ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Книга "Жизнь и приключения в тайге" относится к произведениям В. К. Арсеньева, имеющим непростую судьбу. Начнём с того, что работы с таким названием у известного писателя, учёного и путешественника нет. А были корреспонденции, присылаемые непосредственно из экспедиций, которые в 1908-1912 годах публиковались в хабаровской официозной газете "Приамурье" под общим заглавием "Из путевого дневника". Спустя без малого полвека их собрал воедино М.К. Азадовский -- этнограф, фольклорист, литературовед, личный знакомый В.К. Арсеньева и исследователь его творческой биографии. Считая (не без оснований) эти путевые заметки первой научно-популярной работой В.К. Арсеньева, М.К. Азадовский дал им общее название "Жизнь и приключения в тайге" и подробно прокомментировал их. В 1957 году они вышли в свет отдельной книгой, изданной Государственным издательством географической литературы, под общей редакцией известного советского геолога, члена-корреспондента АН СССР СВ. Обручева. Предисловие к изданию 1957 года (в сокращении), вступительная статья и примечания М.К. Азадовского воспроизведены в данном издании. Имеющиеся в книге "Жизнь и приключения в тайге" три письма В.К. Арсеньева из экспедиции 1912 года будут напечатаны в последующих томах собрания сочинений.

Начало публикаций заметок-писем В.К. Арсеньева: газета "Приамурье" No 598 от 19 июля 1908 года, с. 4 (в книге "Жизнь и приключения в тайге" ошибочно -- "июня"). Учитывая, что экспедиция отправилась из Хабаровска 24 июня, как понятно из главы I, июль -- явная ошибка. Никаких вступительных слов перед первой публикацией нет; имеются заглавие "Из путевого дневника". I" и подпись -- Арсеньев. Для читателей газеты было понятно, о каких путевых заметках идет речь, поскольку ещё 25 июня 1908 года в "Приамурье" была опубликована заметка следующего содержания (пунктуация и стилистика сохранены):

"ХРОНИКА.

Экспедиция В.К. Арсеньева, в состав которой входят:

Де-Сулави (ботаник), С.Ф. Гусев (геолог), И.А. Дзюль (зоолог), Кочубей (энтомолог), 2 казака и 6 стрелков, вчера, 24 с. июня, выехала вниз по Амуру до селения Троицкого, откуда, на лодках, по реке Дондон, экспедиция подымется до хребта Сихотэ-Алин, перевалив который она выйдет к морю, в Императорскую Гавань. Отсюда экспедиция пойдет к югу, до мыса Олимпиады, куда, по рассч е там, она доберется лишь глубокою осенью.

У мыса Олимпиады экспедиция будет изготовлять нарты, на которых, по льду реки Нохтоху, она переберется на р. Хор, где возьмет запасы продовольствия, заготовляемые там топографом Халевым.

Из Владивостока выезжает в Императорскую Гавань помощник г. Арсеньева, шт.-кап. Николаев, который везет с собою различные запасы для экспедиции, к о торые, впредь до прихода экспедиции к морю, частью, будут сложены у орочен, частью, прямо в тайге, что не внушает г. Арсеньеву опасений за их целость, гарантией которой является честность таежных орочен".

(Газета "Приамурье", No 577 от 25 июня 1908 года, с.4)

В дальнейшем, кроме достаточно регулярных публикаций корреспонденции самого В.К. Арсеньева, на страницах "Приамурья" освещался ход экспедиции и в небольших заметках. Так, 17 июля 1908 года под рубрикой "Хроника" появляется следующее сообщение, явно основанное на поступивших в редакцию письмах В.К. Арсеньева (см. главы I и II повести "Жизнь и приключения в тайге"):

"Приводим сведения о движении экспедиции шт.-кап. Арсеньева. 28 июня она была в устье реки Онюй, ошибочно называемой на наших картах Дондон.

Последнее название в действительности принадлежит протоке Амура, в кот о рую впадает Онюй, и острову, отделяющему протоку от главного русла.

Местные гольды встретили экспедицию недружелюбно и всячески пытались о т клонить ее попытку подняться по Онюю. Пришлось обратиться к орочонам, перег о воры с которыми привели к благоприятным результатам. По их показаниям, Онюй имеет протяжение в 250 верст; чтобы пройти к океану, следует идти по притоку Онюя р. Гобилли, очень быстрой и каменистой речке. Чтобы дойти от Амура до Императорской Гавани, потребно время до 30 суток зимою; летом значительно больше, т.к. в верховьях Онюя и Гобилли множество трудно проходимых болот. Много груза взять нельзя, почему экспедиции приходится рассчитывать на охоту и рыбную ловлю, а при случае и на голодовку.

Г. Десулави собрал уже до 400 экземпляров растений.

Шт.-кап. Николаев 9 или 10 июля должен был выехать из Владивостока в И м ператорскую Гавань для следования навстречу отряду г. Арсеньева".

(Газета "Приамурье", No 596 от 17 июля 1908 года, с. 5.)

В ходе экспедиций 1908-1909 годов В.К. Арсеньев отправил в редакцию более 70 писем, из которых примерно половина была опубликована (следует иметь в виду, что по разным причинам не все письма могли дойти до Хабаровска). Статьи из газеты "Приамурье" 1908-1912 годов (являющиеся по сути живыми дневниковыми записями) стали основой более позднего прозаического произведения В.К. Арсеньева -- книги "В горах Сихотэ-Алиня". Содержащиеся в них сведения были также использованы в работе "Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края. 1901-1911", в других научных статьях и научно-популярных рассказах автора. Поэтому для вдумчивого читателя представляет особый интерес возможность сравнения текстов, порой значительно отличающихся друг от друга, что позволяет проследить особенности творческой работы В.К. Арсеньева над своими произведениями. Ценные комментарии М.К. Азадовского, несомненно, помогут понять многие нюансы этого достаточно субъективного процесса.

В процессе подготовки II тома собрания сочинений к печати произведена тщательная сверка книжного текста с имеющимися в архивах Владивостока и Хабаровска номерами газеты "Приамурье" за соответствующие годы. Это позволило выявить несколько значимых расхождений между газетными статьями и текстом, подготовленным М.К. Азадовским (см. примечания (28), (29), (38) от издательства собрания сочинений). Несомненно, что данные пропуски явились следствием цензурных соображений советского периода; есть и более мелкие сокращения "политкорректного" характера. При сверке выявлены отдельные ошибки (в том числе в датах и номерах газет) и опечатки. Имеются также многочисленные изменения текста писем В.К. Арсеньева, носящие характер редакционной правки или вызванные опечатками; часть таких расхождений оговорена в примечаниях от издательства собрания сочинений; другие без комментариев приведены в соответствие с текстом газетных статей.

По различным причинам (отсутствие листа в газете, данного номера в подшивке и т.д.) с газетным текстом не сверены главы: VIII, XIV, XVII и от главы XXVIII до конца текста. Следует отметить многочисленные разночтения в географических названиях, которые в то время ещё не были окончательно устоявшимися. Так, в газете "Приамурье" река Анюй пишется не только как Онюй, но и Онней, Оннюй (в книге всюду Анюй -- видимо, исправлено М.К. Азадовским). В письмах В.К. Арсеньев называет реку Горбилли -- в книге исправлено на Гобилли. Нет единообразия в написании названий мелких населённых пунктов и отдельных фанз, рек и хребтов (Паргами -- Наргами, Хекцир и Хехцир, Тахсале -- Тахсаме -- Таксаме, Тормосунь -- Тормасунь и т.д.); имеется несколько вариантов часто употребляемого прилагательного: орочёнский -- орочонский -- орочский -- орочинский" (см. примечание 1 к главе II М.К. Азадовского).

В газетном тексте "Бог" пишется с заглавной буквы (в книге сделано понижение), отдельные слова и предложения выделены курсивом (в книге этого выделения нет). Во всех случаях в тексте, подготовленном М.К. Азадовским, опущены латинские названия растений и животных, убрано "г-н" (господин) перед фамилией, имеющееся в газетных статьях. В данном издании в основном сохранены лексические особенности текста писем; в необходимых случаях исправлена устаревшая орфография и пунктуация. Оставлено без правки устаревшее написание слов "шопот", "россомаха", "кэта", "чорт", "собачёнка", "бивуак", "одежонка", "таза" (национальность) вместо "таз", "мешанные" леса вместо "смешанные" и т.д. Латинские названия растений и животных, а также некоторые научные термины устарели, однако редакционный совет не счёл необходимым приводить специальную терминологию к современным нормам.

По причине того, что в книге "Жизнь и приключения в тайге" имеются подстраничные примечания В.К. Арсеньева, помеченные знаком "*", а также многочисленные комментарии М.К. Азадовского, относящиеся к каждой главе в отдельности и обозначенные цифрами 1, 2 и т.д., примечания от издательства данного собрания сочинений пришлось поместить после текста книги и следующих за ним комментариев М.К. Азадовского, обозначив их цифрами от (1) до (64).

И.Н. ЕГОРЧЕВ

ЖИЗНЬ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ТАЙГЕ

Предисловие к изданию 1957 года (в сокращении)

Владимир Клавдиевич Арсеньев является одним из самых популярных путешес т венников-писателей. Его книги издаются огромными тиражами на русском языке и переведены на многие языки народов СССР и некоторые зарубежные -- английский, немецкий, греческий, чешский и др. Несмотря на такую широкую известность, до сих пор ещё не всё написанное В.К. Арсеньевым опубликовано. Шеститомник, и з данный в 1947-1949 гг. "Примиздатом" во Владивостоке, включил ряд произвед е ний, до того времени не опубликованных или затерянных в местных журналах и газетах. Но и в этом издании было собрано далеко ещё не всё литературное н а следие Арсеньева.

