнаго писания, составляютъ такимъ образомъ ту основу, на которой построена поэма. Эти легенды и предания, помимо того значения, которое они имеютъ для буддийской религиозной системы, обладаютъ сами по себе такими поэтическими достоинствами, что могутъ въ чисто-литературномъ отношении привлекать къ себе внимание и техъ, которые нисколько не интересуются буддизмомъ и никогда не изучали его. Являясь же въ такой блестящей обработке, какую придалъ имъ знаменитый английский поэтъ, они становятся замечателънымъ литературнымъ произведениемъ, которое даже въ переводе, лишенномъ всей прелести стихотворной формы, украшающей оригиналъ, будетъ вероятно приятно встречено всякимъ, не имевшимъ случая или возможности ознакомиться съ подлинникомъ.

Авторъ поэмы Эдвинъ Арнольдъ давно пользуется известностью въ Англии и Америке, какъ искусный переводчикъ произведений восточныхъ литературъ. Его "Lotus and Jewel", "With Sadi in the Garden" , "The Song celestial", "The Secret of Death", "Indian Idylls", "Pearls of the Faith" и другия сочинения пользуются большою популярностью. Что же касается поэмы "The Light of Asia", то она вышла уже более чемъ въ пятидесяти изданияхъ и создала автору громкую славу не только повсюду, где читаютъ по английски, но еще и там, где чтутъ воспетаго имъ Будду.

Король сиамский сделалъ автора кавалеромъ ордена "Белаго Слона", а цейлонское буддийское духовенство, въ адресе, поднесенномъ ему, при посещении имъ о-ва Цейлона, воздало большия похвалы высокимъ достоинствамъ поэмы и признало ее вполне согласной съ духомъ и буквою буддийскаго священнаго писания.

Такое признание значения поэмы въ буддийскомъ мире не должно быть нами упущено изъ виду главнымъ образомъ потому, что оно какъ нельзя лучше подтверждаетъ чисто-литературное достоинство произведения. Эдвинъ Арнольдъ для этого именно и вложилъ свою поэму въ уста верующаго буддиста, чтобы дать возможность верно уразуметь и правильно оценить буддийское миросозерцание. "Воспроизвести мысли буддистовъ съ полною естественностью-- говоритъ Э. Арнольдъ--возможно только, ставъ на ихъ же точку зрения". И въ самомъ деле, въ лице предполагаемаго буддийскаго рапсода предсталъ передъ нами правоверный поклонникъ Сакья-Муни и съ полною простотою и безыскусственностью раскрылъ передъ нами свою взволнованную религизнымъ чувствомъ душу. Въ этой простоте и безыскусствености, въ этой искренности и теплоте индийскаго певца для насъ раскрывается только сила таланта и высокое искусство автора, который, какъ то видно изъ обращения къ нему цейлонскаго духовенства, "не пользовался ни благодатью религии Сакья-Муни, ни общениемъ съ его последователями", какъ можетъ пожалуй, предположить тотъ, кто, прочитавъ поэму, приметъ плоды поэтическаго творчества за проявление наивной веры.

Особенности поэмы вполне объясняются такимъ образомъ занятою авторомъ точкою зрения. Эпитеты, которые онъ прилагаетъ къ своему герою, именно и принадлежать къ числу украшающихъ имя Будды у его поклонниковъ, и весь рядъ развертываемыхъ авторомъ фантастическихъ картинъ взятъ изъ подлинныхъ источниковъ буддийскаго вероучения. Сохранение буддийскаго духа въ блестящемъ пересказе легендъ высоко-талантливаго автора "Света Азии" и придаетъ поэме ту своеобразную прелесть, которая доставила ей столь громкую славу. У насъ, въ прежнее время, когда магометанину, напримеръ, влагали въ уста такия выражения, какъ "клянусь лжепророкомъ" и т. п. , приемъ Эдвина Арнольда могъ бы, пожалуй, возбудить недоразумение; но въ наше время, думается мне, стыдно было бы сознательно измышлять заведомо-известную нам ложь, а выработавшееся уменние различать литературныя достоинства произведения отъ такъ или иначе обусловленнаго его содержания едва-ли нуждается еще въ подкреплении какими бы то ни было разъяснениями.

Совсем иначе стоитъ вопросъ по отношению къ малоподготовленности некоторыхъ читателей для усвоения содержания поэмы, действие которой происходитъ в Индии чуть ли не за две съ половиною тысячи лет тому назадъ. Имея в виду необходимость оказания помощи такому читателю, мы предпослали поэме переводъ двухъ главъ изъ книги Гюстава Ле-Бона "Цивилизация Индии" (Gustav Le Bon, Les civilisations de l'Inde, Paris, 1887), въ которыхъ читатель найдетъ ответы на вопросы, могущие возникнуть для него при чтении поэмы. Затемъ, некоторыя дополнительныя сведения отнесены нами въ подстрочныя примечания и приложение.

КНИГА ПЕРВАЯ.

Сказание о спасителе мира, о господе Будде, именовавшемся въ земной жизни княземъ Сиддартхою; о томъ, кому ни на земле, ни на небе, ни въ аде нетъ подобнаго по достоинству, мудрости, благости и милосердию; о томъ, кто научилъ Нирване и Закону.

Вотъ какъ некогда возродился онъ для человечества: подъ высшею сферою возседаютъ четыре владыки, правящие миромъ. Ниже, но все-же высоко, лежатъ области, где трижды десять тысячъ летъ святые духи ждутъ новаго возрождения. И господь Будда ждалъ въ этихъ же небесахъ, когда на благо намъ появились пять верныхъ предзнаменований его рождения. И боги узнали ихъ и сказали: "Будда нисходитъ вновь для спасения мира!" - "Да будетъ такъ! - сказалъ онъ, - я еще разъ сойду, когда настанетъ время, и принесу спасение миру". Рожденье и смерть окончатся для меня и для техъ, кто узнаетъ мой законъ. Я сойду къ Сакьямъ, на южный склонъ снежныхъ Гималайевъ, туда, где живетъ благочестивый иародъ и справедливый царь".

Въ эту ночь царица Майя, супруга царя Суддходаны, разделявшая ложе его, увидела дивный сонъ. Ей приснилась на небе звезда, блистающая шестью, въ розовомъ сиянии, лучами. На ту звезду указывалъ ей слонъ съ шестью клыками, белый какъ молоко. И та звезда, пролетевъ воздушнюе пространство, наполнивъ ее своимъ светомъ, проникла въ ея недра.

Пробудясь, царица почувствовала блаженство, неведомое земнымъ матерямъ. Кроткий светъ прогналъ съ половины земли ночной сумракъ; могучия горы затрепетали, волны стихли, цветы, открывающиеся лишь днемъ, зацвели, какъ въ полдень. До самыхъ глубокихъ пещеръ проникла радость царицы, какъ теплый солнечный лучъ, трепещущий въ золотистой тьме лесовъ, въ самыя глубины земли достигъ тихий шопотъ: "о вы, усопшие, ждущие новой жизни, вы, живущие, долженствующие умереть, возстаньте, внимайте и надейтесь: Будда родился!"

И оть этихъ словъ повсюду распространился несказанный миръ, и сердце вселеннной забилось, и чудно-прохладный ветеръ пролетелъ надъ землями и морями.

Когда на утро царица разсказала о своемъ видении, убеленнные сединами снотолкователи объявили: - "Сонъ хорошъ: созвездие Рака теперь - въ соединении съ солнцемъ; царица на благо человечества родитъ сына, святого младенца удивительной мудрости: онъ или дастъ людямъ светъ знания, или будетъ править миромъ, если не презритъ власть".

Такъ родился святой Будда.

Когда пришло ея время, Майя стояла въ полдень во дворе дворца, подъ пальзой - деревомъ съ могучимъ стволомъ, стройнымъ и высокимъ какъ колонна храма, съ кроной блестящихъ листьевъ и душистыхъ цветовъ. Дерево знало, что время пришло, - все в мире знало объ этомъ - и оно склонило свои ветви и осенило ими величие царицы Майи; земля внезапно породила тысячи цветовъ для мягкаго ложа, а соседняя скала брызнула струей прозрачной воды для омовения. И она безболезненно произвела на светъ сына, на которомъ видны были въ совершенстве все тридцать два знака святого рождения.

Великая весть объ этомъ событии достигла дворца.

Но когда явился раскрашенный паланкинъ для перенесения его въ домъ, носильщиками оказались четыре стража земли, сошедшие съ высотъ горы Сумеру - владыки, записывающие на железныя скрижали все деяния людей: духъ востока, чье воинство блещетъ серебряными плащами и жемчужными щитами; духъ юга съ своими кумбхандами, всадниками на синихъ коняхъ съ сафирными щитами: духъ запада со свитой наговъ, на багряныхъ коняхъ и съ коралловыми щитами; духъ севера, окруженный своими якшами, облеченными въ золото, на желтых коняхъ и съ золотыми щитами.

Все эти могущественные боги сошли на землю и взялись за паланкинъ, принявъ образъ и одеяние простых носильщиковъ. Въ этотъ день боги ходили среди людей, хотя люди не знали о томъ.

Небо было исполнено радостью, оно знало счастье земли, оно знало, что Будда возродился.

Но царь Суддходана не зналъ о томъ.

Предзнаменования тревожили его, пока снотолкователи не объяснили, что долженъ родиться земной властитель Чакравартинъ, могущественный властитель изъ техъ, что являются по одному въ тысячелетие. Семь даровъ получитъ онъ: чакраратну, божественный метательный дискъ; драгоценный камень; асваратну, гордаго коня, попирающаго облака; белоснежнаго слона, созданнаго носить царя; искуснаго государственнаго мужа; непобедимаго военачальника; наконецъ, истриратну, жену несравненной красоты, превосходную, утреннюю зарю. И когда царь узналъ про эти дары и увиделъ дивнаго младенца, повелелъ онъ устроить въ городе великое празднество. Все дороги были исправлены, улицы окроплены розовой водою, деревья украшены фонарями и флагами, для потехи народа созваны фокусники, фехтовальщики, колдуны, канатные плясуны, пращники, танцовщицы въ блестящихъ нарядахъ съ колокольчиками, звеневшими какъ веселый смехъ, вокруг их неутомимыхъ ногъ; потомъ маски въ оленьихъ и медвежьихъ шкурахъ, укротители тигровъ, борцы, ловцы перепеловъ, барабанщики, дудочники, по данному знаку возбуждающие зрителей къ веселью.

Много купцовъ собралось изъ дальнихъ странъ, и все принесли богатые дары на золотыхъ подносахъ: драгоценныя шали, благовонныя масла, нефритъ, сандальное дерево, небесно-голубую бирюзу, ткани, столь тонкия, что, сложенныя въ 12 разъ, оне не закрывали лица отъ нескромныхъ взоровъ, одежды, вышитыя жемчугомъ. Подвластные города прислали царю дани, и все называли царевича Савартхасидъ ("преуспевающий") или, кратко, Сиддартха.

Среди чужестранцевъ пришелъ святой седовласый старецъ, Асита, одинъ изъ техъ, чье ухо, давно закрытое для всего земного, внимало лишь небеснымъ звукамъ. Молясь однажды подъ деревомъ, онъ услышалъ песни боговъ, приветствовавшихъ рождение Будды. Долгая жизнь и подвиги воздержания умудрили его, видъ его внушалъ такое почтение, что когда онъ приблизился, царь приветствовалъ его, а царица Майя велела положить младенца къ святымъ ногамъ его. Но, увидя царевича старецъ воскликнулъ: - "Нетъ, не такъ, царица!" И восемь разъ преклонилъ онъ изможденное лицо свое до самой земли и сказалъ: - "Младенецъ, я поклоняюсь тебе! Ты - он! Я вижу розовый светъ, вижу знаки на ногахъ, вижу на мягкихъ его волосахъ завитокъ Свастики, вижу тридцать два главные священные знака и восемь меньшихъ. Да, ты - Будда. Ты возвестишь законъ и принесешь спасение всемъ, которые познаютъ этотъ законъ. Но я не услышу твоей проповеди, я, давно жаждавший смерти, скоро умру, но все-же я виделъ тебя! О царь! Узнай, это цветокъ на древе человечества, который въ мириады летъ расцветаетъ лишь одинъ разъ, но, расцвевъ, наполняетъ всю вселенную благоуханиемъ мудрости и сладкимъ медомъ любви. Отъ твоего царскаго корня возросъ небесный лотосъ! Благословенъ твой домъ! Но счастье его не полно! Изъ-за этого мальчика мечь пронзитъ сердце твое. Ты, кроткая царица, ради рожденнаго тобою стала сокровищемъ для всехъ боговъ и людей, ты слишкомъ свята для новыхъ страданий, а жизнь есть страдание, и потому черезъ семь дней ты достигнешь безболезненнаго конца всехъ мукъ!"

Все сбылось, какъ сказалъ старецъ. На седьмой вечеръ царица Майя уснула съ улыбкою на устахъ и не проснулась больше: съ радостью переселилась она въ небо Трайя-стриншъ [Небо Трайя-стриншъ или Трайя-стримсъ есть небо боговъ - Индры и др.], где безчисленные боги поклоняются ей и окружаютъ своими заботами лучезарную мать.

Для ребенка же нашлась кормилица царевна Магапражапати. Молокомъ ея груди питался тотъ, чьи уста, чье слово служитъ утешениемъ мировъ.

Когда отрокъ достигъ восьми летъ, заботливый царь решилъ обучить его всему, что долженъ знать царский сынъ. Онъ все еще страшился сделанныхъ ему предсказаний о чудесахъ, о славе и страданияхъ, ожидающихъ Будду. Поэтому, собравъ вокругъ себя всехъ своихъ советников, онъ ихъ спросилъ:

- Скажите, кто всехъ мудрее? Кто можетъ научить сына моего всему, что надлежитъ знать царевичу?

Каждый изъ нихъ сказалъ ему:

- Царь! Всехъ мудрее - Висвамитра. Онъ проникъ всехъ глубже въ тайны писания, онъ всехъ превосходитъ ученостью, знаниемъ ремеслъ, и всемъ прочимъ.

Висвамитра былъ призванъ и выслушалъ приказъ царя. И вотъ, въ благоприятный для начала учения день, взялъ царский сынъ доску изъ краснаго сандальнаго дерева, украшенную драгоценнными камнями и усыпанную пылью наждака, взялъ ее, взялъ трость и сталъ, скромно опустивъ глаза, предъ мудрецомъ.

И мудрецъ сказалъ ему:

- Дитя, напиши вотъ это!

И онъ медленно произнесъ: "Гайятри" - стихъ, который могутъ слышать одни лишь высшие по рождению.

- Ачарья, я пишу, кротко сказалъ царевичъ.

Быстро вывелъ онъ по пыли святой стихъ, изобразилъ не однимъ, а многими начертаниями священный стихъ: Нагри и Дакшинъ, Ни, Мангаль, Паруша, Ява, Тирти, Укъ, Дарадъ, Сикьяни, Мана, Мадьачаръ; начертилъ его и на языке образовъ, и на языке знаковъ, на языке пещерныхъ людей и приморскихъ жителей, на языке поклонниковъ живущихъ подъ землею змей и на языке поклонниковъ огня и поклонниковъ солнца, и на языке маговъ, и на языке горныхъ жителей. Все различныя письмена различныхъ народовъ изобразилъ онъ своею тростью и прочелъ стихъ учителя на языкахъ всехъ народовъ. И сказалъ Висвамитра:

- Довольно, перейдемъ къ цифрамъ! Повторяй за мной, считай такъ, какъ я буду считать, пока дойдемъ до Лакхъ [Лакха значитъ сто тысячъ.]: одинъ, два, три, четыре, затемъ десятки, и сотни, и тысячи.

И вследъ за нимъ назвалъ отрокъ единицы, десятки, сотни и не остановился на кругломъ лакхе; нетъ, онъ шепталъ дальше, до техъ чиселъ, которыми можно счесть все, начиная отъ зеренъ на поле и до самой мелкой песчинки.

Потомъ онъ перешелъ къ катхе, къ счету звездъ ночныхъ, къ кати-катхе, счету морскихъ капель, и далее къ, счету песчинокъ Ганга и къ счету, единицами котораго изображается весь песокъ десяти лакхъ Ганга. Затемъ пошли еще более громадныя числа: сумма всехъ дождевыхъ капель, которыя, при ежедневномъ дожде, упадуть на всю вселениную въ течение десяти тысячъ летъ, и, наконецъ, число, при помощи котораго боги вычисляютъ свое прошедшее и будущее.

- Хорошо, - сказала мудрецъ, - если ты, благороднейший царевичъ, знаешь все это, то не научить ли мне тебя измерению длины?

- О, Ачарья! Будь милостивъ, смиренно отвечалъ отрокъ, - выслушай меня: десять параманусовъ составляютъ парасукшну, десять же парасукшнъ образуютъ трасарену, а десять трасаренъ - одну пылинку, играющую въ луче солнца; семь пылинокъ равняются кончику усика мыши; десять кончиковъ усика мыши образуютъ ликью, десять же ликий - юку, а десять юкъ равняются сердцевине ячменнаго зерна, что семь разъ уложится въ перехвате туловища осы; затемъ идетъ зерно манги, затемъ зерно горчицы и далее зерно ячменя; десять зеренъ ячменя равняются суставу пальца; двенадцать суставовъ составляютъ пядень; затемъ идетъ локоть, жезлъ, длина лука, длина копья; длина лука, взятая двадцать разъ, называется "вздохомъ" и показываетъ пространство, какое можетъ пройти человек, набравъ воздухъ въ легкия и ни разу не выдыхнувъ его; сорокъ вздоховъ составляютъ округь; четыре округа равняются иожане. И, о учитель, если желаешь, я пересчитаю, сколько атомовъ можетъ уместиться въ иожане отъ одного ея конца до другого?

И затемъ, молодой царевичъ, ни мало не колеблясь, правильно определилъ сумму всехъ этихъ атомовъ. Но Висвамитра ужъ слушалъ, преклонивъ голову передъ отрокомъ.

-Ты, - вскричалъ онъ, - долженъ быть учителемъ своих учителей! Не я гуру [Гуру - учитель.], а ты! Я преклоняюсь предъ тобой, о царевичъ! Ты захотелъ учиться у меня только для проявления присущаго тебе познания, не нуждающагося въ помощи книгъ и совмещающагося съ почтительнымъ отношениемъ къ старейшимъ!

И въ самомъ деле, господь Будда выказывалъ почтение къ своимъ учителямъ, хотя превосходилъ мудростью всехъ ихъ. Речи его были смиренны и притомъ всегда разумны; видъ величественъ, хотя и кротокъ. Скромный, терпеливый, добродушннй, онъ въ то же время не зналъ страха. Смелее всехъ своихъ товарищей мчался онъ на коне за робкими газелями; всехъ быстрее несся онъ въ своей колеснице по дворамъ дворца. Но среди веселой охоты юноша часто останавливался и давалъ возможность травимому зверю скрыться; на скачке онъ, почти выигравъ призъ, вдругъ задерживалъ коня, если замечалъ, что усталость животнаго была чрезмерна, или что проигрышъ можетъ огорчить соперниковъ, или если случалось, что какая - нибудь новая мысль внезапно овладевала его умомъ. Съ годами сострадание все более и более росло въ душе господа нашего: такъ изъ двухъ мягкихъ листковъ вырастаетъ большое дерево, широко распространяющее свою тень. А между темъ царский сынъ зналъ только по имени печаль, горе, слезы, - все что цари никогда не испытываютъ и никогда не могутъ испытать.

Но вотъ въ одинъ весенний день надъ царскимъ садомъ пролетала стая белыхъ лебедей, направляясь къ северу, къ Гималайямъ, чтобы тамъ свить себе гнезда. Прекрасныя птицы сзывали другъ друга песнями любви, и вся белая стая неслась къ снежнымъ вершинамъ, куда влекла ее любовь. Двоюродный брать царевича, Девадатта, натянулъ лукъ и пустилъ стрелу, которая попала прямо подъ могучее крыло лебедя, летевшаго впереди стаи, широко расправивъ крылья въ голубомъ просторе небесъ. Онъ упалъ, и ярко-красныя капли крови обагрили белыя перья на томъ месте, куда попала злая стрела. Увидевъ это, царевичъ Сиддартха осторожно взялъ птицу и положилъ ее себе на колени: онъ сиделъ въ это время на скрещенныхъ ногахъ, какъ сидитъ обыкновенно господь Будда. Ласками прогналъ онъ страхъ прекрасной птицы, привелъ въ порядокъ смятыя перья ея, успокоилъ трепетавшее сердце, тихо гладилъ ее ладонью, нежной, какъ еле распустившийся листокъ райской смоковницы. Левая рука его держала лебедя, а правою онъ вытащилъ смертоносную сталь изъ раны и положилъ на нее свежихъ листьевъ и целебнаго меду. Чувство боли было до техъ поръ еще такъ неизвестно мальчику, что онъ изъ любопытства вонзилъ себе въ руку острие стрелы; уколъ заставилъ его содрогнуться, и онъ, со слезами на глазахъ, сталъ снова ухаживать за птицей.

Но вотъ подошелъ слуга и сказалъ:

- Мой князь убилъ лебедя, который упалъ среди этихъ розовыхъ кустовъ. Онъ велелъ мне просить тебя прислать ему птицу. Пришлешь ли ты ее?

- Нетъ, отвечалъ Сиддартха, - если бы птица была мертва, ее следовало бы отослать тому, кто убилъ ее. Но лебедь живъ. Мой братъ убилъ только божественною силу, действовавшую въ беломъ крыле.

Въ ответь на это Девадатта сказалъ:

- Дикая птица, живая или мертвая, принадлежитъ тому, кто ее подстрелилъ. Пока она летала въ облакахъ, она никому не принадлежала, разъ она упала - она моя. Милый братъ, отдай мне мою добычу!

Сиддартха прижалъ шею лебедя къ своей нежной щеке и торжественно произнесъ:

- Нетъ! Я говорю - нетъ! Птица мне принадлежитъ! Она первая изъ мириады существъ, которыя будутъ моими по праву милосердия, по праву любви! По темъ чувствамъ, которыя волнуютъ меня теперь, я зннаю, что я буду учить людей состраданию, я буду предстателемъ всего безгласнаго мира, я остановлю потокъ страдания не для однихъ только людей. Но если ты, князь, не согласенъ со мною, отдадимъ нашъ споръ на решение мудрецовъ и подождемъ ихъ приговора!

Такъ и было сделано. Полное собрание совета обсуждало ихъ споръ: - одинъ высказывалъ одно мнение, другой - другое; наконецъ, поднялся никому неизвестный священнослужитель и произнесъ:

- Если жизнь имеетъ цену, то живое существо должно бы принадлежать тому, кто спасъ его жизнь, а не тому, кто намеревался убитъ его; убийца губитъ и уничтожаетъ жизнь, милосердый поддерживаетъ и охраняетъ ее. Отдайте же ему птицу!

И все нашли этотъ приговоръ справедливымъ.

Но когда царь сталь искать мудреца, чтобы поклониться ему - онъ исчезъ: кто-то виделъ только, какъ змея выскользнула изъ комнаты.

Боги часто являются такимъ образомъ среди людей.

Такъ господь Будда положилъ начало своимъ деламъ милосердия.

До этой минуты царевичъ виделъ страдание только одинъ разъ: страдание подстреленной птицы, которая, впрочемъ, скоро выздоровела и весело вернулась къ родной стае.

Но вотъ однажды царь сказалъ ему:

- Пойдемъ, мой дорогой сынъ, полюбуйся красотою весны, посмотри на усердие, которое прилагаютъ люди къ обработке плодоносной земли для того, чтобы она поделилась съ пахаремъ своими дарами; посмотри на мои поля, - они будутъ твоими, когда для меня запылаетъ костеръ - какъ они даютъ всякому пищу и наполняютъ житницы царя. Весна хороша своими свежими листьями, зеленою травою, яркими цветами, песнями этой рабочей поры.

И они отправились туда, где зеленели сады и шумели ручьи, тудагде тучную почву вспахивали тяжелые плуги, запряженные быками, на могучихъ плечахъ которыхъ скрипели ярма. Плодоносная красная глина приподнималась и падала длинными, мягкими волнами вокругъ плуга, тогда-какъ работникъ ставилъ на него обе ноги, стараясь провести борозду сколь возможно глубже. А изъ-за пальмъ слышалось журчанье воды въ роднике, и всюду, где протекалъ ручей, благодарная земля окаймляла его берега благоуханными цветами и стройными стеблями душистаго тростника. Дальше виднелись сеятели, вышедшие сеять. Въ чаще весело щебетали птицы, сплетавшия себе гнезда. Рощи кишели мелкими животными - ящерицами, пчелами, жуками, пресмыкающимися, и все они наслаждались весною. Колибри блистали среди ветвей манго, пестрый рыболовъ носился надъ прудомъ, белыя цапли гордо шагали по лугу, ястребы кружились въ воздухе, павлины летали вокруг расписанннаго храма, сизые голуби ворковали на берегу ручья, а изъ отдаленной деревни барабанный бой сзывалъ народъ на свадебный пиръ.

Все говорило о мире и довольстве, царевичъ виделъ это и былъ доволенъ.

Но вотъ, присмотревшись ближе, онъ заметилъ шипы на розахъ жизни. Онъ заметилъ, какъ загорелый крестьянинъ обливается потомъ, чтобы заработать плату, какъ онъ изнемогаетъ, чтобы купить себе право жить, какъ, онъ въ знойные полуденные часы погоняетъ большеглазых, быковъ и колотить ихъ палкою по бархатистымъ бедрамъ; онъ заметилъ,что ящерица естъ муравьевъ, а змея - ящерицъ, что змеи и ящерицы, въ свою очередь, служатъ пищею коршуну; что рыболовъ отнимаетъ добычу у зимородка, что балабанъ гоняется за соловьемъ, а соловей - за пестрокрылыми бабочками; что всюду всякий убиваетъ убийцу и самъ становится жертвой убийцы; что жизнь питается смертью.

Подъ красивою внешностью скрывается всеобщий свирепый, мрачный заговоръ взаимнаго убийства, все имъ охвачены отъ червя до человека, который убиваетъ себе подобныхъ. Когда онъ увиделъ все это: и голоднаго пахаря, и усталаго быка съ шеей, истертой ярмомъ, и общую жажду жизни, вынуждающую все живое къ дикой борьбе, тогда вздохнулъ онъ глубоко. - Неужели это, - сказалъ онъ, - та счастливая земля, которую вы хотели мне показать? Какимъ тяжелымъ потомъ омоченъ хлебъ земледельца! Какъ утомительна работа вола! Какую ожесточенную войну ведетъ въ лесу и сильный и слабый! Сколько битвъ происходить и въ воздухе! Даже вода не можетъ служить убежищемъ! Отойдите отъ меня на время, дайте мне обдумать все то, что я теперь узнал!

Сказавъ это, селъ милостивый господь, Будда подъ деревомъ Джамбу, селъ, скрестивъ ноги такъ, какъ его обыкновенно изображаютъ на священныхъ статуяхъ, и началъ въ первый разъ рамышлять о страданияхъ жизни, объ ихъ источникахъ и о средствахъ помочь имъ. Сердце его наполнилось столь великимъ состраданиемъ, столь широкою любовью ко всему живущему, столь страстным желаниемъ облегчить общую скорбь, что силой этой любви, этого желания духъ его перешелъ въ состояние экстаза, и юноша очистился оть всякаго смертнаго ощущения и сознания и достигь, такимъ образомъ, "дьяны", первой ступени на пути спасения.

Въ этотъ часъ пролетали пять священныхг духовъ (риши); крылья ихъ затрепетали, когда они приблизились къ дереву.

- Какая высшая сила заставляетъ насъ уклоняться съ пути? - вопрошали они другъ друга.

Духи чувствуютъ силу боговъ и святое присутствие чистыхъ. И, взглялувъ внизъ, увидели они Будду, увенчаннаго сияниемъ розовыхъ лучей и погруженнаго въ мысль о спасении мира. И услышали они голосъ бога, хранителя леса:

- Риши, это спаситель мира! Спуститесь на землю и поклонитесь ему! И лучезарные спустились, сложили крылья а пропели ему хвалебную песнь. Затемъ они снова поднялись и понесли богамъ благую весть.

Царь послалъ слугу искать царевича, и он нашелъ его по-прежнему погруженнаго въ размышление, хотя полдень уже прошелъ и солнце быстро склонялось за горы запада.

Все тени передвинулись, но тень древа Джамбу оставалась недвижной и осеняла его, не давая косым лучамъ солнца коснуться священной главы.

И слуга, видевший это, услышалъ изъ розоваго куста:

- Не троньте царевича! Пока тень печали не оставитъ сердца его, моя тень не двинется съ места!