М.К. Азадовский -- выдающийся советский фольклорист, литературовед и этн о граф -- в течение многих лет был близок с В.К. Арсеньевым, внимательно следил за его творческим ростом и после смерти путешественника неоднократно обраща л ся к изучению его биографии и творчества. Путём тщательных поисков в старых повременных изданиях, в которых сотрудничал В.К. Арсеньев, М.К. Азадовский обнаружил ряд ранних его произведений, позже нигде не перепечатанных. В р е зультате этих разысканий М.К. Азадовский незадолго до своей смерти составил сборник незаслуженно забытых произведений Арсеньева.

В составленном М.К. Азадовским и публикуемом ныне сборнике особенно ценны и интересны печатавшиеся в газете "Приамурье" корреспонденции В.К. Арсеньева, которые он отправлял непосредственно из тайги, во время путешествий в горах Сихотэ-Алинь и по реке Уссури. Наибольшее количество их относится к Сихотэ-Алинской экспедиции 1908-1910 гг.; они появлялись в газете с довольно больш и ми перерывами под общим заглавием: "Из путевого дневника".

Эта серия корреспонденций в своей совокупности представляет цельное пр о изведение, объёмом около 10 печатных листов, неизвестное широкому кругу чит а телей. Оно замечательно тем, что написано под свежим впечатлением экспедиц и онной жизни, является первой научно-популярной книгой молодого исследователя, отличающейся теми же высокими научными и художественными достоинствами, кот о рые присущи и более поздним, прославившим его имя, произведениям. Опублик о ванные в "Приморье" (1) корреспонденции позже послужили В.К. Арсеньеву осно в ным источником при написании книги "В горах Сихотэ-Алиня"; некоторые данные из них вошли в две другие работы Арсеньева. Ряд глав был сильно изменён, а другие совсем не были использованы.

М.К. Азадовскому удалось найти также три письма ("Путевые заметки") из Уссурийской экспедиции 1912 г. К сожалению, публикация этих писем в газете почему-то прекратилась, а Арсенъев позже не опубликовал описания этой эксп е диции (2). Поэтому помещённые в сборнике письма приобретают особую це н ность...

М.К. Азадовский снабдил путевые очерки и письма комментариями, в которых не ограничился формальными объяснениями фактов и событий и учётом того, где повторен публикуемый материал, а сообщил очень интересные сведения как об о к ружавших В.К. Арсеньева лицах, так и о подробностях его биографии и о творч е ском его пути.

Огромная эрудиция М.К. Азадовского и личное знакомство с В.К. Арсеньевым позволили ему дать в этих комментариях чрезвычайно ценные материалы для зн а комства с самим путешественником и его окружением...

Печатаемые корреспонденции тщательно выверены по газетному тексту. Но п о следний иногда заключает явные опечатки. В тех случаях, когда было совершенно ясно, что ошибки в тексте являются газетной опечаткой, мы их исправили. Те случаи, когда ошибка в применении научного термина безусловно принадлежит В.К. Арсеньеву, разъяснены в примечаниях...

При публикации текстов В.К. Арсеньева мы сохраняем географические назв а ния и этнографические термины того времени: например, Императорская Гавань (ныне Советская Гавань), Никольск-Уссурийский (ныне Ворошиловск), гольды (н ы не нанайцы), гиляки (ныне нивхи) и др.; сохранен также и термин "инородцы", которым в то время было принято обозначать малые народности; напомним, что тогда термин этот ещё не имел того одиозного значения, которое он получил впоследствии, и широко применялся во всей этнографической литературе.

В некоторых немногих случаях В.К. Арсеньев обозначает растения и животных латинскими названиями. Ввиду того, что эти латинские обозначения приведены В.К. Арсеньевым не систематически, а до известной степени случайно, мы сочли возможным в некоторых случаях, когда дается только родовое название, устр а нить их. Часть этих латинских названий в научной литературе в настоящее время уже заменена новыми. Но мы оставляем их в той форме, в которой их дал В.К. Арсеньев...

В.К. АРСЕНЬЕВ -- ПУТЕШЕСТВЕННИК И ПИСАТЕЛЬ

Из предисловия М.К. Азадовского

...Из всех экспедиций В.К. Арсеньева по Уссурийскому краю самими популярными и наиболее известными являются его экспедиции 1902-1907 гг. Причины эти вполне понятны: эти экспедиции связаны с именем Дерсу Узала, образ которого стоит в центре повествования В.К. Арсеньева и чьё имя как бы слилось с именем путешественника. Но самой значительной, самой большой по времени, по количеству пройденных километров, по научному значению и по значению, наконец, для самого исследователя была Сихотэ-Алинская экспедиция 1908-1910 гг.

Эта экспедиция самая замечательная из всех экспедиций В.К. Арсеньева; она была не только наиболее длительной, но и наиболее трудной. Организована она была Приамурским отделом Русского географического общества; денежные средства были предоставлены главным образом Штабом военного округа, поставившим перед экспедицией ряд особых задач, связанных с вопросами обороны края. В составленном В.К. Арсеньевым отчёте подчёркнуто, что целью экспедиции были естественно-исторические исследования; по вполне понятным причинам он не мог и не имел права упоминать о других задачах.

Районом работ экспедиции была северная часть Уссурийского края: с одной стороны, река Амур и низовья Уссури, с другой -- побережье Татарского пролива; с юга -- реки Самарга и Хади; на севере -- озеро Кизи. "В этих местах, -- писал В.К. Арсеньев, -- горная область Сихотэ-Алиня являлась водоразделом между бассейнами рек Тумнина, Копи и Самарги, текущих в море, и бассейнами рек Хунгари, Хора и Анюя, несущих свои воды к Амуру. Несмотря на более чем полувековой период, отделяющий наше время от того времени, когда русские впервые вступили на эту территорию, к ней более чем применимо выражение Terra incognita (земля неведомая)"1. В своем "Отчёте" В.К. Арсеньев противопоставлял пути сообщения двух частей Уссурийского края: южной и северной -- в южной части проходит железная дорога, имелись почтовые тракты, грузовые и просёлочные дороги; наконец, эта часть края изобиловала "бессчисленным множеством троп, проложенных китайскими охотниками в поисках женьшеня или в погоне за соболем". Такие тропы избороздили край в различных направлениях: "в каждой долине, в глухих горах, в любом ключике всегда можно найти тропинку, которая непременно приведет путника к маленькой зверовой фанзочке"2.

Совсем другую картину представляла тогда северная часть края. Сейчас она перерезана железной дорогой, соединившей берег Амура с побережьем Татарского пролива, по автотрассам мчатся грузовые и легковые машины, но во времена Арсеньева там не было никаких дорог; там были только дорожки, протоптанные лосями вдоль горных хребтов, "по гольцам и осыпям". Но руководствоваться ими было нельзя, ибо они неизбежно завели бы "в такие дебри, откуда назад выбраться будет уже невозможно".

Южная часть края была сравнительно плотно заселена: там жили русские -- крестьяне-переселенцы и казаки, нанайцы (гольды), тазы, корейцы, китайцы; та же часть края, куда направилась экспедиция В.К. Арсеньева, представляла собой (за исключением районов Де-Кастри и Советской (3) Гавани), по образному выражению одного из предшественников В.К. Арсеньева, "лесную пустыню". "Целыми неделями можно идти и нигде не встретить ни единой души человеческой! Только по большим рекам можно ещё кое-где найти крытые корьём и берестой полуразвалившиеся юрточки орочей-удэхе, но стойбища их разбросаны и далеко отстоят друг от друга, и, наконец, места обитаний их так непостоянны, что на эту встречу не всегда можно рассчитывать"3.

Экспедиционный отряд состоял из двенадцати человек; с В.К. Арсеньевым пошли: ботаник H.A. Десулави, геолог С.Ф. Гусев, охотник-любитель H.A. Дзюль; помощником В.К. Арсеньева был штабс-капитан Николаев, которому поручили организовать заброску продуктов в различные места следования экспедиции. В пути присоединился спутник В.К. Арсеньева в его прежних экспедициях китаец Чжан-Бао (Дзен-Пау). Николаев в сопровождении шести человек отправился в Советскую Гавань для организации питательных баз, и отряд В.К. Арсеньева в течение первых месяцев состоял из семи, а за скорым отъездом Десулави из шести человек. На различных участках пути к отряду присоединялись в качестве проводников нанайцы, орочи и удэхейцы.

Отряд В.К. Арсеньева шёл следующим путем: от Амура он вышел на реку Анюй, затем, перевалив через хребет, отправился по направлению к реке Хуту, где должна была произойти встреча с Николаевым. Встреча эта произошла с большим опозданием, что едва не привело к трагическому исходу. "Опоздай ещё штабс-капитан Николаев суток на двое, -- писал в "Отчёте" В.К. Арсеньев, -- и, вероятно, трёх четвертей людей недосчитались бы живыми. Только в конце сентября люди оправились настолько, что были в силах продолжать своё путешествие". Прибытием в Советскую Гавань закончился первый этап путешествия.