КНИГА ВТОРАЯ.

Когда господь нашъ достигъ восемнадцати лет, царь приказалъ построить для него три великолепныхъ дома; одинъ теплый, для зимы, былъ сложенъ изъ правильно отесанныхъ бревенъ и обшитъ кедромъ; другой прохладный, для летнихъ жаровъ, былъ весь изъ мрамора, и третий изъ кирпича, выложенный синими черепицами, предназначался для весны. Дворцы эти называлисъ: Субха, Сурамма и Рамма.

Вокругъ нихъ цвели прелестные сады, журчали быстрые потоки, раскидывались благоухающия рощи съ изящными беседками и красивыми полянами. Тамъ могъ нагуляться Сиддартха вволю и каждый часъ могъ онъ встречать новыя для него удовольствия. Много провелъ онъ тамъ счастливыхъ дней юности, - поры, когда молодая кровь быстро струится по жиламъ, но тень раздумья не покидала его, подобно туче, омрачающей серебристую гладь озера.

Царь, заметивъ это, созвалъ своихъ министровъ:

- Вспомните, - сказалъ онъ, - что говорилъ старый риши, а также и то, что предсказали ранее снотолкователи: этотъ юноша, более дорогой для меня, чемъ кровь моего сердца, будетъ великимъ государемъ, онъ сокрушитъ всехъ враговъ, онъ будетъ царемъ надъ царями! Эти слова запечатлелись въ сердце моемъ! Или, можетъ быть, онъ изберетъ печалъный и смиренный путь самоотречения и благочестивыхъ страданий, станетъ стремиться къ неизвестному благу, потерявъ все, что стоитъ хранить. Къ этому пути обращаетъ онъ жадные взоры среди великолепий моихъ дворцовъ... Вы мудры, посоветуйте мне, какъ удержать его на той гордой стезе, по которой онъ долженъ идти, чтобы исполнить все предзнаменования, обещавшия ему власть надъ миромъ, если онъ не презритъ власть. Старейший изъ министровъ произнесъ:

- Великий государь! Любовь исцелитъ этотъ легкий недугъ. Надобно, чтобы чары женщины пленили сердце царевича. Благородный юноша еще не знаетъ, что такое красота, что такое глаза, заставляющие насъ забывать небо, что такое поцелуй благоуханныхъ устъ. Окружи его очарователъными женщинами, прелестными участницами игръ! Мысль, которую не сковать железными цепями, легко можно связать женскимъ волосомъ!

Все советники одобрили это мнение, но царь сказалъ:

- Мы можемъ отыскать для него женщинъ, но, ведь, любовь выбираетъ не чужими глазами. Мы окружимъ его цветникомъ красавицъ, чтобы онъ могъ сорвать любой цветокъ, а онъ улыбнется и отвернется отъ неизведаннаго имъ наслаждения.

Тогда проговорилъ другой:

- Колеблется стрелокъ, прежде чемъ спуститъ нацеленную стрелу. Царевича, какъ и менее высокихъ существъ, очаруетъ одна женщина, одно лицо блеснетъ ему райской красотой, одинъ образъ представится ему прелестнее утренней зари, пробуждающей миръ. Сделай, какъ я скажу тебе, государь! Устрой праздникъ, и пусть на немъ все молодыя девушки твоего царства состязаются въ красоте и телесныхъ упражненияхъ, обычныхъ въ земле Сакьевъ. Пусть царевичъ раздаетъ награды красавицамъ, и когда прелестныя победительницы будутъ проходить мимо него, мы заметимъ, которая изъ нихъ прогонитъ облако печали съ нежнаго чела его. Такимъ образомъ предметъ любви будетъ избранъ глазами любви, и мы заманимъ царевича въ сети счастья.

Советъ быль принятъ. Назначили день и разослали глашатаевъ сзывать всехъ молодыхъ, красивыхъ девушекь во дворецъ на состязание. Царевичъ долженъ былъ оделять ихъ дорогими подарками, но самый дорогой отдать победительнице. На этотъ призывъ девушки Капилавасту толпами направились къ воротамъ дворца. Все оне гладко причесали и перевязали свои черные волосы, подкрасили сурьмой ресницы, омылись свежей водой, облились благовониями. Все оне надели самыя нарядныя платья и шали, разрисовали пурпуромъ нежныя руки и ноги, и ярко подкрасили знаки, отмечавшие ихь лбы [Въ Индии по настоящее время принадлежность къ той или другой секте, обозначается условнымъ знакомъ, нарисованнымъ на лбу.].

Чудное зрелище представляли эти молодыя индианки, проходившия мимо трона съ опущенными въ землю черными глазами. Когда оне увидели царевича, трепетавшия сердца ихъ забились благоговениемъ не къ его высокому сану, а къ тому безстрастному спокойствию, которое возвышало его надъ всеми ими. Оне принимали дары съ опущенными ресницами, не осмеливаясь поднять на него глазъ. Когда народъ приветствовалъ красавицу, более другихъ достойную царской улыбки, она, робкая какъ антилопа, едва касалась его милостивой руки и спешила скрыться въ толпе подругъ, страшась заслужить предпочтение того, кто казался слишкомъ божественнымъ и высокимъ, слишкомъ святымъ, слишкомъ возвышеннымъ надъ ея миромъ. Такъ проходили, одна за другой, вереницы прелестныхъ девушекъ, лучшихъ цветовъ города. Уже прошли последния, все подарки были розданы, когда позади всехъ явилась молодая Ясодхара. Придворные, стоявшие около Сиддартхи, заметили, что царевичъ вздрогнулъ при приближении лучезарной красавицы. Станъ богини, походка Парвати, глаза - что глаза лани въ весеннюю пору, лице, очарование котораго не изобразить словами - она одна посмотрела прямо въ глаза юноше, она стояла предъ нимъ, скрестивъ руки на груди, не склоняя гордой головы.

- Найдется-ли подарокъ и для меня? - спросила она и улыбнулась.

- Я роздалъ все подарки, - отвечалъ царевичъ, - но взаменъ ихъ, любезная сестра, чьей красой гордится нашъ городъ, возьми вотъ это!

И онъ снялъ съ шеи изумрудное ожерелье и обвилъ зеленою цепью ея смуглый станъ; глаза ихъ встретились и пламя любви вспыхнуло въ ихъ сердцахъ.

Много летъ спустя, во время полнаго просветления, ученики спросили господа Будду, почему, при первомъ же взгляде на девушку изъ рода Сакьевъ, такъ загорелось сердце его, и онъ отвечалъ:

- Мы не были такъ чужды другъ другу, какъ это казалось и намъ самимъ, и всемъ посторонними. Въ давнопрошедшие века, сынъ одного охотника игралъ съ лесными девами у истоковъ Ямуны, тамъ, где стоитъ Нандадеви; они бегали взапуски среди елей, словно зайцы на вечерней заре, а онъ былъ у нихъ судьей, - одной онъ далъ венокъ изъ астръ, другой - изъ длинныхъ перьевъ фазана, третьей - изъ еловыхъ шишекъ. Но та, которая прибежала последнею, казалась ему первою. Ей подарилъ юноша ягненка ручной козули и свою любовь. Много счастливыхъ летъ прожили они въ лесу, въ лесу же пришла къ нимъ и смерть, и даже она не разлучила ихъ. Знайте, какъ после бездождья прорастаетъ семя, много летъ лежавшее скрытымъ въ земле, такъ добро и зло, горе и радость, ненависть и любовь, все давно прошедшия дела возрождаются вновь, принося светлые или темные листья, сладкие или горькие плоды. Сынъ охотника - то былъ я, дева лесовъ - она. Колесо рождения и смерти свершило свой оборот и то, что было когда-то, должно снова повториться!

Но те, которые наблюдали за царевичемъ во время раздачи подарковъ, видели и слышали все, и обо всемъ донесли царю; они разсказали, какъ разсеянно сиделъ Сиддартха, пока не явилась дочь Супрабудды, Ясодхара; какъ при первомъ взгляде на нее онъ изменился; какъ они смотрели другъ на друга; какъ онъ отдалъ ей драгоценное ожерелье и какъ красноречивы были ихъ взоры. Добрый царь улыбнулся.

- Мы нашли приманку, - сказалъ онъ, - подумаемъ теперь, какъ намъ заставить сокола спуститься ради нея съ облаковъ. Надо послать пословъ просить для моего сына руки этой девушки.

Но, по обычаю Сакьевъ, юноша, сватаясь за красивую, достойную любви, девушку изъ благороднаго дома, долженъ былъ прежде всего вступить въ состязание со всеми ея прочими женихами. Отъ этого обычая не могли отступать сами цари. И потому отецъ девушки сказалъ:

- Доложите царю: за мою дочь сватается много князей изъ ближнихъ и дальнихъ стран; если сынъ твой сумеетъ лучше ихъ натягивать лукъ, владеть мечемъ и скакать на коне; если ему удастся превзойти всехъ ихъ во всемъ, тогда и для насъ онъ будетъ всехъ приятнее. Но какъ это можетъ быть, если онъ ведетъ жизнь отшельническую?

Опечалилось сердце царя: напрасно было сыну его свататься за прелестную Ясодхару, не могъ онъ состязаться съ Девадаттой - первымъ стрелкомъ, съ Арджуной, укротителемъ самыхъ свирепыхъ коней, съ Нандой, владеющимъ мечемъ какъ никто.

Но царевичъ тихо улыбнулся и молвилъ: - Всему этому и я учился; возвести, что сынъ твой готовъ состязаться со всякимъ, кто пожелаетъ! Надеюсь, что я не потеряю мою возлюбленную въ этой борьбе!

Тогда царь велелъ возвестить, что на седьмой день царевичъ Сиддартха приглашаетъ всякаго, кто желаетъ, состязаться съ нимъ во всехъ воинскихъ упражненияхъ; Ясодхара будетъ наградой победителя.

Въ седьмой день все благородные Сакьи изъ городовъ и селъ собрались на майданъ.

Ясодхара прибыла туда же со своими родными; ее везли, какъ невесту, съ музыкой, въ пестро-украшенномъ паланкине, запряженномъ золоторогими быками, убранными цветами.

Женихами ея объявились Девадатта, юноша царской крови, Нанда и Арджуна, оба благородного происхождения - цветъ молодежи.

Церевичъ подъехал на своемъ беломъ коне, Кантаке, и конь заржалъ при виде такого множества чужихъ, незнакомыхъ людей. Сиддартха также смотрелъ съ изумлениемъ на весь этотъ народъ, стоявший по рождению гораздо ниже трона, живший и питавшийся иначе, чемъ царь, и въ то-же время испытывавший, быть можетъ, одинаковыя съ царемъ радости и страдания. Но когда царевичъ увиделъ прелестную Ясодхару, светлая улыбка осенила лице его, онъ придержалъ шелковые поводья, спустился с широкой спины Кантаки на землю и вскричалъ:

- Тотъ не достоинъ этой жемчужины, кто не превзойдетъ всехъ! Пусть мои соперники покажутъ, не былъ ли я слишкомъ дерзокъ, притязая на ея руку!

Тогда Нанда предложилъ состязание въ стрельбе из лука; онъ далеко поставилъ свой медный барабанъ, Арджуна сделалъ тоже, а Девадатта поставилъ свой еще дальше, царевичъ же Сиддартха попросилъ поставить свой барабанъ такъ далеко, что онъ казался не больше раковины. И они спустили стрелы: Нанда прострелилъ свой барабанъ, а Арджуна - свой, а Девадатта метко-пущенной стрелой попалъ въ оба значка своей мишени, такъ что все присутствовавшие приветствовали его криками восторга, а прелестная Ясодхара опустила золотое покрывало на испуганные глаза, чтобы не видеть, какъ промахнется царевичъ, а онъ, онъ схватилъ лукъ изъ лакированнаго камыша, съ тетивой изъ сухожилий, скрепленныхъ серебряной проволокой, тотъ лукъ, что могли согнуть лишь руки силача, иовертелъ его, тихо улыбаясь, и натянулъ тетиву такъ, что оба конца - сошлись и толстое древко лопнуло.

- Это игрушка, не съ этимъ бороться за любовь! - сказалъ онъ. - Нетъ ли у кого лука более пригоднаго для благородныхъ Сакьевъ?

- Въ храме съ давнихъ поръ хранится лукъ Синхахану, - отвечали ему, - никто не могъ до сихъ поръ натянуть его, или, натянувъ, спустить!

- Принесите мне, - вскричалъ онъ, - это оружие, достойное воина!

Ему принесли древний лукъ, кованный изъ блестящей стали, съ золотой оправой по обоимъ концамъ, согнутымъ на подобие роговъ буйвола. Дважды попробовалъ Сиддартха крепость его на своемъ колене и затемъ сказалъ:

- Пустите-ка стрелу изъ этого лука, братцы! Но ни одинъ изъ нихъ не могъ согнуть ни на палецъ упрямый лукъ. Тогда, слегка нагнувшись, царевичъ согнулъ лукъ безъ усилия вложилъ крюкъ въ зарубку и такъ сильно натянулъ тетиву, что она, подобно крылу орла, разсекающаго воздухъ, издала громкий, чистый звукъ.

- Что это такое? Что за звукъ? - спрашивали немощные, оставшиеся въ этотъ день дома.

- Это звукъ лука Синхахану, - отвечали имъ, - царевичъ натянулъ его и готовится выстрелить.

Онъ выбралъ крепкую стрелу, прицелился и спустилъ ее. Меткая стрела взвилась къ небу, пронизала барабанъ, стоявший далее всехъ, но не остановилась въ своемъ полете, а пронеслась дальше по равнинам и скрылась изъ глазъ.

После этого Девадатта предложилъ состязание на мечахъ; онъ разсекъ пальмовое дерево въ шесть пальцевъ толщины, Арджуна - въ семь, а Нанда - въ девять; рядомъ стояло дерево съ двумя сросшимися стволами, мечъ Сиддхартхи разсекъ его однимъ молниеноснымъ ударомъ, ударомъ такимъ меткимъ и ловкимъ, что подрубленные стволы продолжали стоять неподвижно, и Нанда вскричалъ: "онъ промахнулся!" И Ясодхара снова задрожала при виде прямо стоявшихъ деревьевъ. Но вотъ боги воздуха, наблюдавшие за всемъ, подули легкимъ южнымъ ветеркомъ, и обе зеленыя вершины, метко-разсеченныя, упали на песокъ.

После этого привели коней, породистыхъ, ретивыхъ, и три раза объехали соперники кругомъ майдана, перегоняя другъ друга, но белый Кантака оставлялъ далеко за собою самыхъ лучшихъ скакуновъ, онъ несся такъ быстро, что пока клокъ пены долеталъ изъ его рта до земли, онъ пробегалъ уже расстояние, равное длине двадцати копий. Но тутъ Нанда сказалъ:

- Съ такимъ конемъ, какъ Кантака, каждый из, насъ обгонитъ всехъ, приведите необъезжаннаго коня, и посмотримъ, кто лучше укротитъ его!

Слуги привели чернаго, какъ ночь, жеребца, Его держали на трехъ цепяхъ, глаза его пылали, ноздри раздувались, грива развивалась по ветру. На немъ не было ни подковъ, ни седла, до сихъ поръ никто не садился на него. По три раза пытался каждый молодой Сакья вскочить на его могучую спину, но, конь приходилъ въ ярость и каждый разъ сбрасывалъ пристыженнаго ездока на песокъ. Одному только Арджуне удалось удержаться несколько минуть, онъ велелъ снять цепи, ударилъ кнутомъ по чернымъ бедрамъ, схватилъ умелой рукой узду и такъ крепко притянулъ челюсти коня, что дикое животное, вне себя отъ злобы и страха, обежало одинъ разъ вокругъ ристалища, но вдругъ оно обернулось съ оскаленными зубами, схватило Арджуиу за ногу, стащило на землю и, наверное, растоптало бы до смерти, если бы подоспевшимъ слугамъ не удалось снова накинуть на него цепи. Тогда народъ закричалъ:

- Не давайте Сиддартхе касаться этого злого духа, въ его печени - буря, его кровь - красное пламя!

Но царевичъ сказалъ:

- Отпустите цепи, дайте мне взять его чолку! Онъ взялъ коня за чолку, спокойно подержалъ его, шепнулъ ему какое-то слово, положилъ ладонь на глаза его, тихо погладилъ его по свирепой морде, по шее, по вздымавшимся бедрамъ, на диво всемъ, черный конь склонилъ гордую голову и стоялъ кротко, покорно, какъ бы признавъ владыку и преклоняясь предъ нимъ. Онъ не шевельнулся, пока Сиддартха садился на него, а потомъ пошелъ ровнымъ шагомъ, повинуясь узде и движению ноги, так-что все присутствовавшие закричали:

- Кончено состязание! Сиддартха всехъ достойнее!

И все женихи согласились: "онъ всехъ достойнее!" А Супрабудда, отецъ девушки, сказалъ:

- Въ глубине сердца мы всегда считали тебя достойнейшимъ, потому-что для насъ ты былъ всехъ милее. Какимъ-то волшебствомъ ты среди розъ твоихъ садовъ, среди твоихъ мечтаний приобрелъ ловкость воина въ большей степени, чемъ другие на войне, на охоте, въ ручныхъ работахъ! Бери же, прекрасный царевичъ, сокровище, которое ты приобрелъ как награду!

По его слову встала красавица индианка съ своего места, взяла венокъ изъ цветовъ могры, опустила черно-золотое покрывало на лобъ и, гордо пройдя мимо всехъ юношей, приблизилась къ Сиддартхе, божественная краса котораго, какъ будто, приобрела теперь новый блескъ отъ близости чернаго коня, покорно склонявшаго гордую шею подъ его рукою. Она смиренно поклонилась царевичу и открыла передъ нимъ лицо свое, сиявшее радостною любовью; на шею его надела она свой душистый венокъ, на грудь его склонила свою прелестную головку и, опустясь къ ногамъ его, произнесла съ горделивою радостью:

- Возьми меня, царевичъ, я твоя!

И весь народъ ликовалъ, когда они пошли вместе, рука объ руку, съ сердцами, бьющимися взаимною любовью. Черно-золотое покрывало ея было вновь опущено на лицо.

Значительное время миновало, настало просветление, ученики Будды стали спрашивать его обо всемъ и, между прочимъ, почему у нея было это черно-золотое покрывало и почему шла она такою гордою поступью. Всепочитаемый отвечалъ имъ:

- Мне это было неизвестно, хотя казалось наполовину известнымъ: колесо рождения и смерти обращается, и вместе съ темъ возвращаются давно прошедшия события и мысли, возрождаются давно погребенныя жизни. Я вспоминаю теперь, что мириады летъ тому назадъ, я, въ виде тигра, рыскалъ по лесамъ Гималайскихъ горъ вместе съ подобными мне голодными полосатыми зверями. Я, Будда, я прятался въ траве и блестящими глазами следилъ за стадами, которыя паслись около моего убежища и приближались ко мне, не чуя смерти, а ночью, при звездахъ, я рыскалъ за добычей дикий, ненасытный, вынюхивая следы людей и зверей. Среди животныхъ, съ которыми я сходился въ то время, я встретилъ где-то въ глубокомъ болоте или въ густомъ тростнике тигрицу, самую красивую изъ всехъ самокъ, изъ-за которыхъ бьются самцы. У нея была черная шкура, съ золотыми полосами, какъ то покрывало, которое Ясодхара надела для меня. У насъ въ лесу велись ожесточенныя битвы зубами и когтями, а гордая тигрица лежала и смотрела, какъ мы терзали другь-друга изъ-за обладания ею. И я помню, какъ, наконец, она, мурлыча, прошла мимо царей леса, побежденныхъ мною, ласково облизала мои вздымавшияся от усталости бедра и гордо последовала за мною в чащу предаться утехамъ любви. Колесо рождения и смерти вечно обращается сверху внизъ, снизу вверхъ!

Итакъ, царевичъ получилъ девушку, добровольную награду за победу; и когда созвездия оказались благоприятными, когда Меша - Красный Олень - владычествовалъ надъ небомъ, отпраздновали брачный пиръ, по обычаю Сакьевъ. Поставили золотой тронъ, разостлали коверъ, развесили брачные венки, перевязали молодымъ руки, разломили сладкий пирогъ, разсыпали рисъ, разлили розовое масло, спустили на подкрашенное молоко две соломинки, которыя, сойдясь вместе, означаютъ "любовь до смерти"; сделали три раза по семи шаговъ вокругъ огня, раздали дары святымъ мужамъ, оделили нищихъ, принесли жертвы в храме, пропели мантры [Мантры - молитвы и хвалебныя песни, содержащияся въ Ведахъ.]; связали вместе одежды жениха и невесты. Тогда седовласый отецъ невесты сказалъ: - "Многочтимый царевичъ! Та, что до сихъ поръ была нашею, стала твоею; будь добръ къ ней, вся ея жизнь въ тебе!" - После этого привели съ пениемъ и музыкой прелестную Ясодхару въ объятия царевича и везде во всемъ царствовала любовь.

Но царь разсчитывалъ не на одну только любовь.

Онъ велелъ соорудить для нея великолепную темницу, увеселительный дворецъ царевича Витрамванъ - чудо, подобнаго которому не было на земле. Среди обширныхъ парковъ дворца возвышался зеленый холмъ, подножие котораго омывалъ потокъ Рохини, бегущий со склоновъ Гималайевъ и несущий, свою дань въ воды Ганга. На юге рощи тамариндовъ и гряды густо разросшихся небесно-голубыхъ цветовъ отделяли эту местность отъ всего остального мира, такъ - что городской шумъ долеталъ туда, какъ легкое жужжание пчелъ въ кустахъ. На севере тянулись девственные уступы могучихъ Гималайевъ; они большими террасами возвышались въ поднебесье, неприступные, безконечные, волшебные; ихъ обширныя плоскогорья, ихъ гребни и скалы, утесы, зеленые склоны, снежныя вершины, ущелья и пропасти вели восходящую мысль все выше и выше, пока она, какъ будто, достигала неба и молча беседовала съ богами. Ниже области снеговъ тянулись темные леса, закутанные пеленой облаковъ, прорезанные бешеными водопадами, еще ниже зеленели рощи палисандровыхъ и хвойныхъ деревьевъ, где эхо повторяло крикъ фазановъ, ревъ пантеръ, топот дикихъ барановъ и крики орловъ, кружащихся въ воздухе. Еще ниже разстилалась цветущая равнина, какъ роскошный молитвенный коверъ, передъ этимъ божественнымъ алтарем. Прямо противъ этой панорамы строители воздвигли па вершине холма роскошный дворецъ; съ каждой стороны его возвышались башни, кругомъ шла колоннада, а на столбахъ его были изсечены сказания древнихъ временъ. Тамъ виднелись Радха и Кришна и девы лесовъ, Сита, Гануманъ и Драупади, а въ среднихъ воротахъ милостиво возседалъ, склоняя на бокъ свой хоботъ, богъ Ганеша съ дискомъ и жезломъ - податель мудрости и богатства.

Извилистыя дорожки вели черезъ садъ и дворъ къ внутреннимъ воротамъ изъ бело-розоваго мрамора, притолки которыхъ были изъ ляписъ-лазули, порогъ - изъ алебастра, а резныя и расписанныя двери - изъ краснаго дерева. Чрезъ эти ворота, по великолепнымъ лестницамъ и решетчатымъ галлереямъ, очарованный путникъ проходилъ въ величественные залы и уютныя комнаты; онъ ступалъ по разрисованнымъ поламъ, среди колоннадъ, подъ сводами которыхъ били фонтаны, окаймленные лотосомъ и розами; тамъ, въ прозрачныхъ бассейнахъ, блестели красныя, голубыя и золотыя рыбы. Большеглазыя газели щипали свежераспустившияся розы въ залитыхъ солнцемъ нишахъ; птицы, сверкая всеми цветами радуги, порхали по пальмамъ; зеленые и серые голуби вили гнезда на золоченыхъ карнизахъ; по блестящей мозаике пола, распустивъ хвосты, расхаживали павлины, белыя какъ молоко цапли, маленькия домашния совы; пестрые попугаи перелетали съ одного плода на другой; желтыя "солнечныя" птицы порхали съ цветка ил цветокъ. Робкая ящерица безъ страха бегала по решеткамъ, греясь на солнце; белка смело брала пищу прямо изъ рукъ; всюду царствовалъ миръ и спокойствие; пугливая черная змея, приносящая дому счастье, грела свои усталыя кольца среди маргаритокъ, на которыхъ резвилась выхухоль, а темноглазыя обезьяны делали гримасы воронамъ.

Весь этотъ домъ, этотъ приютъ любви, былъ населенъ приветливой прислугой, всюду встречались приятныя лица, добродушная услужливость, слышались ласковыя речи; всякий былъ радъ, когда могъ обрадовать, былъ доволенъ, когда доставлялъ удо-вольствие, гордился, когда исполнялъ приказание; жизнь текла тамъ, какъ заколдованная, подобно тихому потоку, бегущему среди вечно свежихъ цветовъ, прекраснейшимъ изъ которыхъ была Ясодхара, царица этого заколдованнаго царства.

Внутри дворца, превосходя великолепиемъ все его безчисленныя палаты, скрывалась горница, въ которой искусство соединило все дивныя чары для усыпления души. Входомъ въ нея служила квадратная зала, сводомъ которой было небо; въ средине былъ бассейнъ изъ молочно-белаго мрамора, выложенный такими же плитами; края бассейна, ступени и карнизы были украшены агатомъ и все было такъ холодно, что среди лета казалось будто ступаешь на снегъ. Это место предназначалось для сладкой неги; лучи солнца осыпали его своимъ золотомъ, но, пробираясь подъ арки и въ ниши, бледнели, какъ будто самый день останавливался и превращался въ тихий любовный вечеръ передъ дверьми спальни. Тамъ, за этими дверями, была очаровательно-прелестная комната, чудо всего света!

Мягкий светъ благовонныхъ лампъ проникалъ сквозь окна изъ перламутра и прозрачной ткани, усеянной звездами, и падаль на золотые ковры, на шелковыя подушки, на тяжелыя, великолепныя занавеси, за которыя проникала одна только красота. Здесь нельзя было различить, когда день, когда ночь, здесь всегда лился особенно мягкий светъ, более яркий, чемъ восходящее солнце, более нежный, чемъ вечерний сумракъ, вечно веялъ тихий ветерокъ, сладкий, какъ утренний воздухъ, свежий, какъ дыхание полуночи.

День и ночь тамъ пели лютни, день и ночь подавались избранные кушанья и напитки, плоды, омоченные росой, шербетъ, замороженный въ снегахъ Гималайевъ, тонкия сахарныя печенья, сладкое кокосовое молоко въ белыхъ кокосовыхъ чашахъ. День и ночь тамъ прислуживали прелестныя танцовщицы, кравчия, музыкантши, нежныя чернобровыя прислужницы любви. Оне опахалами навевали сонъ на закрытые глаза царевича и, когда онъ просыпался, возвращали его къ неге шопотомъ музыки среди цветовъ, прелестью любовныхъ напевовъ, волшебными танцами, въ которыхъ звонъ колокольчиковъ сливался с нежнымъ плесканиемгь рукъ и звукомъ серебряныхъ струнъ; благовония мускуса и чампаки, голубые пары курильницъ съ горящими пряностями успокоивали душу его, пока онъ снова засыпалъ около красавицы Ясодхары.

Такъ жилъ Сиддартха, погруженный въ забытье. И сверхъ того царь повелелъ, чтобы за стенами его дворца никогда никто не поминалъ ни о смерти, ни о старости, ни о горе, ни о страдании, ни о болезни.

Если какая-нибудь изъ обитательницъ этого царства любви начинала грустить, если облако печали туманило ея темные глаза, если ножка ея слабела въ танцахъ, безвинную преступницу немедля удаляли изъ рая, чтобы царевичъ не успелъ почувствовать сострадания къ ея печали.

Неусыпные надзиратели казнили всякаго, кто осмеливался упомянуть о грубомъ внешнемъ мире, о мире страданий, болезней, слезъ и страха, о мире надгробныхъ рыданий и мрачнаго дыма костровъ. Сребристая нить въ косе танцовщицы или певицы считалась преступлениемъ, каждый день обрывались все увядающия розы, обрывались желтеющие листья, удалялось отъ глазъ все неприятное.

- Если, - сказалъ царь, - онъ проведетъ молодость вдали отъ всего, что наводитъ на размышление, если онъ перестанетъ усугубляться въ мысляхъ, можетъ быть, устранится его мрачное предназначение, слишкомъ великое для человека, и я увижу, какъ онъ сделается всесветнымъ царемъ, царемъ царей, главой своего века!