Из Советской Гавани Арсеньев пошёл к югу, вдоль побережья; в октябре экспедиция достигла мыса Туманного и устья реки Самарги. Конец октября и весь ноябрь были посвящены изучению реки Адами, низовьев Самарги и других маленьких речек этого района. Вот этот путь и описан в его очерках "Из путевого дневника", печатавшихся в газете "Приамурье", и в книге "В горах Сихотэ-Алиня", но и газетные очерки, и книга не охватывают всего пройденного экспедицией пути. Первые обрываются приходом на Самаргу, то есть октябрём 1908 г.; изложение путешествия в книге "В горах Сихотэ-Алиня" доведено лишь до конца июля 1909 г. Дальнейший путь экспедиции, во время которого Сихотэ-Алинь был пересечён ещё пять раз, не нашел отражения в работах В.К. Арсеньева, сохранилось лишь несколько очерков, из которых самому описанию пути посвящено только два: "Мыс Сюркум" и "Зимний поход по реке Хунгари", в остальных нашли отражение лишь отдельные эпизоды, чем-либо привлёкшие внимание путешественника ("Птичий базар" и др.). Каждый из этих очерков -- превосходная миниатюра, они свидетельствуют, как уверенно росло и зрело писательское мастерство В.К. Арсеньева, но они не вносят каких-либо существенно новых моментов в повествование. И только сравнительно скупые и сдержанные страницы небольшого печатного "Отчёта" позволяют в полной мере охватить весь путь экспедиции и оценить огромную самоотверженную работу отряда. В собрание сочинений В.К. Арсеньева эти "отчёты" не включены, широким кругам читателей они малодоступны, поэтому следует привести подробную выдержку из них. По данным "Отчёта", дальнейший путь экспедиции рисуется в следующем виде: с речки Копи путешественники решили направиться на орочских лодках снова в Советскую Гавань; сильная буря, заставшая их в пути, разрушила этот план. Лодка разбилась, отряду же удалось выброситься на берег около мыса Кекурного, отсюда В.К. Арсеньев со своими спутниками в начале мая прибыл пешком на Николаевский маяк. Из Советской Гавани экспедиция направилась в залив Де-Кастри. Этот маршрут, продолжавшийся около полутора месяцев, частично описан в очерке "Мыс Сюркум". От залива Де-Кастри В.К. Арсеньев пошёл на озеро Кизи и вновь дошёл до хребта. Этот перевал был назван им именем Русского географического общества. Отсюда по маленьким речушкам он вновь спустился к Тумнину и в конце июля был снова в Советской Гавани. "Этот маршрут, -- писал В.К. Арсеньев, -- был самым счастливым, самым лёгким и совершён без всяких приключений"4.

В течение всего августа месяца (1909 г.) В.К. Арсеньев исследовал небольшие речки, впадающие в Татарский пролив, вблизи Советской Гавани: речки Хади, Тутто, Ma, Уй, Чжуанко. Осенью был начат последний и самый тяжёлый маршрут от моря к селению Иннокентьевскому на реке Амуре (устье реки Хайдур).

К этому времени отряд В.К. Арсеньева значительно сократился. Ботаник Десулави покинул отряд ещё в самом начале экспедиции; геолога С.Ф. Гусева, с трудом переносившего тяжёлые условия таёжного странствования, В.К. Арсеньев отправил обратно после голодовки на Хуту; с ним вместе вернулся в Хабаровск и И. А. Дзюль. Один за другим уходили из отряда стрелки и казаки: кто по болезни, кто за окончанием срока службы. К исходу 1909 г. В.К. Арсеньев "остался один с двумя стрелками -- Ильёй Рожковым и Павлом Ноздриным". Имена этих спутников и сподвижников В.К. Арсеньева (к ним нужно ещё присоединить казака Крылова) должны быть так же сохранены в памяти потомства, как имена спутников Пржевальского -- казака Пантелея Телещова, Дондона Иринчинова и др.

Неясно, когда и при каких обстоятельствах покинул отряд Чжан-Бао. Отказались идти дальше и проводники. С большим трудом В.К. Арсеньев уговорил двух орочей дойти с ним до речки Туки (правый приток Амура), оттуда он и его два спутника пошли уже самостоятельно, без проводников, "в горы, к хребту Сихотэ-Алиня". Этот последний маршрут продолжался 76 дней; все 76 дней они шли на лыжах, и каждый из них тащил нарту с продовольствием, инструментами и коллекциями.

Вот как описывает этот последний этап путешествия В.К. Арсеньев в своём "Отчёте": "Зима была крайне суровая, снежная. Бури следовали одна за другой; снега выпали глубокие. Начальник экспедиции рассчитывал, что гольды выйдут на охоту за соболем и что он встретит их после перевала через Сихотэ-Алинь и воспользуется проложенной ими дорогой, но они из-за снегов совсем не вышли, и потому ему самому пришлось протаптывать дорогу до самого Амура. О глубине выпавшего снега можно судить по тому, что для того, чтобы набрать дров для огня или сходить за водой к проруби реки, на расстоянии двух или трёх сажен от костра, надо было надевать лыжи. С гольцов Сихотэ-Алиня перед путешественниками развернулась жуткая картина. Насколько хватал глаз, видны были горы, покрытые снегами. Реки текли в разных направлениях. Один из стрелков (Ноздрин) начал было падать духом. "Вот беда-то, -- говорил он, -- зашли куда! Как отсюда мы выйдем!". Вместе с другим стрелком Арсеньев начал его успокаивать.

Наконец, после ряда разведок было выбрано направление; перевал, через который они прошли, был назван Опасным; 7 декабря они спустились с водораздела и пошли в бассейн реки Хунгари. Далее привожу буквально текст "Отчёта": "Перейдя водораздел, путешественники встали биваком в узком ущелье. На рассвете случилось небольшое землетрясение и произошёл снежный обвал. Палатку завалило. К счастью, все были снаружи и занимались укладкой нарт. Целые сутки ушли на раскопки. Наконец, палатку достали. Всё время надо было опасаться за неё. Старенькая, ветхая, она обдымилась и расползалась по всем швам. Её починяли чем попало. Эта ветхая палаточка была единственной защитой от ночных морозов при 36° по Цельсию. Более всего путники терпели недостаток в обуви. Купить было негде. Для починки унтов рвали полы полушубков. Порожние мешки из-под сухарей шли на починку одежды.

Вследствие глубокого снега лоси не ходили по тайге, а стояли на тех местах, где застала их непогода. Нигде не было видно ни одного следа. Тайга казалась мёртвой пустыней. Раза два Арсеньев останавливался на охоту, но неудачно, потеряли только время.

Собаки, взятые с собой (по две в нарту), погибли от голода, собачью юколу сберегли для людей. Четыре дня прокормились ею, потом посчастливилось убить небольшую выдру. Мясо её растянули на шесть суток. Затем убили молодую рысь: и лапы, и внутренности её -- всё было съедено. 31 декабря ничего уже не ели. В довершение несчастья ночевали без дров. Эту праздничную ночь провели мучительно тоскливо. На другой день, 1 января 1910 г., нашли первых людей. Это были орочи. Велика была радость! Это был настоящий праздник!"5.

Так закончилась эта экспедиция, во время которой путешественникам не раз грозила гибель и где, казалось, на каждом шагу подстерегала их смерть. Только изумительная организованность, настойчивость, воля, вера в себя и своё дело помогли В.К. Арсеньеву преодолеть все препятствия и довести до конца своё предприятие. И Пржевальский, и Арсеньев часто употребляют в своих "сочинениях" слова: "счастье", "счастливая случайность", "удача". Но, как справедливо заметил один из биографов Пржевальского, такие "счастливые случаи" и "удачи" покупались дорогой ценой -- ценой тяжёлых трудов, самоотверженности всех участников экспедиции и были обусловлены непреклонной волей руководителя и его организаторским талантом. ...Можно привести те страницы "Отчёта" В.К. Арсеньева, где изложена история зимнего похода от речки Копи к морю.

Этот поход тоже можно назвать было бы "счастливой удачей", но удача также была обусловлена талантом руководителя, его уменьем ориентироваться в любой обстановке, его изумительным чутьём местности и главное -- способностью находить общий язык со своими подчинёнными и заражать их своим энтузиазмом.

Посвященная этой экспедиции книга "В горах Сихотэ-Алиня", которую В.К. Арсеньев мыслил как прямое продолжение книги о путешествиях 1902-1907 гг., осталась незаконченной. Она представляется незаконченной не только потому, что в ней описана только часть маршрутов этой экспедиции, но и по своему внешнему характеру. Нужно полагать, что сохранившийся текст является лишь первой редакцией, подлежавшей ещё уточнениям, исправлениям, частичной переработке и окончательной проверке. В ней сохранился ряд неясностей, несогласованностей, недосказанностей. Так, например, даты приведены то по старому, то по новому стилю.

Но этой редакции предшествовала ещё одна: описание маршрутов 1908 г. (от июня до середины октября) было сделано в виде серии очерков-корреспонденций, писавшихся непосредственно во время пути, в таёжных условиях, и отправляемых с разнообразными "оказиями"6. История их возникновения такова: в 1907 г. В.К. Арсеньев впервые выступил перед хабаровским обществом с публичными докладами о своих экспедициях. "Сообщения эти произвели, -- как писала местная газета ("Приамурье"), -- огромное впечатление на присутствующих, ярко показав, что может сделать, хотя и на небольшие средства, истинный служитель науки, человек живого дела, ставящий целью прежде всего пользу родины". "Кажется, нет той области науки, -- писал с восхищением автор заметки, -- которой не коснулся бы в своих трудах талантливый путешественник", давший в результате "яркую картину природы, населения, обычаев и нравов" исследованной им страны.

Писал эту заметку, по всей вероятности, редактор газеты А.П. Сильницкий -- человек, сам причастный к изучению края, автор нескольких этнографических работ. А.П. Сильницкий неизменно поддерживал В.К. Арсеньева и своими заметками и статьями о нём в газете немало содействовал организации Сихотэ-Алинской экспедиции 1908-1910 гг. Он же предложил В.К. Арсеньеву писать в газету путевые письма, что и было принято В.К. Арсеньевым. Так создалась эта серия путевых очерков, печатавшихся в течение ряда лет в "Приамурье", объединённая заглавием "Из путевого дневника". А.П. Сильницкий очень дорожил этими корреспонденциями и немедленно помещал их в газете, но он вскоре умер; новая редакция уже не так внимательно и бережно относилась к путевым очеркам В.К. Арсеньева: они подолгу залёживались в редакционном портфеле, рассматривались, главным образом, как "запасный материал" и извлекались лишь "по мере надобности", в связи с каким-либо очередным "прорывом" или вынужденной "недохваткой" текущего материала.

Так продолжалось в 1910 и 1911 гг. Наконец в начале 1912 г. печатание этих очерков потеряло свою злободневность, и оно прекратилось совсем. Остается неясным, какое количество этих путевых очерков-корреспонденций было уже заготовлено и осталось неиспользованным в портфеле редакции. Однако сотрудничество В.К. Арсеньева в газете этим не закончилось. В 1912 г. он отправился в экспедицию, основной задачей которой было обследование древностей Уссурийского края (4). Редакция вновь предложила ему присылать корреспонденции о своём путешествии, но печатание их оборвалось на третьем очерке. Возможно, что редакцию "отпугнул" преобладающий в них археологический интерес. Но в том же 1912 г. В.К. Арсеньев начал публиковать в "Приамурье" отдельные главы книги о путешествиях 1902-1906 гг., в этом и следующем году появилось десять очерков, вошедших позже почти целиком в книгу "По Уссурийскому краю"; в 1913 г. он поместил серию очерков о соболе, позже в переработанном виде составивших небольшое сочинение, опубликованное отдельной брошюрой: "Дорогой хищник. Охота на соболя в Уссурийском крае".

Путевые очерки из Сихотэ-Алинской экспедиции 1908-1910 гг. в своей совокупности составляют целую книгу... и могут рассматриваться как отдельное произведение; частично они вошли в последующие труды В.К. Арсеньева: в "Краткий военно-географический очерк и военно-статистический очерк Уссурийского края" (в дальнейшем мы будем всюду называть его сокращённо "Краткий очерк"), в книгу "В горах Сихотэ-Алиня" и (в небольшой дозе) в книгу "Китайцы в Уссурийском крае"; но некоторые из них являются дополнениями к названным книгам и сохраняют совершенно самостоятельное значение; они сохраняют самостоятельное значение и по своей композиции. Отношение этих очерков к последующим трудам в общем таково: описательная часть (флора, фауна, геологические наблюдения, описания очертаний берегов и путей сообщения, наблюдения метеорологические, некоторые замечания о взаимоотношениях разных групп населения) вошла в "Краткий очерк". В книге "В горах Сихотэ-Алиня" эта часть или совсем не представлена, или использована в очень сокращённом виде; в нее вошли лишь те очерки, в которых излагаются отдельные эпизоды из встреч с местным населением, зарисовки отдельных лиц, некоторые этнографические зарисовки и впечатления от природы -- то, что можно назвать лирикой путевых очерков. Таким образом, в дальнейшем произошло как бы строгое разделение частей лирической и описательной. Но в "Путевых очерках" они связаны неразрывно и органически, что придаёт им особую прелесть и неповторимое своеобразие, позволяя рассматривать эти очерки как самостоятельное произведение, не теряющее своего значения и интереса даже и при наличии последующих книг, по отношению к которым они во многих случаях явились первыми вариантами. Кроме того, в "Кратком очерке" описание лесов, животного царства и пр. дано уже в обобщённом виде, то есть как характеристика флоры или фауны всего края, в газетных очерках описаны отдельные районы -- растительность и животный мир берегов Анюя, Тумнина и т.д. Это усиливает краеведческую ценность этих очерков и делает их важным дополнением к другим трудам В.К. Арсеньева. Самостоятельное значение и ценность этих очерков усугубляются и наличием глав, или совсем не имеющих соответствия с позднейшими текстами, или представляющих собой более развернутое и полное повествование. Таковы, например, письма 9-12, содержащие рассказ о голодовке на Хуту. Совершенно бесспорно и литературное, и биографическое значение этих очерков. Уже то обстоятельство, что они являются первой книгой В.К. Арсеньева, обеспечивает им важнейшее место в истории его жизни и творчества. Существует два типа описаний путешествия: непосредственные дневниковые записи (в таком виде дошло до нас "Путешествие" Миклухо-Маклая) или их литературные обработки (таковы сочинения Пржевальского, Певцова, Грумм-Гржимайло и многих других, в том числе и В.К. Арсеньева). Но данные "Путевые очерки" занимают в литературе путешествий особое и оригинальное место, как своего рода промежуточная форма между дневниковой записью и её последующей литературной обработкой. Они представляют первичную обработку, делавшуюся непосредственно на месте, во время экспедиций и порой в самых трудных и непригодных для нормальной литературной работы условиях.

При сопоставлении с позднейшим и окончательным текстом эта промежуточная редакция даёт возможность внимательному читателю уяснить применяемые автором методы литературной обработки материала.

Но, помимо своего литературного и биографического значения, помимо значения краеведческого, это раннее произведение В.К. Арсеньева имеет ещё большое воспитательно-педагогическое значение. Оно прежде всего значительно дополняет и обогащает наши представления об Арсеньеве как путешественнике. В его экспедициях было немало драматических моментов, где, казалось, была уже неизбежной трагическая развязка. Кто из читателей книг В.К. Арсеньева не помнит страшной "Пурги на озере Ханка" или невероятно тягостного Кулумбийского перехода, или катастрофы на плоту на реке Такеме. Самым же страшным и потрясающим эпизодом путешествий В.К. Арсеньева была голодовка на реке Хуту, подробно описанная им в книге "В горах Сихотэ-Алиня". Упоминается о ней и в "Отчёте", наконец была ещё особая (правда, немногим отличная от соответственного текста в книге "В горах Сихотэ-Алиня") редакция, опубликованная уже после смерти автора в журнале "На рубеже". Подробно описан этот эпизод и в очерке спутника В.К. Арсеньева, И.А. Дзюля. Этот эпизод занимает видное место и в данных очерках, причём из всех редакций этого рассказа текст "Приамурья" отличается наибольшей лаконичностью и драматизмом. Говоря о лаконичности, мы имеем в виду не краткость и сжатость рассказа, наоборот, подробностей в нём более, чем в других редакциях, но лаконичность повествования, придающая рассказу особую выразительность и силу. В позднейших редакциях многое уже обобщено и сглажено, кое-что сознательно упущено или не договорено -- текст "Приамурья" сохранил первичную запись в дневнике, делавшуюся подчас усталой и ослабевшей от голода рукой без какой бы то ни было мысли о литературном плане и литературной обработке.

В позднейших редакциях В.К. Арсеньев сознательно опускал некоторые личные моменты и избегал некоторых подчеркиваний. В первоначальном тексте, каким является газетная редакция, они сохранены7.

Ярким и впечатляющим является рассказ о записке, вложенной в дупло, долженствующей известить о гибели отряда. "На берегу рос старый тополь. Я оголил его от коры и на самом видном месте ножом вырезал стрелку, указывающую на дупло, а в дупло вложил записную книжку, в которую вписал все наши имена, фамилии и адреса. Теперь всё было сделано. Мы приготовились умирать". Но в тексте "Приамурья" есть ещё одна подробность, не вошедшая в позднюю редакцию: "Кто знает будущее???!!! -- писал в дневнике Владимир Клавдиевич,-- на всякий случай я решил разобрать и перенумеровать свои съёмки и вообще привести в порядок и систему все свои работы, чтобы потом (мало ли что случится) кто-нибудь другой и без моей помощи мог бы в них разобраться".

"Как солнце в малой капле вод", отразились в этих кратких и сжатых строках величие научного подвига и духовное благородство автора. Книги В.К. Арсеньева -- превосходная школа. Они учат любви к родине, учат понимать и любить природу, воспитывают чувство уважения к человеку, заставляют преклоняться перед бескорыстным трудом энтузиаста-путешественника. Страницы же, посвященные голодовке на Хуту, останутся навсегда незабываемым памятником спокойного и светлого мужества и ясного сознания своего долга. Всё это дает право говорить о большом воспитательно-педагогическом значении этих ранних очерков...

ИЗ ПУТЕВОГО ДНЕВНИКА

1908-1910 гг.

I

24 июня наш небольшой отряд тронулся в путь; легко и отрадно стало на душе, как только пароход отошел от пристани. Слава богу, самые большие препятствия, самые большие трудности преодолены, кончились.