Вокруг этой прелестной тюрьмы, где любовь была тюремщикомъ, а наслаждение оградой, на дальнемъ разстоянии скрыто отъ глазъ, онъ велелъ воздвигнуть толстую стену съ железными воротами, двери которыхъ съ трудомъ могла открыть сотня человекъ, при чемъ шумъ слышался за полъ-иожаны [Иожана - мера длины, соответствующая одному дню пути.]. Внутри стены были вторыя ворота и за ними еще третьи.

КНИГА ТРЕТЬЯ.

Въ этомъ тихомъ убежище счастья и любви жилъ господь нашъ Будда, ничего не слыша ни о печаляхъ, ни о бедности, ни о страданияхъ, ни о болезняхъ, ни о старости, ни о смерти: но какъ иногда человекъ во сне блуждаетъ по мрачнымъ морямъ и утромъ пристаетъ къ берегу утомленный, привозя съ собою странныя вещи изъ этого тяжелаго путешествия, такъ и онъ часто лежалъ подле Ясодхары, склонивъ голову на ея смуглую грудь, усыпленный ея нежными ласками, и вдругъ вскакивалъ съ крикомъ: "мой миръ! О, мой мирь! Я слышу! Я знаю! Я иду!"

- Что съ тобою, государь?! - спрашивала она, глядя на него широко-раскрытыми оть ужаса глазами.

Въ эти минуты взоры его выражали неземное сострадание, а лицо казалось божественнымъ.

Чтобы остановить ея слезы, онь старался снова улыбнуться и приказывалъ музыке играть.

Однажды слуги поставили тыкву съ натянутыми струнами на пороге дома, тамъ, где вьтеръ могъ свободно перебирать струны и играть на нихъ, что хотелъ. Нестройно зазвучали серебряныя струны подъ напоромъ ветра, и все слышали только эти нестройные звуки, но царевичъ Сиддартха услышалъ музыку боговъ, и вотъ что пели они ему:

"Мы - голоса легкокрылаго ветра, который вздыхаетъ по покое и никогда не можетъ найти его. Знай! Каковъ ветеръ, такова и жизнь человеческая: вздохъ, стонъ, рыдание, буря, борьба.

"Къ чему, зачемъ мы созданы, ты не можешь знать, и не знаешь, откуда берется жизнь, к к чему она приводитъ? Мы также, какъ и ты, духи, рожденные изъ бездны пустоты! Какую радость приноситъ намъ наше изменчивое страдание?

"Какую радость приноситъ тебе твое неизменное счастье? Если бы еще любовь была вечна, можно бы найти въ ней наслаждение, но жизнь подобна ветру, и все въ ней лишь мимолетный звукъ на изменчивыхъ струнахъ.

"О, сынъ Майи! Мы стонемъ на этихъ струнахъ, потому-что мы блуждаемъ по земле; мы не пробуждаемъ веселья, потому-что мы видимъ слишкомъ много горя въ разных странахъ, слишкомъ много глазъ въ слезахъ, слишкомъ много рукъ, молящихь о пощаде.

"Мы и стонемъ, и смеёмся надъ людьми: они не знаютъ, что та жизнь, къ которой они такъ привязаны, пустой призракъ; удержать ее такъ же невозможно, какъ остановить облако или сдержать рукой течение реки.

"Но ты, предназначенный принести людямъ спасение, - твое время близко. Печальный миръ ждетъ тебя среди своихъ страданий, слепой миръ содрогается отъ муки! Встань, сынъ Майи! Проснись! Не возвращайся въ объятия сна!

"Мы - голоса странствующаго ветра. Иди и ты, царевичъ, странствуй, чтобы найти покой; оставь любовь ради любви къ любящимъ, брось роскошь, прими страдание, дай нзбавление!

"Перебирая серебряныя струны, мы шлемь свои вздохи тебе, еще неискусившемуся въ опыте земныхъ делъ, мы говоримъ съ тобою и, пролетая мимо, смеемся надъ теми прелестными тенями, которыми ты забавляешься!"

Въ другой разъ царевичъ сиделъ вечеромъ среди своихъ придворныхъ красавицъ, держа за руку прелестную Ясодхару, а одна изъ девушекъ, чтобы скоротать сумерки, разсказывала старую сказку, сопровождая слова свои музыкой, поддерживавшей ея звучный голосъ, когда онъ ослабевалъ. Она говорила о любви, о волшебномъ коне, о чудныхъ дальнихъ странахъ, въ которыхъ живутъ бледнолицые люди, и где ночью солнце спускается въ море. Онъ вздохнулъ и сказалъ:

- Читра своимъ прелестнымъ разсказомъ напоминаетъ мне пение ветра на струнахъ. Дай ей, Ясодхара, свою жемчужину въ награду! Но ты, моя жемчужина, скажи, неужели въ самомъ деле светъ такъ великъ? Неужели есть страна, где видно, какъ солнце закатывается въ морския волны? И есть-ли тамъ сердца, подобныя нашимъ, безчисленныя, неизведанныя, несчастныя - можетъ быть, - которымъ мы могли бы оказать помощь, если бы знали о нихъ? Часто, когда дневное светило начинаетъ съ востока свой величественный, усыпанный золотомъ, путь, - мне думается, кто же такой первый на краю света приветствовалъ появление его, кто эти дети востока? Часто, даже лежа на твоей груди, въ твоихъ объятияхъ, дорогая жена, стремился я съ тоской, при закате солнца, перенестись вместе съ нимь на пурпурный западъ и жаждалъ взглянуть на народы, живущие въ техъ странахъ! Тамъ, наверное, есть много людей, которыхъ мы полюбили бы. Можетъ ли быть иначе? Теперь, въ этотъ часъ, я испытываю мучительное стремление, - стремление, котораго не прогонитъ даже и поцелуй твоихъ, сладкихъ устъ! О Читра! Ты, которая знаешь эту волшебную страну! Скажи, где добыть мне быстроногаго коня твоей сказки? Я готовъ отдать мой дворецъ за одинъ день езды на немъ; я бы все ехалъ, ехалъ, пока не увиделъ всего необъятнаго простора земли... Нетъ, я бы лучше хотелъ иметь крылья молодого ястреба, наследника более обширнаго царства, чемъ мое; я бы вознесся на вершину Гималайевъ, туда, где розовый светъ окрашиваетъ снежныя равнины, и оттуда пытливымъ взоромъ огляделъ бы все вокругъ! Отчего я никогда ничего не видель, ничего не старался увидеть? Скажите мне, что находится за нашими железными воротами?

Одинъ изъ придворныхъ отвечалъ:

- Сначала городъ, славный царевичъ, храмы, сады, рощи; потомъ поля, потомъ опять поля съ майданами, кустарникомъ; потомъ идутъ владения царя Бимбисары; потомъ обширныя земли съ тысячами и сотнями тысячъ людей.

- Хорошо, - сказалъ Сиддартха, - велите Чанне запречь мою колесницу, завтра въ полдень я поеду и увижу все это!

Придворные донесли царю:

- Нашъ царевичъ, сынъ твой, приказываеть заложить колесницу завтра въ полдень, онъ хочетъ выехать изъ дворца и посмотреть людей.

- Такъ, - сказалъ царь, - пора ему видеть ихъ; но пошлите глашатаевъ, пусть они позаботятся, чтобы все было приведено въ порядокъ, чтобы никакое неприятное зрелище не попало царевичу на глаза; пусть ни слепые, ни калеки, ни больные, ни старики, ни прокаженные, ни немощные не выходятъ изъ домовъ!

После этого приказа мостовая была вычищена, водоносы обрызгали водой все улицы, хозяйки посыпали пороги своихъ домовъ краснымъ пескомъ, украсили двери венками и букетами тюльпановъ. Картины па стенахъ были подновлены, деревья увешены флагами, идолы покрыты золотомъ; на широкихъ дорогахъ статуи бога Сурья и великихъ, боговъ сияли среди зелени и алтарей. Весь городъ казался столицей какой-то волшебной страны.

Затемъ глашатаи съ барабаномъ и гонгомъ громко провозгласили:

- Слушайте, граждане! Царь повелелъ, чтобы сегодня не видно было въ городе ничего неприятнаго: пусть ни одинъ слепой, увечный, больной, старый, прокаженный или немощный не выходитъ изъ дому. Тела умершихъ не должны сожигаться и даже выноситься изъ дому до вечера! Таково повеление Суддходаны!

Такимъ образомъ все было прибрано, все дома Капилавасту разукрашены, когда царевичъ выехалъ въ городъ въ расписанной колеснице, запряженной двумя белоснежными, откормленными быками съ высокими горбами подъ резнымъ лакированнымъ ярмомъ.

Приятно было видеть радость, съ какою народъ приветствовалъ царевича; и Сиддартха становился все веселее и веселее, при виде этой подвластной ему и въ то же время любящей его толпы, одетой по праздничному, смеющейся, какъ будто жизнь была для нея благомъ.

-- Прекрасенъ этотъ миръ и мне по душе, - сказалъ онъ, - какъ все меня любятъ! Какъ добры и веселы эти не сановные и не властные люди; какъ милы тутъ мои сестры: все оне трудятся или няньчатъ ребятъ. Что я имъ сделалъ? За что они такъ ласковы ко мне? Какимъ образомъ могутъ знать эти дети, что я ихъ люблю? Пожалуйста, поднимите этого хорошенькаго маленькаго Сакья, который бросаетъ намъ цветы, и пусть онъ покатается со мною! О, какъ хорошо царствовать въ такомъ царстве, какъ наше! Какъ легко радовать людей, если они приходятъ въ восторгъ отъ того только, что я выехалъ изъ дворца! Какъ у меня много лишняго, если даже въ такихъ маленькихъ домикахъ есть все, что нужно для благополучия жителей целаго города! Вези меня, Чанна, за ворота, мне хочется поближе ознакомиться съ этимъ очаровательнымъ миромъ, такъ долго остававшимся мне совершенно неизвестнымъ!

Они выехали за ворота въ сопровождении радостной толпы, которая теснилась около колесъ экипажа или бежала впереди быковъ, бросая цветы; одни гладили белоснежныхъ животныхъ, другие приносили имъ рису и хлеба, все кричали: "джей! джей! Славный нашъ царевичъ!"

И далее, по воле, царя, весь путь представлялъ одно только приятное зрелище, былъ полонъ одними только веселыми картинами; но вдругъ изъ лачуги около дороги вылезъ старый-престарый нищий, грязный, угрюмый, въ лохмотьяхъ; морщинистая, обожженая солнцемъ кожа висела, точно шкура животнаго, на его сухихъ костяхъ, спина его согнулась подь тяжестью долгихъ летъ, веки покраснели отъ многихъ пролитыхъ слезъ, глаза потускнели, беззубыя челюсти дрожали отъ паралича и отъ страха при виде такой толпы и такихъ ликований. Одною исхудалою рукою опирался онъ на ветхий посохъ, поддерживая имъ дрожавшие члены, другую прижималъ къ груди, изъ которой едва-едва выходило тяжелое прерывистое дыхание.

- Подайте нищему, добрые люди! - простоналъ онъ, - я уже при смерти!

Удушливый кашель не далъ ему договорить, но онъ все же оставался съ протянутой рукой и изъ последнихъ силъ продолжалъ повторять:

- Подайте нищему, добрые люди!

Те, что стояли ближе къ нему, столкнули его съ дороги, говоря:

- Царевичъ!.. Разве не видишь!?.. Убирайся въ свою лачугу!

Но Сиддартха закричалъ:

- Оставьте его, оставьте его!.. Чанна! Что это за существо, похожее на человека, но, конечно, только похожее? Человекъ не можетъ быть такимъ дряхлымъ, несчастнымъ, страшнымъ и удрученнымъ! Разве когда-нибудь люди родятся такими? Что значатъ его слова: "я при смерти"? Отчего онъ такъ исхудалъ, разве ему нечего есть? Какое горе постигло этого несчастнаго?

Возница отвечалъ:

- Милостивый царевичъ! Ты видишь просто стараго человека. Несколько дссятковъ летъ тому назадъ онъ держался прямо, глаза его блестели, онъ былъ здоровъ: жестокие годы высосали изъ него все соки, разрушили его силу, унесли его волю и разсудокъ; масло его светильника выгорело, теперь мерцаетъ одна только черная светильня; вь немъ осталась одна только слабая искра жизни, она лишь вспыхиваетъ предъ угасаниемъ. Такова старость, стоитъ ли вашему высочеству обращать на него внимание?

Тогда спросилъ царевичъ:

- Но скажи, бываетъ ли то же и съ другими, со всеми, или редко кто становится такимъ, какъ этотъ?

- Высокий повелитель! - отвечалъ Чанна, - такими какъ онъ сделаются все люди, если проживутъ столько же!

- Но, - спросилъ царевичъ, - если я проживу столько же, буду ли я такимъ же, и если Ясодхара доживетъ до восьмидесяти летъ, будетъ ли она такъ же стара, и Джалини, и маленькая Хаста и Гаутами, и Гунга, и все другие?

- Да, великий государь! - отвечалъ возница. Тогда сказалъ царевичъ:

- Поверни назадъ и вези меня домой! Я виделъ то, чего не ожидалъ увидеть!

Сиддартха возвратился въ свой великолепный дворецъ, не переставая размышлять о виденномъ; душа его была печальна, лицо выражало грусть; онъ не попробовалъ сладкихъ явствъ и плодовъ, приготовленыхъ къ вечерней трапезе, ни разу не взглянулъ на лучшихъ придворныхъ танцовщицъ, старавшихся развеселить его. Онъ не говорилъ н слова, и только когда опечаленная Ясодхара упала кь ногамъ его и, рыдая, спросила:

- Неужели я не могу утешить моего господина?

Онъ грустно ответилъ ей:

- О, дорогая, ты для меня великое угешение, и душа моя болитъ, когда я думаю, что утешению этому долженъ наступить конецъ! А конецъ придетъ, мы оба состаримся, Ясодхара! Мы потеряемъ любовь, мы ослабеемъ, одряхлеемъ, сгорбимся! Если бы мы, стараясь удержать жизнь и любовь, соединили наши уста такъ крепко, что день и ночь дышали бы однимъ дыханиемъ, время все-таки прокралось бы между нами и уничтожило бы мою страсть и твои прелести, подобно тому, какъ черная ночь уничтожаетъ розовый светъ горныхъ вершинъ, незаметно превращая ихъ въ серыя. Это узналъ я, и сердце мое омрачено ужасомъ, и сердце мое поглощено мыслью о томъ, какъ спасти сладость любви отъ убийцы-времени, превращающаго людей въ дряхлыхъ стариковъ.