Итак, мы в дороге! Всё дальше и дальше позади остаётся Хабаровск. Широкой полосой расстилается Амур, и представляется он в виде длинного большого озера, в виде безбрежного моря и вовсе не похож на реку. Далеко на горизонте чуть видны острова, и кажутся они как бы висящими в воздухе. Уверенно идет пароход по изученному фарватеру, командир и рулевой руководствуются сигналами по створам и иногда близко подходят к берегу.

С момента отъезда из Хабаровска на пароходе начинают жить судовой жизнью. Вместе с нами ехала публика самая разнообразная: чиновники, играющие в винт "по маленькой", коммерсанты, говорящие о своих торговых спекуляциях, священники со своими семьями и крестьяне с детьми, возвращающиеся в деревни. Кто читает, кто так сидит и смотрит вдаль на острова или на берег, а кто и просто забился в каюту и под ритмический шум машины уснул как убитый. В 3-м классе -- людно. Народу битком набито. Большая часть вплотную лежит на палубе и не встаёт, чтобы не потерять своё место.

Вечером пароход дошел до села Вятского. Так как здесь начали грузить дрова, то мы решили воспользоваться этим временем и осмотреть селение.

Прежде всего в глаза бросились бесчисленные штабели дров, а за ними, выше на берегу, и жилые постройки.

Невесёлую картину мы увидели: дома давно пришли в ветхость, срубы большею частью сгнили; самые постройки покосились, тёс с крыш съехал и оголил решетины, околицы, сделанные на живую нитку, во многих местах повалились; на дворах развал, грязь, мусор.

Общее впечатление таково: как будто здесь давно был погром, люди ушли и всё так оставили. Две тощие гнедые лошади лениво плелись вдоль села, хлопая губами, подбирали что-то на дороге, фыркали и подымали пыль. Большего развала, большей неряшливости мне никогда не приходилось видеть.

По дороге, вдоль села, нигде не видно следов колес. Очевидно, здесь никто на телегах давно уже не ездил. Встречный мужик славянского типа, с светло-русой бородой, охотно стал с нами разговаривать. От него мы узнали, что крестьяне переселились сюда лет сорок тому назад из Вятской губернии, живут с достатком, но неряшливо; хлебопашеством не занимаются совершенно, и не все даже имеют огороды. Главное занятие крестьян села Вятского -- заготовка и поставка дров в город и на пароходы, а также рыбная ловля. То и другое выгодное дело. Расчёт простой: работнику за заготовку одной сажени дров хозяин платит 1 р. 10 к., а поставка той же сажени на пароход дает 5-5 р. 50 к. Заготовка дров производится зимой на санях; летом лошади на воле, отдыхают. Так как от села никуда никаких дорог нет, а сообщение в город производится по Амуру на пароходах, то во всём селе Вятском едва ли найдется хоть одна телега.

Неуютно было в Вятском, и мы пошли к пароходу. Наш словоохотливый собеседник провожал нас до самой реки и всё рассказывал о заготовке дров и усиленно размахивал руками.

На пароходе была большая суматоха, стоял невообразимый шум -- грузили дрова. Я ушёл к себе в каюту, но долго не мог уснуть, оделся и вышел на палубу. Была отличная лунная ночь. Вода серебрилась. Река казалась спокойной, величавой.

Бесчисленное множество мелких ночных бабочек носилось в воздухе; они кружились около фонарей и, обожжённые, массами падали на палубу.

Поздно ночью пароход пошёл дальше, и 25 июня, около 8 час. утра, мы были уже в селе Троицком. Здесь нас ждали гольды с лодками. Сделав спешно ещё кое-какие закупки, мы тотчас же поехали с гольдами к реке Дондон.

Ехать вверх по протокам реки Амура пришлось целый день. Слева от нас тянулись обширные поёмные луга, обильно заросшие злаками (Calamagrostis Villosa) и осоками (Corex). Во многих местах описываемые поёмные луга стали подсыхать, кочки выравниваться и чаще стали появляться травы широколистные.

Около берегов, как и везде, заросли тальников.

К вечеру мы вошли в протоку Дырен и остановились в миссионерской школе, около гольдского селения Найхин, расположенного у устья одной из проток Дондона.

Велико было наше удивление, когда мы узнали, что такой реки Дондон вовсе нет, что Дондон это название острова, название находящегося на нём селения и название смежной протоки Амура и что река, по которой нам предстояло подыматься, называется Онюй1.

По ней-то и ходят китайские купцы со своими товарами через перевал хребта Сихотэ-Алиня к Императорской Гавани.

II

Были каникулы, в троицкой миссионерской школе никого из учеников не было. Там мы застали учителя. Он задержался здесь в ожидании комиссии, которая должна была осмотреть здания как самой школы, так равно и общежития учеников.

От учителя мы узнали, что в школе учится до 60 учеников-гольдов. Дети собираются из восьми окрестных стойбищ: Торгон, Дондон, Халан, Найхин, Дырга, Гордома, Дады и Юлан. Учитель жалуется, что не все родители посылают в школу своих детей, а если и посылают, то часто с большими пропусками, неаккуратно и рано берут их домой обратно, не дождавшись окончания курса. Из разговора с гольдами я узнал, что учитель им не нравится, потому что он строг.

По словам учителя, дети учатся хорошо, охотно, легко усваивают русскую азбуку, счисление и особенно способны к рисованию.

Во всём этом я имел случай лично убедиться: на другой же день ко мне пришли три орочёнки1, привели своих детей и просили освободить их от школы. При поверке знаний мальчиков я увидел, что они хорошо говорят по-русски, свободно читают (не по складам) и бегло пишут. В общем, видно, что амурским гольдам упомянутых селений не нравится обучение детей в школах. Кажется, они опасаются, что впоследствии за это детей их привлекут к отбыванию воинской повинности.

Гольдское селение Найхин состоит из 17 фанз, живописно в ряд расположенных на самом берегу протоки Дырен. При входе в селение прежде всего бросается в глаза целый лес шестов, палок, жердей, укреплённых горизонтально на сошках. На них гольды сушат свою рыбу. Весь берег усеян лодками. Сотни собак встретили нас лаем. Гольды окликнули их, пригрозили, и собаки с неохотой снова улеглись на прежние свои места. Мошки и комары мучили их, и они зарывались в землю, забивались в траву, под корни деревьев или ложились в воду.

Порядок и чистота в селении были образцовые; такой же порядок был и в фанзах: стены чисто вымазаны, циновки блестели и полы выметены. Откровенно говоря, мы не ожидали встретить такой порядок. Совсем не то, что в селе Вятском. Найхинские гольды живут хорошо, зажиточно, никому ничего не должны и многие из них имеют лишнюю копейку про чёрный день.

Когда гольды узнали, что мы хотим идти вверх по реке Онюй, они начали рассказывать нам всякие ужасы про эту реку, уверяли, что пройти невозможно, что летом даже орочи не подымаются на лодках и идти к истокам её наотрез отказались. Из расспросов я узнал, что по Онюю всё же живут орочи и что их услугами можно будет воспользоваться2. Видно было, что амурские гольды боятся Онюя. Оно и понятно. Привыкшие жить на Амуре, плавающие на своих дощатых лодках по чистым, тихим, широким протокам его, они отвыкли от быстрых горных рек и теряются, если лодку несет через порог к бурелому. Уговаривать их на это предприятие мы не стали, но всё же условились, что они подымут нас по Онюю вверх, вёрст на 30, до фанзы Дуляля. Вечером мы возвратились в школу и в ней провели последнюю ночь у гостеприимного учителя.

29 июня утром гольды явились; мы сложили своё имущество, продовольствие и тронулись в путь, а на третий день были в фанзе Дуляля, в 35 верстах от устья.

Устье реки Онюй состоит из множества больших и малых рукавов и проток. Дельта, образуемая рукавами Анюя, занимает собою площадь около 16 квадратных вёрст. Без провожатого пройти их нельзя; многие из них завалены буреломом, нанесённым сюда рекою во время наводнений. Едва мы вступили в реку, как сразу убедились, что течение её действительно очень быстрое (около шести футов в секунду). На вёслах идти нельзя, надо упираться шестами. На каждой лодке должно быть три человека рабочих. Наши лодки постоянно лавировали от одного берега к другому: гольды выбирали, где течение послабее. Идти на шестах против течения быстрой реки -- это большой труд.

Очень часто наши провожатые приставали к каменистой отмели, чтобы отдохнуть и покурить трубку.

Было бы ошибочно думать, что река Онюй теперь (5) в виде одной реки, в виде одного потока, и что по берегам её можно идти пешеходом. Вода идёт по бесчисленному множеству рукавов и проток, разветвляющихся в разные стороны и по всем направлениям. Многие из проток тоже завалены буреломом и корчами. Под ними сильно шумит, клокочет и пенится вода. Пока придерживаешься отмели, течение как будто тише, но вдруг за поворотом новая глубокая протока с такою силою выносит воду, что у сидящих в лодке начинает кружиться голова. Бывает, что вода с силой несётся из двух проток, расположенных друг против друга, сталкивается и образует настоящий клокочущий водоворот. Бедные наши собаки (они бежали по берегу) страшно страдали. Мы видели, как течение уносило их под завалы, и они появлялись из воды лишь по другую сторону бурелома. Одна собака утонула на наших глазах, другая пропала без вести (вероятно, тоже утонула). Медленно, с большим трудом мы поднимались вверх по течению, лавируя между островами и придерживаясь больше проток и мелких мест. В сумерки отряд наш расположился биваком на косе из каменистой гальки.

Первой заботой было собрать собак, разбившихся поодиночке. Пришлось послать одну лодку. Едва собаки дошли до бивака, как упали на камни; не хотели есть от переутомления и в мгновение уснули.

Лодки были вытащены далеко на берег; засветились костры, забелели комарники. Недолго копошились и люди -- всё реже и реже показывалась чья-нибудь голова, всё реже и реже слышался чей-нибудь голос, и скоро весь бивак, убаюкиваемый шумом текущей воды, уснул сном, каким могут спать только усталые.

А на небе собирались тучи.

III

Ещё с вечера на северо-восточной стороне неба были видны тяжёлые тучи; тучи эти всё более и более заполняли небо. К утру уже накрапывал дождь, который не прекращался в течение пяти суток подряд.

Пошли дальше, и, несмотря на ненастье, мы к 3 июля достигли фанзы Тахеяля (6); здесь мы должны были задержаться вследствие значительной прибыли воды в реке. На основании собранных сведений мы узнали, что река Онюй течёт совсем не так, как это показано на 40-вёрстной (7) карте, а имеет направление сначала вдоль хребта Сихотэ-Алинь, с юга к северо-востоку, потом поворачивает на север и далее течёт к северо-западу; что течёт она по правой (8), огибая истоки Верхнего Хора; что река протекает около 400-500 вёрст и что орочские стойбища находятся только в нижней части её течения.

Таковы были расспросные данные.

Узнав, что до моря при благоприятных условиях можно дойти в 40-50 суток, и видя, что идут дожди, а потому, опасаясь застрять где-нибудь на неопределённое время, г-н Десулави, чтобы поспеть вовремя в г. Хабаровск, решил оставить отряд 6 июля и вернулся на ороченской (9) лодке к устью р. Онюй, где и намерен заняться коллектированием растений1.

Все эти дни небо было покрыто дождевыми тучами. Дождь шёл с перерывами. Вода в реке прибывала ежедневно и выходила из берегов. Скоро исчезли под водой все мели и острова.

Онюй имел грозный вид. Течение усилилось до 10 футов в секунду. Ехать дальше на лодках не представлялось возможным, и орочи категорически отказывались. Они говорили, что в мае и в июне вода небольшая, дождей не бывает, и тогда легко и не опасно плавать по Онюю. В июле же и августе, по их словам, всегда большая вода, всегда идут дожди и для того, чтобы добраться до хребта Сихотэ-Алиня, потребуется вдвое больше времени.

Трудно сказать, какой ширины река, так как, кроме главного русла, она всюду разбивается на множество рукавов и проток; бассейн этих протоков, считая в обе стороны от Онюя, занимает пространство от 3 до 5 вёрст. Долина шириной от 10-20 вёрст.

Эта огромная низменная площадь лесов ежегодно затопляется водою, и тогда эти леса представляют из себя настоящие американские сильвасы. Жители этих мест -- орочи в это время бросают свои затопленные балаганы и, пробираясь на лодках сквозь чащу леса, ищут сухого места, где бы можно было развести огонь и сварить себе пищу. По их рассказам, иногда не удаётся и этого сделать. Прибывающая вода заливает костёр раньше, чем закипит вода в котле. На ночь остановиться негде, и потому люди спят на лодках. Спасаясь от воды, они на лодках идут лесом до тех пор, пока не дойдут до края долины, где место возвышенное и где вода уже не может их достать.

Иногда вода идёт очень быстро и сразу в одну ночь затопляет весь лес. Когда же вода начинает убывать, жители снова возвращаются на старое место и принимаются за исправление жилищ, размытых водой. Иногда вода бывает очень высока, иногда меньше, иногда наводнения бывают один раз в год, иногда и два, и три раза.

После наводнений картина печальная: поваленные деревья, трупы утонувших животных, снесённые человеческие жилища-балаганы, нанесённый водой, Бог знает откуда, бурелом, слои ила, придавившие кусты, молодняк и траву, и всюду новые протоки. А река проложила себе уже новое русло и занесла коряжинами и песком место прежнего своего течения.

Такова река Онюй, и недаром гольды и даже орочи боятся ходить по ней, особенно если вода хоть немного подымется выше своего обыкновенного уровня2.

Леса имеют здесь поёмный характер. Всюду рытвины, ямы, промоины, нанесённые водою ил и мусор красноречиво говорят об этом. Мешанный лес3 в нижнем течении реки попадается пока только отдельными клиньями, большая часть лесов -- лиственные породы: ясень, ильм, ольха, дуб, осина, липа, клён, бархат, орех и тальники. Подлесья -- густые заросли таволги, сирени, бузины, а местами попадается малинник и виноград.

Орочи говорят, что в стороны, ближе к горам, лес исключительно берёзовый и пихтовый. В общем, местные леса -- строевого и поделочного характера. Река Онюй сплавной быть не может.

Бешеная, суровая река и дикая природа этих мест наложили свою печать и на туземцев. Подавленное состояние духа, вечные опасения за свою участь и безотчётный страх перед этою огромною лесною пустыней подавляют их.

Отсутствие дорог и даже троп в этих местах, затопляемость долины, изрезанной вдоль и поперёк протоками реки Онюй, бесконечность лесов, безжизненность тайги центральной части хребта Сихотэ-Алиня не раз были причиною гибели смельчаков, рискующих бороться с природою там, где она наиболее сурова.

В силу изложенного никакого другого пути к Императорской Гавани здесь быть не может, кроме зимнего по льду реки.

Единственный способ передвижения есть тот, который принят местными инородцами. Это нарты, запряжённые собаками. Постройка проектируемой дороги от Малмыжа на Хор и Бикин к Иману, при переходе через реку Онюй и её долину, вызовет немало затруднений -- придётся, вероятно, отодвинуть её дальше в горы, вёрст на 100 от р. Амура.

IV

Пять дней нам пришлось просидеть в фанзе Таксамэ (10). Вода в реке всё прибывала, а дожди не переставали. Несмотря на уверения орочей, что во время большой воды ехать в лодках по р. Онюй опасно, мы, наскучившись сидеть без дела на одном месте, решили попытать счастья и вскоре раскаялись.

Так как плыть по главной реке действительно было очень рискованно, мы пошли по протокам Онюя. Первые две версты всё шло хорошо, но на одном из поворотов лодку прибило течением к бурелому, а люди не могли справиться с напором воды. Вода сразу поднялась выше борта лодки и в одно мгновение затопила её и перевернула. К счастью, вблизи была отмель. Из соседних лодок люди бросились в воду и начали спасать плывущее имущество. С большим трудом удалось нам вытащить из-под бурелома лодку и перевернуть её. При проверке оказалось, что среди разной мелочи погибло четыре ружья. Сухари, чумиза подмокли, а мука превратилась в тесто, которое мы и съели на первых же днях после крушения. Долго мы ещё возились, стоя по пояс в воде, стараясь достать утонувшие винтовки. Наконец нам удалось разыскать три ружья, и то уже в стороне от бурелома, ниже по течению. А дождь лил ручьями не переставая, вода всё прибывала и прибывала, люди промокли до костей: нервная дрожь и щёлканье зубами говорили за то, что поиски пора кончить и надо обогреться. Не выходя из воды, мы выпили по глотку спирта, сложили мокрое имущество в лодку и быстро поплыли вниз по течению обратно к фанзе Таксамэ (11).

Ночью встречный ветер разорвал тучи, и к утру всё небо очистилось совершенно. На другой день, пока на солнце сушилось наше имущество, мне удалось определиться, удалось произвести полный цикл наблюдений и вычислить поправку хронометра по абсолютным и по соответственным высотам солнца.

8-го числа мы готовы были уже идти дальше, но узнали, что верхние орочи (последнее стойбище) едут на лодках книзу.

Чтобы не разъехаться с ними в протоках реки, я решил обождать их в фанзе, которой они миновать и объехать никак не могли. День этот и вечер провели в беседе с орочами и с гольдами, расспрашивали их о их житье, и каждый по своей специальности делал записи. Беседа эта затянулась далеко за полночь. Наутро действительно приехали орочи; мы сговорились с ними и на другой день 19 (12) июля тронулись в дорогу. Орочи шли протоками, умело лавировали на перекатах и проводили лодки там, где, казалось, и оморочка пройти не может. Мы невольно любовались их ловкостью, искусством, проворством и знанием места. Иногда приходилось прорубаться сквозь кусты и заросли леса; через узенький проход протаскивали лодки и сразу попадали в тихое, широкое не то озеро, не то старицу -- протоку. Испуганные птицы с криком поднимались от воды, улетали вдоль по протоке и скрывались за поворотом. В этих местах много рыбы, особенно линька1 и тайменя. С удивительной ловкостью орочи били их острогами и сбрасывали живую, трепещущую рыбу в переднюю часть лодки. Мало уметь попасть острогой в рыбу -- надо иметь ещё и большой навык, чтобы увидеть её на более или менее значительной глубине и при быстром течении реки.