И всю ночь просиделъ царевичъ безъ сна, не зная покоя.

И всю эту ночь царю Суддходане снились тревожные сны.

Въ первомъ сне онъ увиделъ большое, красивое знамя съ золотымъ солнцемъ - знакомъ Индры - посредине; подулъ сильный ветеръ, разорвалъ его и бросилъ на землю; явилась толпа теней, схватила клочки шелковой ткани и унесла ихъ на западъ оть городскихь воротъ;

после этого ему приснились десять огромныхъ слоновъ съ серебряными клыками; они били ногами о землю и торжественнымъ шествиемъ направлялись по южной дороге; на переднемъ слоне сиделъ царевичъ, другие следовали за иимъ.

Въ третьемъ сне ему представилась колесница, блестевшая ослепительнымъ светомъ, запряженная четырьмя конями, которые дышали белымъ паромъ и брызгали огненной пеной; въ этой колеснице сиделъ царевичъ Сиддартха.

Въ четвертомъ сне онъ увиделъ вертящееся колесо; ступица его горела золотомъ, спицы были изъ драгоценныхъ камней, странныя письмена покрывали его шину; оно вертелось и вращение его казалось въ одно и то же время музыкой и огнемъ.

Въ пятомъ видении ему явился огромный барабанъ, стоявший на полдороге между городомъ и горами; царевичъ билъ по немъ железной дубиной, и грохотъ, подобный ударамъ грома, раздавался по небу и земле.

Въ шестомь сне царь увиделъ башню, которая поднималась все выше и выше надъ городомъ, пока ея величественная вершина не засияла въ облакахъ, и на этой вершине стоялъ царевичъ, бросая во все стороны драгоценные камни самыхъ яркихъ цветовъ, точно дождь гиацинтовъ и рубиновъ; и все люди собирались и старались схватить эти сокровища, падавшия на все четыре страны света.

Въ седьмомъ сне онъ услышалъ вопли и увиделъ, шестерыхъ людей, плакавших, скрежетавшпхъ зубами, закрывавшихъ ротъ руками и уходившихь въ отчаянии.

Вотъ какие семь сновъ привиделись царю, и ни одинъ изъ самыхъ мудрыхъ снотолкователей не могъ объяснить ему ихъ значение. Царь разгневался и сказалъ:

- Несчастие грозитъ моему дому и нетъ среди васъ ни одного мудреца, который помогъ бы мне узнать, какое предзнаменование послали мне великие боги!

Печаль распространилась по всему городу, такъ какъ царь виделъ семь страшныхъ сновъ, которыхъ никто не могъ растолковать. Но вотъ къ воротамъ подошелъ старикъ, одетый въ звериныя шкуры, по-видимому, пустынникь, никому неизвестный; онъ воскликнулъ:

- Сведите меня къ царю, я могу объяснить его сонныя видения!

Услышавъ семь таинственныхъ полуночныхъ сновъ, онъ почтительно поклонился и сказалъ:

- О, махараджа, я поклоняюсь этому благословенному дому, изъ котораго произойдетъ светъ более яркий, чемъ светъ солнца! Знай: все эти семь страшныхъ видений означаютъ семь радостей;

первое - широкое великолепное знамя со знакомъ Индры, брошенное на землю и унесенное прочь, означаетъ конецъ старой веры и начало новой; боги такъ же изменяются, какъ люди, какъ минуютъ дни людей, такь пройдутъ, наконецъ, и века боговъ.

Десять огромныхъ слоновъ, тяжелою поступью потрясавшихъ землю, означаютъ десять великихъ даровъ мудрости, подъ влияниемъ коихъ царевичъ покинетъ свое государство и потрясетъ миръ провозглашениемъ истины.

Четыре коня, изрыгающие пламя - это четыре добродетели, которыя приведутъ сына твоего отъ сомнения и мрачныхъ мыслей къ радостному свету;

вращавшееся колесо съ блестящей золотой ступицей - это драгоценное колесо совершеннаго закона, колесо, которое сынъ твой пуститъ въ обращение въ виду всего мира.

Огромный барабанъ, въ который царевичъ билъ такъ, что шумъ, слышался во всехъ земляхъ, означаетъ громъ проповеди слова, которое онъ провозгласитъ;

башня, возвышавшаяся до неба - это распространение благовестия Будды, а драгоценные камни, которые онъ бросалъ - это неописуемое сокровище истиннаго закона, дорогого, желательнаго какъ, для людей, такь и для боговъ. Вотъ значение башни.

Что касается техъ шести, которые плакали, закрывая себе ротъ, то это шесть главныхъ учителей, которыхъ сынъ твой яркою правдою и неоспоримыми доводами убедитъ въ ихъ заблуждении.

О, царь возрадуйся! Владения царевича обширнее всякаго царства, его рубище отшельника предпочтительнее драгоценныхъ золотыхъ одеждъ. Вотъ что означали твои сны! Черезъ семь дней и семь ночей начнется исполнение этихъ предзнаменований.

Такъ говорилъ святой человекъ и смиренно положилъ восемь поклоновъ, три раза коснувшись земли; затемъ онъ повернулся и вышелъ; по когда царь послалъ во следъ ему богатылй даръ, посланные вернултсь и сказали:

Мы вошли за нимъ въ храмъ Чандры, но тамъ никого не было кроме серой совы, которая вылетела изъ святилища.

Такъ иногда являются боги.

Опечаленный царь подивился всему этому и приказалъ устроить новыя развлечения для привлечения сердца Сиддартхи къ танцовщицамъ его увеселительного замка; въ то же время онъ удвоилъ стражу у всехъ железныхъ воротъ.

Но кто можеть заградить путь судьбе?

Душу царевича снова стало волновать желание увидеть светъ за воротами дворца, жизнь людей, которая была бы такою приятною, если бы волны ея не стремились къ безполезному и горестному концу въ сухихъ пескахъ времени.

- Дозволь мне, умоляю тебя, посмотреть, на нашъ городъ въ его настоящемъ виде, - просилъ онъ царя Суддходану. - Ты въ своей нежной заботливости приказалъ народу удалить все неприятное и будничное, разукрасить улицы, представиться веселыми, чтобы радовать меня; но я узналъ теперь, что не такова повседневная жизнь; если бы я стоялъ ближе къ царству и къ тебе, отецъ, я желаль бы увидеть народъ и улицы въ ихъ простой, обычной обстановке, въ ихъ будничныхъ занятияхъ, узнать, какою жизнью живутъ все эти люди - не причастные к власти. Позволь мне, дорогой государь, выйти тайно изъ моихъ счастливыхъ садовъ; я вернусь въ ихъ мирное убежище более довольнымъ, а если и не более довольнымъ, то более мудрымъ. Отецъ! прошу тебя, дозволь мне завтра свободно погулять по улицамъ въ сопровождении моихъ слугъ!

Царь сказалъ въ совете своихъ министровъ:

- Можетъ быть, эта вторая прогулка поправитъ зло причиненное первою. Заметьте, какь пугливо озирается соколъ, когда его расклобучатъ, и какими спокойными глазами глядитъ онъ, когда привыкнетъ кь свободе; пусгь сынъ мой осмотритъ все, но необходимо сообщить мне после, каково будетъ его душевное настроение!

И вотъ на следующий день, когда полуденный жаръ спалъ, царевичъ и Чанна были пропущены за ворота, по приказанию царя; однако же слуги, которые двигали тяжелые затворы, не знали, что подъ оделждою купца скрывался царевичъ, а подъ нарядомъ писца - его возничий. И они пошли пешкомъ обыкновенной дорогой, мешаясь с сакийскими гражданами, наблюдая въ городе и грустныя и веселыя картины; пестрораскрашенныя улицы оживлялись дневнымъ шумомъ: купцы сидели, скрестивъ ноги, среди кучъ зернового хлеба и пряностей; покупатели, побрякивая кошельками, наполненными деньгами, приторговывали товаръ, стараясь купить подешевле то одно, то другое; тамъ слышались крики возницъ, предостерегавшие проходящихъ, тутъ раздавался шумъ каменныхъ колесъ; далее сильные быки медленно тащили звенящий грузъ; носильщики паланкиновъ громко пели; широкогрудые веблюды грелись на солнце; хозяйки несли воду изъ колодцевъ въ качающихся ведрахъ и тащили черномазых ребятишек; мухи роились вокругъ лавочекь с лакомствами; ткачъ сиделъ за своимъ станкомъ и скрипелъ челнокомъ; жернова мололи муку; собаки подбирали объедки; кузнецъ накаливалъ кирку вместе с конемъ; въ школе сакийския маленькия дети пели мантры и заучивали имена большихъ и малыхъ боговъ, чинно сидя полукругомъ вокругъ своего гуру, красильщики вытаскивали изъ чановъ разныя материи - оранжевыя, красныя, зеленыя - и раскладывали их для сушки на солнце; солдаты проходили, гремя щитами и мечами; верблюдовожатые покачивались на горбахъ своихъ верблюдовъ; браманы смотрели гордо, кшатрии - воинственно, работящие судры - смиренно.

Здесь собралась толпа вокругъ болтливаго укротителя змей, который обвивалъ руку гадами и ехиднами, точно браслетами, или заставлялъ плясать подъ звуки волынки очковую змею. Тамъ длинная процессия барабанщиков и трубачей съ ярко расписанными конями и шелковыми балдахинами провожала домой молодую невесту; тутъ жена, намереваясь вымолить благополучное возвращение мужа изъ дальняго путешествия или рождение сына, несла въ храмъ печенье и цветы; тутъ же, рядомъ съ лавками, смуглые медники шумно колотили по металу, выдеплывая изъ него лампады и кувшины; затемъ пришлось обогнуть стены храма и черезъ ворота дойти до реки и моста, перекинутаго черезъ реку у городскихъ воротъ.

Едва они перешли мостъ, какъ вдругь въ стороне отъ дороги послышался жалобный вопль:

- Помогите, господа, помогите подняться! Ахъ, помогите, или я умру, не дойдя до дому.

Какой-то несчастный, пораженный смертельною болезнью, стоналъ и корчился, валяясь на дороге въ пыли; онъ былъ покрытъ красными пятнами, холодный потъ струился у него по лбу, ротъ его былъ искривленъ нестерпимою болью, блуждающие взоры выражали страдание. Онъ хватался за траву, пытаясь привстать, приподнимался наполовину и снова падалъ; слабые члены его дрожали, изъ груди вылеталъ крикъ ужаса:

- Ахъ, какое мученье! Добрые люди, помогите!

Сиддартха подбежалъ кь больному, приподнялъ его нежными руками, положилъ голову его къ себе на колени и, стараясь успокоить его ласками, спросилъ:

- Братъ мой, что съ тобою? Какая беда постигла тебя? Отчего ты не можешь встать? Отчего это, Чанна, онъ такъ стонетъ и охаетъ, и напрасно силится говорить и такъ жалобно вздыхаетъ?

Возничий отвечалъ:

- Великий государь! Этотъ человекъ пораженъ какою-то болезнью; все части его тела въ разстройстве; кровь, которая текла прежде рекой по его жиламъ, теперь кипитъ и волнуется; сердце, которое билось ровно и спокойно, стучитъ теперь то быстро, то медленно, какъ барабанъ подъ неумелой рукой; мускулы его ослабели, какъ ненатянутыя струны; сила оставила его ноги, поясницу и шею; вся телесная красота и радость покинули его; это больной въ припадке! Смотри, какъ онъ мечется въ борьбе съ болезнью, какъ онъ вращаетъ налившимися кровью глазами, какъ онъ скрежещетъ, зубами, какъ тяжело дышетъ, точно задыхаясь отъ смраднаго дыма! Видишь, онъ радъ бы скорее умереть, но не умретъ до техъ поръ, пока болезнь не кончитъ своего дела, пока не убьетъ его нервовъ, которые умираютъ прежде всего остального тела; когда жилы его лопнутъ въ борьбе со смертью, и все кости станутъ нечувствительны къ боли, тогда чума покинеть его и перейдетъ къ кому-нибудь другому. О, государь, ты дурно делаешь, что держишь его! Болезнь можетъ перейти и заразить тебя, даже тебя!

Но царевичъ продолжалъ успокоивать больного.

- А есть еще другие, много другихъ, которые страдаютъ такъ же, - спросилъ онъ, - и неужели я могу заболеть, подобно ему?

- Великий государь, - отвечалъ Чанна, - болезнь приходитъ подъ разными видами ко всемъ людямъ: увечья и раны, тошнота и сыпь, параличъ и чума, горячка и водяная, кровотечение и нарывы - все эти болезни поражаютъ всякое тело и всюду проникають!

- А эти болезни приходятъ незаметно? - спросилъ царевичъ.

Оне подкрадываются подобно скользкой змее, жалящей незаметно, - отвечалъ Чанна. - подобно полосатому убийце, скрывающемуся въ чаще и выскакивающему изъ-за куста карунды; подобно молнии, убивающей одного и случайно щадящей другого!

- Значитъ, все люди живутъ подъ постояннымъ, страхомъ?

- Да, непременно, государь!

- И ни одинъ не можетъ сказать: я засыпаю ночью здоровымъ, невредимымъ и такимъ и проснусь?

- Ни одинъ!

- А следствиемъ всехъ этихъ болезней, подкрадывающихся невидимо, неотразимо, является ослабевшее тело и опечаленная душа, а тамъ ужъ приходитъ и старость?

- Да, если человекъ доживетъ до нея!

- Но если человекъ не можетъ вынести своего страдания или не хочетъ приблизить конецъ его; или если онъ, какъ этотъ человекъ, ослабеетъ до того, что можетъ только стонать и страдая живетъ, и становится все старее и старее, - что же съ нимъ станется, наконецъ?

- Онъ, умретъ, государь!

- Умретъ?

- Да, въ конце концовъ, тем или инымъ путемъ, подъ темъ или другимъ видомъ, въ тотъ или этотъ часъ приходить смерть; немногие доживаютъ до старости, большинство страдаетъ и умираетъ отъ болезней, но всемъ приходится умереть, - смотри, вонъ несутъ мертвеца!

Сиддартха поднялъ глаза и увиделъ толпу народа, направлявшуюся къ берегу реки; впереди несли сосудъ съ горящими угольями; сзади шли родственники съ обстриженными волосами, въ траурныхъ одеждахъ, безъ поясовъ, оглашая воздухъ криками: "о, Рама, Рама! Внемли! Призывайте Раму, братья!" Затемъ следовали носилки, состоявшия изъ четырехъ брусьев, переплетенныхъ бамбуковыми ветвями, а на нихъ лежалъ, вытянувъ ноги, мертвецъ, неподвижный, окоченелый, съ отвислою челюстью и закатившимися глазами, съ провалившимися боками, съ зубами, натертымн краснымъ и желтымъ, порошкомъ. Люди, которые несли носилки, повернули ихъ на все четыре страны света, при крикахъ: "Рама!" "Рама!" - поднесли тело кь костру, поставленному на берегу реки, и здесь положили его; затемъ стали подкладывать горючий материалъ.

Спокойно спитъ тоть, кто лежитъ на этомъ ложе! Его не разбудитъ холодъ, хотя онъ лежитъ раздетый на открытомъ воздухе!

Со всехъ четырехъ сторонъ костра занялось красное пламя, оно поднималось, лизало дерево, разгоралось, питаясь теломъ покойника, и пожирало его шипящими языками, пепелило его кожу, разламывало суставы; мало-по-малу, густой дымъ сталъ тоньше, на земле лежала куча краснаго и сераго пепла, среди котораго тамъ и сямъ белела кость, - вотъ все, что осталось отъ человека!

Тогда царевичъ спросиль:

- Неужели такой конецъ ожидаетъ всякаго?

- Такой конецъ ожидаетъ всякаго, - отвечалъ Чанна, - тоть, который лежалъ на костре и отъ котораго осталось такъ мало, что вороны каркаютъ надъ нимъ съ голода и улетаютъ, не находя добычи, тотъ человекъ елъ, пилъ, смеялся, любилъ, жилъ и любилъ жизнь. Но вотъ подулъ смертоносный ветеръ, или несчастному случилось поскользнуться па дороге, не то изъ пруда поднялись дурныя испарения: змея ужалила его, или острие злой стали вонзилось въ него, или холодъ охватилъ его, или онъ подавился рыбьей костью, или черепица упала на него - и жизнь исчезла, и человека не стало! Онъ не ощущаетъ более ни желаний, ни радостей, ни страданий, ни сладости поцелуя; его не жжетъ пламя, испепеляющее его тело, онъ не обоняетъ запаха сжигаемаго на костре собственнаго своего тела; ни дыма сандальнаго дерева, ни курения горящихъ благовоний; во рту у него нетъ вкуса, в ушахъ - слуха, зрение его померкло; те, кого онъ любилъ, горько плачутъ, а тело его, бывшее светочемъ жизни, предается огню, чтобы не сделаться добычей червей. Такова судьба всякаго тела! Высокий и низкий, добрый и злой - все должны умереть, а затемъ - какъ говорятъ знающие более насъ - должны снова возродиться и жить где-то, какъ-то, кто знаеть? Опять начнутся страдания, разлука, горящий костеръ - таковъ круговоротъ человеческой жизни!

Сиддартха поднялъ къ небу глаза, блестевшие божественными слезами; глаза, загоревшиеся небеснымъ состраданиемъ, онъ опустилъ къ земле; онъ обращалъ взоры съ неба на землю и съ земли на небо, какъ будто духъ его въ своемъ полете искалъ какого-то далекаго видения, показывающаго связь между землей и небомъ, видения утеряннаго, исчезнувшаго, но желаннаго, когда-то знакомаго. Вдругъ лице его загорелось пламенною страстью невыразимой любви, горячей, безграничной, ненасытной надежды.

"- О страдальческий миръ! - вскричалъ онъ. - О вы, известные и неизвестные мне братья по плоти, вы, попавшие въ эту общую сеть смерти и печали, - въ сеть жизни, приковывающей васъ къ смерти и печали! Я вижу, я чувствую громадность страданий земли, суету ея радостей, пустоту ея благъ, терзание ея золъ; радость приводить къ страданию, молодость къ старости, любовь къ разлуке, жизнь къ отвратительной смерти, а смерть къ неизвестнымъ жизнямъ, которыя снова приковываютъ человека къ своему вечно обращающемуся колесу и заставляютъ его катить это колесо ложныхъ наслаждений и не ложныхъ печалей. И я былъ оболыценъ этой приманкой, и мне казалось приятно жить, и мне жизнь являлась светлымъ потокомъ вечно-текущимъ въ неизменномъ мире; а между темъ безразсудныя струи потока весело несутся среди цветовъ и луговъ только затемъ, чтобы скорее влить свои прозрачныя воды въ мутное соленое море! Покровъ, ослеплявший меня, сдернутъ! Я таковъ же, какъ все эти люди, которые взываютъ къ своимъ богамъ и которымъ боги не внемлютъ или которыми они пренебрегаютъ, - а между темъ должна же явиться помощь - для нихъ, и для меня, и для всехъ! Можетъ быть сами боги нуждаются в помощи, если они настолько слабы, что не могутъ спасти, когда печальныя уста взываютъ кь нимъ! Я не допустилъ бы ни одного человека взывать ко мне напрасно, если бы могъ спасти его! Какъ же это возможно, что Брама создалъ миръ и предоставляетъ ему бедствоватъ?! Если онъ всемогущъ, зачем-же покидаетъ онъ его? Или онъ не благъ?.. А если онъ не всемогущъ, то он не богъ!.. Чанна, вези меня назадъ домой, домой! Довольно! Я виделъ все, что мне нужно!"

Узнавъ обо всемъ этомъ, царь поставилъ къ воротамъ тройную стражу и приказалъ, чтобы ни одинъ человекъ не входилъ въ нихъ и не выходилъ изъ нихъ ни днемъ, ни ночью, пока не минуетъ срокъ, назначенный въ его сновиденияхъ.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.

И когда исполнились дни, настало время отшествия господа Будды, какъ то и долженствовало быть, и горе посетило золотой дворецъ, царя и всю страну, но близилось время искупления для всякой плоти, время закона, дающаго свободу всякому, кто его принимаетъ.

Тихо спустилась на равнину нндийская ночь въ полнолуние месяца Чайтра-Шэдъ, когда краснеютъ плоды манго и цветы асоки наполняють воздухъ благоухашемъ, когда празднуется день рождения Рамы и все ликуетъ - села и города. Благоухая цветами, сверкая звездами, принося прохладный ветерокъ со снежныхъ вершинъ Гималайевъ, тихо спустилась эта ночь на Витрамванъ; луна взошла надъ восточными вершинами горъ, поднялась по звездному небосклону, осветила струи Рохини. холмы, долины - всю спящую страну - и озарила крыши увеселительнаго дворца, где ничто не шевелилось, - все было погружено въ сонъ.

У однихъ только наружныхъ воротъ бодрствовала стража; она перекликалась и на пароль "Мудра" отвечала лозунгомъ "Ангана" и шла дозоромъ, ударяя въ барабанъ среди всеобщей тишины, прерываемой лишь ревомъ жадныхъ шакаловъ да немолчнымъ стрекотаниемъ сверчковъ.

Внутри дворца лунный светъ, проникая чрезъ сквозные прорезы каменныхъ баллюстрадъ и освещая перламутровыя стены и мраморные полы, падалъ на целый рой индийскихъ красавицъ, казавшихся богинями, отдыхающими въ райскихъ чертогахъ.

Тутъ были самыя блестящия и самыя преданныя изъ придворныхъ царевича; каждая изъ этихъ спящихъ красавицъ представлялась такой очаровательной, что казалось, будто именно про нее можно было сказать: "вотъ превосходнейшая изъ жемчужинъ!" если-бы только взоръ не переносился сейчасъ-же на ея соседку.

Казалось, что каждая была прекраснее всехъ остальныхъ, и очарованный этимъ сонмомъ красавицъ взглядъ перебегалъ отъ одной къ другой, подобно тому, какъ, при виде множества драгоценностей, онъ перебегаетъ отъ одной къ другой, пленяясь каждой, пока не увидитъ другой тутъ-же рядомъ. Оне лежали въ небрежно-грациозныхъ позахъ, полу-обнажнвъ свои смуглыя, нежныя тела. Блестящия ихъ косы или придерживались золотомъ и цветами, или падали черными волнами на стройныя шеи и спины; оне, не знающия утомления, спали, убаюканныя веселыми играми, какъ пестрыя птички, которыя целый день поютъ и любятъ, потом завернутъ голову подъ крылышко и дремлютъ, пока утро призоветъ ихъ къ новымъ песнямъ, къ новой любви. Тяжелыя серебряныя лампады, наполненныя благовоннымъ масломъ, спускались съ потолка на серебряныхъ цепяхъ и, смешивая свой мягкий светъ со светомъ луны, позволяли ясно разглядеть все совершенство формъ спящихъ красавицъ: тихо вздымавшуюся грудь, слегка подкрашенныя, сложенныя или опущенныя руки, красивыя смуглыя лица, густыя дуги бровей, полураскрытыя губы, зубы, подобные жемчужинамъ, подобраннымъ для ожерелья, атласистыя веки глазъ, длинныя ресницы, падавшия тенью на нежныя щеки, пухлые пальчики, крошечныя ножки, украшенныя запястьями и колокольчиками, издававшими тихий звукъ при всяком, движении спящей и прерывавшими ея веселую грезу о новой пляске, заслужившей похвалу царевича, или о какомъ-нибудь волшебномъ кольце, или какихъ-нибудь иныхъ чарахъ любви.

Одна изъ красавицъ спала, подложивъ свою многострунную вайну подъ щеку, держа пальчики на струнахъ, какъ будто убаюканная последними нотами своей легкой песенки; другая обнимала степную антилопу, положившую свою красивую головку къ ней на грудь; антилопа ела, когда оне обе вместе заснули, - девушка еще держала въ раскрытой руке полу-ощипаниую розу, и розовый лепестокъ виднелся на губахъ животнаго.

Две подруги задремали вместе; сплетая венки могра, и гирлянды цветовъ связывали ихъ одну съ другой, сердце къ сердцу, станъ къ стану; одна склонила голову на ложе, усеянное цветами, другая - на плечо подруги.

Одна передъ сномъ низала ожерелье изъ агатовъ, ониксовъ, сердоликовъ, коралловъ, сардониксовъ - теперь оно блестело пестрымъ браслетомъ вокругъ руки, въ которой она держала приготовленное для него запястье изъ зеленой бирюзы съ изображениями боговъ и надписями.

Убаюканныя мернымъ шумомъ ручья, они лежали па мягкихъ коврахъ, точно девственныя розы, свернувшия лепестки въ ожидании зари, когда оне распустятся и украсятъ собою светъ новаго дня.

Такова была смежная со спальней горница царевича. Около самой занавеси, разделявшей эти две комнаты, лежали две прелестнейшия красавицы - Гунга и Гаутами, две главныя жрицы въ этомъ мирномъ храме любви.

Голубая съ пурпурными полосами занавесь, затканная золотомъ, прикрывала двери краснаго дерева, черезъ которыя по тремъ ступенькамъ можно было подняться въ роскошнейший альковъ, где подъ балдахиномъ изъ серебристой ткани стояло брачное ложе, мягкое, какъ груда нежныхъ цветовъ.

Стены здесь были искусно выложены перламутромъ, добытнмъ въ водахъ, омывающихъ Ланку [Ланка - Цейлон.]; алебастровый потолокъ былъ покрытъ цветами лотоса и птицами изъ лаписъ-лазули, яшмы, нефрита и гиацинта. Вокругъ потолка, по стенамъ и карнизамъ проделаны были решетчатыя окна, черезъ которыя вместе съ луннымъ светомъ и прохладнымъ ветеркомъ вливались ароматы цветовъ и жасминныхъ ветвей; но ничто извне не могло сравниться красой и нежностью съ обитателями этого убежища, прекраснымъ сакийскимъ царевичемъ и стройною, блистающею красотой, Ясодхарою.

Полупривставъ въ своемъ мягкомъ гнездышке, спустивъ съ плеча покровъ и закрывъ лицо руками, прелестная царевна тяжело вздыхала и плакала горькими слезами. Три раза коснулась она губами руки Сиддартхи и при третьемъ поцелуе простонала:

- Проснись, государь! Успокой меня своимъ словомъ!

- Что съ тобою, жизнь моя? - спросилъ онъ. Она ответила лишь новымъ стономъ, пока смогла наконецъ, заговорить.

- Увы, мой повелитель, - сказала она, - я заснула вполне счастливою, такъ какъ сегодня вечеромъ я дважды почувствовала подъ сердцемъ биение жизни, радости, любви, - приятную музыку, убаюкавшую меня, но - о горе! во сне мне представились три страшныя видения, отъ которыхъ до сихъ поръ бьется мое сердце!

- Мне пригрезился белый быкъ съ широко-раскрытыми рогами - краса пастбищъ, - шедший по улицамъ; на лбу у него былъ драгоценный камень, сиявший какъ яркая звезда, или какъ тотъ камень кантха, посредствомъ котораго Великий Змей производитъ дневной светъ въ подземномъ царстве. Тихо шелъ онъ по улицамъ къ воротамъ и никто не могъ остановить его, хотя изъ храма Индры и послышался голосъ: "если вы не остановите его, слава этого города погибнетъ!" - Но никто не могъ удержать его. Тогда я громко зарыдала и обвила руками его шею, и боролась съ нимъ, и приказывала людямъ загородить ворота; но быкъ-великанъ заревелъ, освободился, слегка тряхнулъ головой, отъ моихъ рукъ, бросился къ загородке, откинулъ сторожей и вышелъ изъ города.

- Потомъ мне приснилось вотъ что: четыре неземныя существа съ блестящими глазами, прекрасные, какъ, владыки земли, обитающие на горе Сумеру [Гора Сумеру или Меру находится, согласно буддийскому учению, въ средоточии земли.], слетели съ неба, окруженныя толпой безчисленныхъ небесныхъ духовъ, и тихо спустились въ нашъ городъ, на воротахъ котораго развивалось золотое знамя Индры. И вдругъ это знамя упало и вместо него поднялось другое - серебряное, горевшее рубинами, сиявшее новыми словами, мудрыми изречениями, преисполнившими радостью все живыя существа. Съ востока поднялся легкий восточный ветеръ, развернувший складки драгоценной ткани и показавший письмена всемъ живымъ существамъ, - и вотъ посыпался целый дождь чудныхъ цветовъ, произрастающихъ въ неведомой мне стране, такихъ яркихъ, какие никогда не расцветаютъ на нашихъ лугахъ!

Тогда сказалъ царевичъ:

- О, мой цветикъ! То былъ приятный сонъ!