Низко к воде свесились ветви прибрежных деревьев и кустов. Картины самые разнообразные часто сменялись одна другою. Порой они принимали великолепный декоративный вид. Художники-пейзажисты нашли бы здесь неистощимый запас дивных красот для своих произведений. Забылись вчерашние невзгоды, забылись дожди, каждый отрешился от неприятных воспоминаний своей жизни и жил только настоящим прекрасным. Все были веселы, бодры и довольны.

Одна только мошкара часто отравляла нам всё лучшее, что могла дать хорошая солнечная погода. Каждый занят своим делом. Время летит незаметно.

Полдень близко. Люди устали; пора обедать. На каменистой прибрежной отмели приютился небольшой отряд. Лодки подальше вытащены на берег, чтобы их не унесло течением. Люди закрыли лицо чёрными сетками, чтобы защитить себя хоть немного от мучительно докучливого гнуса. Горят костры, на сошках и на угловатых камнях поставлены чайники и котелки. Орочи расположились в стороне и, в ожидании пока закипит вода, лёжа курят свои трубки. Они, видимо, привыкли индифферентно относиться к мошкаре и потому не обращают на неё внимания.

Высоко в небе парит орёл, медленно описывая круги над протокой. Ему всё видно. Зорко он смотрит вниз; заметил и людей, расположившихся на отдых... Но вот люди снова закопошились, заходили, сели опять в лодки, поплыли ещё дальше в пустыню и скоро скрылись в новой протоке, а на месте их стоянки остались только догорающие костры: синие струйки дыма подымаются кверху. Едва ушли люди, как тотчас же неизвестно откуда появились вороны и стали ходить по бывшему "табору", подбирая остатки и брошенные кости.

Через три дня пути мы, наконец, достигли последнего орочского стойбища Улему.

Дальше людей нет. Орочи нам сообщили, что до устья р. Горбилли (13) (правый приток Онюя) надо ехать ещё пять суток и столько же времени подыматься по этой последней, а затем в течение двух дней сухопутьем можно достигнуть до самого перевала через хребет Сихотэ-Алиня2.

На стойбище Улему мы снова вынуждены были потерять одни сутки. Дожди шли не переставая. Из 14 дней путешествия едва ли наберется дня два или три сравнительно светлых, солнечных. Туманы сменялись дождями, дожди -- туманами; эти туманы моросили, обильно смачивали и траву, и деревья, и кусты, и землю и по количеству отдаваемой влаги не уступали дождям и одинаково были докучливы. В такое время дни проходят непроизводительно. Съёмку делать нельзя -- мокнет планшет, птицы и насекомые прячутся, растения не высыхают; одежда, снаряжение, продовольствие мокнут; имущество портится и самое дело страдает. Лучше переждать непогоду и в солнечный день выступить пораньше. Тем более что за время пути канцелярской работы (вычерчивание маршрутов, вычисления астрономических пунктов, сбор статистических сведений, ведение записок, отчётность и т.д.) накопляется всегда достаточно.

Всё же мы, хотя и с трудом, но шли и в дни дождливые, прикрывая планшеты берёзового корою.

V

Мы опять в стойбище Улему: совершенно неожиданно пришлось нам продневать здесь. Один из орочей, ведущих наши лодки, заболел.

Без орочей ехать невозможно. Если бы мы рискнули идти самостоятельно, то давно разбили бы лодки, потопили бы имущество и остались бы без хлеба.

Все остальные орочи отнеслись к больному очень сочувственно. Всю почти ночь они шаманили и изгоняли злого духа. Наш больной оказался просто эпилептиком. Припадок длился около восьми часов подряд. Он бесновался, неистово кричал, метался, царапал себе грудь, рвал на себе одежду и с пеной у рта бился головой о землю. На другое утро он немного успокоился, но страшно исхудал и изменился в лице.

13 июля мы (14) пошли дальше, а 17-го достигли устья реки Горбилли (15), где и решили отдохнуть.

Дожди шли почти непрерывно. Вода в реке всё время была на прибыли. Чем выше мы подымались по Онюю, тем идти становилось всё труднее и труднее. Шум воды на перекатах слышен издали. Мы вступили в область порогов. Там, в городе Хабаровске, нельзя всего этого перечувствовать. Надо видеть, какую борьбу приходится выдержать, чтобы "взять эти рифы". Глаза людей испуганы, и лица искажены от чрезмерных усилий. Малейший промах (сломался шест или шест соскользнул с камня), и лодка, подхваченная водоворотом, неминуемо погибнет. Идти против течения очень тяжело. У нас у всех на руках образовались мозоли и водяные пузыри. У всех болят руки и плечи. Пальцы руки отказываются держать карандаш, и вся кисть как-то онемела, какая-то тяжелая, точно мешает, точно не своя, а чужая. Я считаю, что третью часть пути мы уже прошли. До сих пор были цветочки -- ягодки ещё впереди, ибо окончена легчайшая часть пути, теперь только начнутся трудности и лишения. Я думаю, что, перевалив хребет Сихотэ-Алинь и спустившись книзу, дней через 10, мы станем долбить лодки и в них спустимся вниз по течению реки Хуту. Вероятно там, в реке, мы найдём достаточно рыбы и избегнем голодовки.

Как и раньше я говорил, рассчитывать только на одну охоту -- неблагоразумно. По крайней мере, до сего времени нам не удалось увидеть ни одного животного, изредка удаётся убить рябчика или утку.

Непроницаемые заросли тайги скрывают от глаз охотника то, что делается в трёх шагах от него. Один из моих товарищей, страстный охотник, воочию убедился в этом1. Орочи и те в это время не охотничают, а бьют зверя случайно с лодки на протоках реки, в то время, когда он осторожно выходит из зарослей, чтобы полакомиться водяной растительностью и утолить свою жажду.

Чем дальше мы уходим в горы, тем природа становится угрюмее.

Мешанные леса всё чаще и чаще сменяются еловыми и пихтовыми. Всё реже и реже попадаются кедры. Из лиственных только жидкие тальники густо растут по каменистым отмелям, теснятся к воде и вытесняют собою все другие деревья.

Дальше по Онюю ещё теснее сжимают горы с обеих сторон. Дикая река, суровая природа, высокие, крутые горы и хмурое дождливое небо создают чрезвычайно грустные и унылые картины. Из всех 19 проведённых здесь суток -- едва ли наберется два-три дня таких, в которые не было дождя. Если ветер дует со стороны северо-восточной -- низкие серые тучи несут с большим постоянством сильные дожди. Грозовые тучи всегда идут с юга. Один раз была очень сильная гроза. Эта гроза застала нас в дороге. Надо было переждать непогоду.

У берега, под крутым скалистым обрывом, приютились четыре лодки. Люди спешно прикрывают имущество и сами накрываются: кто палатками, кто шинелью, а кто и просто берёзовой корой. Дождь накрапывает крупными каплями. Исчерна-синие тучи быстро заволакивают всё небо. Первая ослепительно яркая молния. Раскатисто по горам передаётся удар грома; несётся по ущельям и замирает, Бог знает, где-то вдали. Дождь хлынул сразу. Такой ливень не бывает продолжительным. После молнии и удара грома, после сотрясения воздуха дождь ещё более усиливается. Гроза продолжалась около часа. Так же быстро, как начался, -- сразу прекратился дождь, выглянуло солнце, осветило намокшую землю, и всё в природе повеселело. На лодках заметно движение -- люди откачивают воду из лодок, и через несколько минут, упираясь шестами, мы снова идём вверх по течению Онюя.

17 июля отряд достиг устья реки Горбилли. Мутная вода Горбилли резко отличалась от чистой прозрачной воды Онюя. Мы и раньше слышали, что Горбилли река очень быстрая. Действительно, течение её достигает до 8 1/2 вёрсты в час. Я полагал заняться определением астрономического пункта в устье реки и вычислить поправку хронометра, но дожди не переставали ни на минуту. Небо всё время было покрыто серой пеленой и туч, и тумана. Приходилось ожидать погоды. Два дня мы простояли напрасно. Солнце не показывалось, и мы решили ехать дальше.

Здесь у нас едва не забастовали орочи. Они начали жаловаться, что у них дома осталась семьи, что дома нет продовольствия; говорили, что им надо ехать в город за покупками, что скоро пойдет рыба, что по Горбилли ехать опасно, что они боятся и за лодки, и за себя.

В справедливости последнего их довода мы скоро могли лично убедиться. С трудом удалось нам уговорить орочей, и мы поехали. Для Горбилли выражение "поехали" -- неуместно. Правильнее сказать "мы стали карабкаться и цепляться за прибрежные кусты, камни и бурелом". Надо удивляться, как мы так счастливо проскочили все опасные места?2

Случалось так, что мы попадали в такие ловушки, что нельзя было спускаться, ни вперёд идти, ни назад. Малейшая оплошность -- и не только имущество, но и люди неминуемо погибли бы в этом хаосе воды и пены.

Представьте себе узкий, изломанный коридор, загромождённый камнями величиной в кубическую сажень. Палки не достают дна. Вода идёт со страшной силой и при переходе через камни образует огромные пенящиеся валы. Упираться надо в эти камни и в боковые скалы. Шесты гнутся, дрожат и ломаются. Только уменье орочей управляться с лодкой на быстрине, риск, нечеловеческие усилия всех людей вывели нас благополучно на чистое место, где можно было отдохнуть и оправиться.