- Да, государь! - отвечала царевна, - но у сна этого былъ страшный конецъ; послышался голосъ, который кричалъ: "Время близко! Время близко!"

Потомъ я увидела третий сонъ, я видела, что ищу тебя, мой повелитель, а вместо тебя на постели лежали несмятая подушка и брошенное платье - вотъ все, что осталось отъ тебя! Отъ тебя, моей жизни, моего света, моего царя, моей вселенной! Во сне я встала и видела, какъ твой жемчужный кушакъ, которымъ я опоясалась, превратился въ змею и ужалилъ меня. Мои запястья свалились, мои золотыя застежки распались, жасмины въ моихъ волосахъ стали прахомъ, наше брачное ложе упало, кто-то сдернулъ пурпурную занавесь, я услышала вдали ревъ белаго быка и шелестъ складокъ великолепнаго знамени, и снова тотъ-же крикъ: "время близко!" И съ этимъ крикомъ, отъ котораго до сихъ поръ содрогается душа моя, я проснулась! О, царевичъ! Что могутъ означать такие сны, кроме одного - я умру, или, что еще хуже смерти, ты покинешь меня, ты будешь взятъ отъ меня!

Взоромъ, нежнымъ, какъ последняя улыбка заходящаго солнца, гляделъ Сиддартха на свою плачущую жену.

- Успокойся, милая, сказалъ онъ, - если неизменная любовь даетъ покой! Хотя сны твои могутъ быть тенями грядущихъ событий, хотя боги содрогаются на своихъ престолахъ, хотя, быть можетъ, миръ скоро узнаетъ путь къ спасению, но, чтобы ни случилось съ тобою или со мною, будь уверена - я любилъ и люблю тебя, Ясодхара! Ты знаешь, какъ я мучился все эти месяцы, отыскивая пути искупления земнороднымъ, несчастие которыхъ я виделъ. И когда настанетъ время, тогда, что должно быть, то и будетъ! И если душа моя болитъ по душамъ мне неизвестнымъ, если я страдаю страданиемъ мне чуждыхъ, подумай, какъ часто я долженъ останавливать крылатыя мысли на жизни техъ, кто разделяетъ и услаждаетъ мою жизнь, на жизни моихъ близкихъ и, въ особенности, на жизни той, которая мне всехъ дороже, всехъ любимее, всехъ ближе.

О, мать моего ребенка! Ты, которая соединилась со мною плотью для порождения этой светлой надежды, когда я томился такою же жалостью къ человечеству, какую чувствуетъ голубь къ брату, покинутому въ гнезде, и когда въ этомъ томлении духъ мой блуждалъ по дальнимъ морямъ и землямъ, всегда возвращаясь къ тебе на крыльяхъ страсти, на крыльяхъ радости, къ тебе, самая кроткая изъ женщинъ, самая добрая изъ добрыхъ, самая нежная изъ нежныхъ, самая, дорогая для меня! И потому, что бы ни случилось, вспоминай, какъ въ твоемъ сне ревелъ царственный быкъ, какъ развевалось драгоценное знамя, и будь уверена, что я тебя всегда любилъ и всегда буду любить и что то, что я ищу, ищу я, главнымъ образомъ, для тебя! А ты не тоскуй; и если горе посетить тебя, утешайся мыслью, что путемъ нашего горя миръ, можегъ быть, сойдетъ на землю! Возьми съ этимъ поцелуемъ всю благодарность, все благословение, какое только можетъ дать самая верная любовь! Это, конечно, немного, такъ какъ сила самой сильной любви - слаба, но поцелуй меня и пусть эти слова перейдутъ прямо изъ моего сердца въ твое, чтобы ты знала скрытое отъ другихъ, что я много любилъ тебя, потому что много возлюбилъ я все живущее. А теперь, царевна, спи, я же встану и буду бодрствовать!

Она, вся въ слезахъ, погрузилась въ сонъ и во сне вздыхала, какъ будто прежнее видение снова представлялось ей: "время близко, время близко!"

Сиддартха оглянулся и увиделъ, что луна сияла близъ созвездия Рака, а сребристыя звезды стояли въ томъ самомъ порядке, который былъ давно предсказанъ; оне, какъ будто, говорили:

- "Настала та ночь, когда тебе предстоитъ избрать путь величия или путь добра; выбирай или власть царя царей, или одиночество и странничество, безъ пристанища, безъ короны, ради спасения мира!"

Вместе съ шепотомъ темной ночи слуха его снова , коснулась призывная песнь, какъ будто боги говорили въ шелесте ветра; и верно то, что боги были вблизи и следили за кажднмъ шагомъ господа, взиравшаго на яркия звезды.

- Я удаляюсь, сказалъ онъ, - мой часъ насталъ! Твои нежныя уста, мое спящее сокровище, призываютъ меня къ спасению земли и вместе съ темъ къ разлуке съ тобою; на безмолвномъ небе я читаю начертанное огненными письменами. Тутъ мое назначение, сюда вела меня вся жизнь моя! Я не хочу царскаго венца, который мне предназначается; я отказываюсь отъ техъ завоеваний, которыя могли бы совершаться при блеске моего обнаженнаго меча; окровавлепныя колеса моей колесницы не покатятся отъ победы къ победе, пока на земле кровью не обозначится мое имя. Я предпочитаю следовать незапятнанной стопой по пути терпения; я желаю избрать прахъ земной - моимъ ложемъ, самыя уединенныя пустыни - моимъ жилищемъ, самыя низменныя существа - моими спутниками; я хочу носить одежду бедняковъ, питаться подаяниемъ, укрываться въ темныхъ пещерахъ или въ чаще лесовъ. Я долженъ поступать такъ, потому-что жалобный стонъ жизни, всехъ страданий, всей живой плоти достигъ моего слуха и вся душа моя наполнилась состраданиемъ къ страде этого мира; я спасу его, если только спасение возможно, спасу высочайшимъ самоотречениемъ, сильнейшей борьбой.

- Кто изъ великихъ или малыхъ боговъ обладаетъ могуществомъ или милосердиемъ? Кто виделъ ихъ - кто? Какую помощь оказали они когда-либо своимъ поклонникамъ? Къ чему годятся людямъ молитвы, взносъ десятины жатвы, заклинания, жертвоприношения, великолепные храмы, дорого стоющие жрецы, взывания къ Вишну, Шиве, Сурье, когда они не могутъ спасти никого - ниже самаго достойнейшаго - отъ страдания, внушающаго людямъ льстивые, боязливые возгласы, возносящиеся ежедневно къ небу, подобно скоро-исчезающему дыму! Избавило ли все это хоть одного изъ моихъ братьевъ отъ страданий, отъ жала любви и разлуки, отъ медленнаго, печальнаго одряхления, отъ страшной мрачной смерти и отъ того, что ждетъ насъ после смерти - новаго поворота вечно-вертящагося колеса, новаго возрождения, а вместе съ нимъ и новыхъ страданий, а тамъ опять - рядъ новыхъ поколений полныхъ новыхъ желаний, а затемъ все те же самообольщения. Получила ли хоть одна изъ дорогихъ моему сердцу награду за постъ, за гимны? Удалось ли ей родить съ меньшими муками, благодаря печеньямъ и листьямъ тульзы, принесеинымъ ею на жертвенникъ? Никогда! Возможно допустить, что есть боги добрые и злые, но все они равно недеятельны: они и сострадательны и въ то же время безжалостны; они - подобно людямъ - прикованы къ колесу переменъ и - подобно имъ - прошли рядъ возрождений и не избавятся отъ нихъ и впредь.

- Писание наше, можно думать, справедливо учитъ, что, начавшись когда-то, почему-то, где-то, жизнъ постоянно свершаетъ свой круговоротъ, возвышаясь отъ атома, насекомаго, червя, пресмыкающагося, рыбы, птицы, зверя, человека, демона, дева, бога, и кончая снова землей, атомомъ; мы сродни всему, что существует; если бы кто-нибудь могъ спасти человека отъ преследующаго его проклятия, весь обширный миръ почувствовалъ бы вместе съ нимъ облегчение, такъ-какъ уничтожилось бы страшное незнание, бросающее вокругъ себя тень леденящаго ужаса, переполняющее нескончаемую цепь вековъ делами жестокости.

- О, если бы кто-нибудь могъ принести спасение! Спасение, конечно, возможно! Спасение должно существовать! Люди гибли отъ зимней стужи, пока нашелся такой человекъ, которому удалось добыть огонь изъ кремня, холодно таившаго въ себе красную искру - сокровенный даръ всесогревающаго солнца! Они пожирали мясо подобно волкамъ, пока не явился такой человекъ, который посеялъ зерно, произрастившее злакъ, поддерживающий человеческую жизнь. Они мычали и бормотали, пока какой-то одинъ, превзошедший всехъ, не сталъ произносить члено-раздельныхъ звуковъ, тогда какъ терпеливые пальцы другого стали изображать произносимые звуки. Есть ли у моихъ братьевъ хоть какое-нибудь благо, не купленное ценой изысканий, борьбы и самоотверженных жертвъ? И если человекъ знатный, счастливый, богатый, одаренный силою и здоровьемъ, отъ рождения предназначенный - если того захочетъ - царствовать, стать царемъ царей; если человекъ, не поддающийся утомлению, причиняемому длиннымъ жизненнымъ путемъ, и радостно идущий навстречу утру жизни, не пресыщенный очаровательнымъ пиромъ любви, а все еще алчущий ея; если человекъ не изживший, не одряхлевший, не мрачно-благоразумный, а радостно встречающий все прекрасное и славное, что примешивается къ земному злу; если человекъ, передъ которымъ открыты все блага мира, человекъ, подобный мне, не испытывающий ни болезни, ни лишений, никакихъ лишнихъ печалей, кроме печали быть человекомъ, если такой человекъ, который можетъ пожертвовать столь многимъ, пожертвуетъ всемъ, отъ всего откажется ради любви къ людямъ и посвятитъ себя поискамъ истины, открытию тайны спасения, где бы она ни скрывалась, въ аду или на небе, или вблизи насъ, никемъ незамеченная, о, такой человекъ где-нибудь, когда-нибудь постигнетъ истину, раскроетъ такъ долго скрывающуюся тайну, найдетъ новый путь, возьметъ то, ради чего отдалъ целый миръ, и смерть увидитъ въ немъ своего победителя!

- Я это сделаю, я, который могу пожертвовать моимъ царствомъ, такъ-какъ люблю его, такъ-какъ мое сердце бьется со всеми страдающими сердцами, ведомыми мне и неведомыми, со всеми, которые обратились или обратятся ко мне, со всеми тысячами миллионовъ спасенныхъ моею жертвою.

- Звезды-вдохновительницы! Я иду! О, погруженная въ скорбь земля, ради тебя и детей твоихъ я отрекаюсь отъ моей молодости, моего царскаго венца, моихъ радостей, моихъ золотыхъ дней, моихъ ночей, всей окружающей меня роскоши и отъ твоихъ объятий, прелестная царевна, - отречение отъ нихъ тяжелее, чемъ все прочее! Но, спасая землю, я спасу и тебя, и того, кого ты носишь подъ сердцемъ - скрытый плодъ нашей любви, ожидать возможности благословить который значило бы потерять мужество, и остаться! Жена! Дитя! Отецъ! Народъ! Вы должны разделить со мною часть горечи этого часа на тотъ конецъ, чтобы взошелъ светъ и вся плоть узнала законъ. Я решился, я ухожу и не вернусь иазадъ, пока не найду того, что ищу, если только не окажется недостатка въ неутомимыхъ поискахъ и борьбе! Онъ коснулся лбомъ ея ногъ и остановилъ прощальный взоръ любящихъ глазъ на ея спящемъ лице, еще мокромъ отъ слезъ; благоговейно три раза обошелъ онъ вокругъ ложа, какъ вокругъ какой-нибудь святыни, и, скрестивъ руки на сильно бившемся сердце, проговорилъ:

- Никогда не возвращусь я более сюда!

И три раза пытался онъ выйти, но три раза возвращался назадъ - такъ пленительна была ея красота, такъ велика его любовь!

Затемъ онъ закрылъ лице одеждой, отвернулся и приподнялъ занавесь. Тамъ тихо, крепко спалъ, подобно водянымъ лилиямъ, прелестный цветникъ его молодыхъ красавицъ; около двери два только-что расцветшие лотоса - Гунга и Гаутами, дальше, также погруженныя въ сонъ, остальныя сестры ихъ.

- Приятно мне глядеть на васъ, прелестныя подруги, - сказалъ онъ, - и грустно васъ покинуть, но, если я не покину васъ, что ожидаетъ всехъ насъ!? Безрадостная старость, безполезная смерть! Какъ вы лежите теперь спящими, такъ вы будете лежать мертвыми! А когда розу постигаетъ смерть, куда девается ея благоуханье, ея краса? Когда лампада гаснетъ, куда улетаетъ пламя? Ночь! Сомкни крепко ихъ опущенный вежди, замкни ихъ уста, чтобы ни слезы, ни слова преданности не остановили меня! Чемъ счастливее делали они мою жизнь, темъ более горько, что и оне, и я, и все мы живемъ, подобно деревьямъ: переживаемъ сперва весну, потомъ дожди, морозы, зимнюю стужу, а тамъ листопадъ, и кто знаетъ? - новую весну или, можетъ быть, ударъ топора подъ самый корень. Я этого не хочу, я, который велъ здесь жизнь божества, - я этого не хочу, хотя все дни мои проходили въ божественныхъ радостяхъ въ то самое время, когда другие люди стонали во мраке. И потому, прощайте, друзья! Благое дело - отдать жизнь свою, я и отдаю ее, отдаю и иду искать спасения и неведомаго света!

Затемъ, тихо минуя спящихь, Сиддартха вышелъ подъ открытое небо: глаза ночи - бдящия звезды, любовно смотрели на него; а дыханье - легкокрылый ветеръ, цаловалъ развивающийся край его одежды; садовые цветы, закрывшиеся после заката солнца, открывали свои бархатистыя Сердца и посылали ему благоухания изъ розовыхъ и пунцовыхъ курильницъ; по всей земле отъ Гималайевъ до Индийскаго моря пробежала дрожь, какъ будто душа земли затрепетала отъ неведомой надежды.

Священныя книги, разсказывающия намъ историю господа, говорятъ, что хвалебная песнь прозвучала въ воздухе отъ одного сонма светозарныхъ до другого, и они собрались на западъ и на востокъ, озаряя светомъ ночь, слетелись на северъ и югъ, исполняя землю радостью.