В другом месте -- водопад в метр вышиной преграждал дорогу. Сбоку орочи нашли узенькую лазейку, где вода по наклонной плоскости с дьявольской быстротой стремительно неслась сквозь эту узкую горловину. Я никогда не рискнул бы вести здесь лодку. Надо быстро разогнать лодку и быстро проскочить, чтобы вода не затопила её с носа. И ещё раз я повторяю то же, что говорил и в своём прошлом сообщении: "Без орочей я не поеду на лодке и особенно там, где быстрое течение и где много порогов".

Так мы плыли по Горбилли трое суток и 21 июля достигли устья небольшой речки Бира. Здесь нам предстояло бросить лодки, отпустить орочей и пешком, с котомками за плечами, идти на хребет Сихотэ-Алинь и далее на Хуту и Тумнин, к морю.

Начинаются самые большие трудности. С возвращающимися назад орочами я посылаю этот свой "Отрывок из Путевого дневника".

Новые о себе сведения я могу дать только из Императорской Гавани, куда, как я думаю, мы прибудем, вероятно, в середине августа месяца.

VI

Уссурийский край -- это море лесов1. Весь наш путь от Амура и вплоть до Императорской Гавани был лесом. Целыми неделями, месяцами мы не видели мест открытых и чистых. Глаз утомляется и ищет простора. Тесно стоящие друг к другу заросли, чаща -- гнетуще действуют на душу. Напрасно вы будете искать здесь простора. Чуть-чуть, только кое-где, виден маленький клочок неба. Время рассвета и сумерок не совпадает. Солнце взошло давно и высоко уже поднялось на небе, а в лесу ещё темно, неясно. Вечером сумерки наступают тоже рано, да и днём-то солнце не проникает сквозь хвои, а потому внизу всегда полумрак; даже и в самую солнечную погоду ясный день кажется серым, пасмурным. Надо было видеть, с каким наслаждением люди смотрели на море, не могли оторвать глаз от горизонта и подолгу упивались беспредельным простором его после двухмесячного путешествия по лесу, болотам и бурелому.

Долина нижнего течения Онюя покрыта исключительно лиственными лесами: дуб, ясень, тополь, бархат, клён, осина, берёза, ильм и др. По словам орочей, на расстоянии одного дня пути в сторону, вправо от реки, белая берёза растет сплошными лесами, занимая значительные пространства. Около реки черёмуха, боярышник, ольшаники и тальники образуют сплошные заросли. Тонкие, длинные, высокоствольные, растут они чрезвычайно густо и покрывают собою все сырые берега, каменистые, галечниковые отмели и острова. Сирень, растущая в Южно-Уссурийском крае в виде дерева, иногда с довольно солидным стволом, здесь растёт в виде небольшого корявого деревца, а чаще всего -- в виде крупного кустарника. Так как все леса исключительно поёмные, то подлесье всё завалено сырым буреломом и мусором. Вода всюду оставила следы: пригнутый к земле кустарник, поломанный молодняк и пучки сухой травы, застрявшие на сучках деревьев. Ил, оставляемый водой, очень плодороден, отчего подлесье всюду образует густые заросли, непроницаемую чащу. По этим зарослям идти без ножа в руках положительно невозможно. Главные представители подлесья: таволга, затем виноград, смородина, шиповник, боярышник и бузина. По берегам протоков в изобилии растет барбарис.

Травы местами сплошь покрывают собою высохшие русла, доставляя медведю лакомую пищу весною. И теперь ещё видны следы медведей, протоптанные тропы и объеденные мясистые корни растений. Хвойного лесу нет, и только в области среднего течения мешанный лес начинает клиньями входить к реке и главным образом по правому её берегу. Чем дальше подвигаться вверх по реке, тем мешанные леса снова начинают вытесняться лиственными и главным образом березняком и осиной. Чаще и чаще мелькают среди их бледной зелени длинные стволы сухостойной лиственницы. Видно, что давно был здесь лесной пожар. Появился молодой березняк. Там и сям снова проросли молодые лиственницы, и в будущем, вероятно, снова появится лес, если не хвойный, то, во всяком случае, мешанный. Таковы же леса и по реке Горбилли. Здесь уже начинают попадаться и чёрная смородина, и голубица, и кусты жимолости. Вследствие высоты места (420 м по анероидным измерениям) многие растения хотя уже и отцвели, но плоды и семена их ещё не созрели. Так, например, в нижней части реки Онюй (мы там ехали в середине июля) черёмуха была совершенно зрелой, а по реке Горбилли спустя две недели черёмуха ещё была совершенно зелёной. Переходя к хвойным, прежде всего остановимся на кедре. Кедр, изредка растущий в нижнем течении реки Онюй, сразу прекращается около реки Тормасунь (левый приток). Выше реки Тормасунь кедр встречается как редкое явление. Также редок и тис, причём здесь он имеет скорее вид стланца, чем правильно растущего деревца. Орочи говорили, что много тису встречается в верховьях реки Тормасунь, а равно и в истоках самого Онюя.

Чем выше мы поднимались по рекам Онюй и Горбилли, тем чаще и чаще попадалась лиственница, сперва одиночными деревьями, а затем и группами. Она резко выделялась из среды других деревьев своим стройным видом, красноватою корою и бледным цветом листвы-хвои. В горах, где не было пожара, сохранился лес исключительно хвойный, с большим процентом пихты в отношении к ели. Центральная часть хребта Сихотэ-Алиня вся сплошь покрыта густым хвойным лесом. Вечные сумерки, мхи, обилие влаги и почти полное отсутствие травянистой растительности придают какой-то особый угрюмый характер. Такие леса скорее похожи на тундры2. В самые жаркие летние дни в них сыро и холодно. Несмотря на конец июля месяца, под мхом и под камнями мы нашли лёд. Вероятно, ещё ниже будет вечная мерзлота. Вот почему в самых истоках горных ручьев температура воды очень близится к точке замерзания. Из многих измерений температура воды в среднем оказалась 1,5-2° Ц. Такой тундровый лес будет и по склонам гор, и только на вершине хребта, там, где попадаются гольцы, -- сырые жёлто-зелёные мхи сменяются белесоватыми сухими.

На границе тех и других -- густые заросли ползучих кустарников. Ползучий кедровник издали похож на зелёную "травку"; взбираясь на вершину, неопытный путник торопится поскорее пройти лесную зону. Велико бывает его разочарование, когда вместо мягкого травяного ковра он сразу же вступает в лес кедрового стланца. Толстые ветви его, спускаясь с вершины, стелятся по земле, отделяют от себя мелкие ветви, которые торчат как раз навстречу идущему человеку. Только с топором в руках можно ещё, с затратой больших усилий, пройти эти заросли и выйти к голой вершине. Таковы леса по рекам Онюй и Горбилли и на вершине хребта Сихотэ-Алиня.

Отпустив лодки, мы сразу почувствовали себя отрезанными, предоставленными самим себе. Теперь наступила для нас страдная пора, начиналась самая тяжёлая часть путешествия.

На всякий случай мы оставили при себе продовольственных съестных припасов недели на три. Орочи нам сообщили, что до хребта мы дойдем в 2-3 дня и от перевала через 6-10 суток дойдем до реки Хуту, где и найдём людей. Так как нести на себе много нельзя (не более 1 1/2 пуда) за один раз, то имущество, продовольствие и инструменты мы переносили от бивуака до бивуака в два-три приёма, вследствие чего общее движение наше было очень медленное, и потому мы только на пятый день достигли хребта Сихотэ-Алиня.

Речка Бира, по которой мы шли, не более как горный ручей, текущий по широкой, но короткой долине, поросшей мешанным лесом внизу и исключительно хвойным в верхней её части.

Местами березняки образовали как бы отдельные острова среди других пород деревьев. Меня поразило положение, в котором росли эти деревья. Длинные, тонкие стволы их совершенно пригнулись к земле, образовав всюду как бы живые арки. Тем более это было странно, что корни деревьев не были расшатаны, а сидели в земле глубоко.

Долго я не мог найти объяснения этому явлению, пока не наткнулся на затёски на деревьях, сделанные рукой человека так высоко, что, стоя на земле даже на подставке, достать топором до места затёсины было нельзя. При внимательном осмотре места вокруг деревьев с затёсинами всё стало понятным. Затесину делал человек топором на лыжах, стоя на глубоком снегу. Глубокий снег -- вот причина погнутых деревьев. Снег, упавший на ветви деревьев, погнул дерево слегка своей тяжестью, продержав его в таком положении до самой весны. Если из года в год большой снег будет падать на погнутые уже вершины и ветви тонкого деревца, естественно, что в конце концов оно должно будет согнуться и опуститься вершиной до самой земли. Вот почему и ветви елей более пригнуты к стволу, более опущены книзу, чем ветви тех же хвойных, растущих в Южно-Уссурийском крае. Там ветви растут более горизонтально и даже концы их загибаются несколько кверху. Такое же действие больших снегов заметно в различной форме и на всех остальных породах леса, особенно если деревцо молодое, не успевшее ещё окрепнуть как следует.

VII

Если отметить цветной краской распространение животных в Уссурийском крае, причём более густой тон её положить там, где зверя больше, то окрашенная таким образом карта представилась бы в таком виде: более густой тон краски лег бы: 1) на Южно-Уссурийский край, на места незаселённые; 2) по нижнему течению рек, впадающих в Уссури и Амур, вдоль железной дороги и 3) по нижнему течению рек, впадающих в Японское море и Татарский пролив1.

Вся же центральная часть хребта Сихотэ-Алиня, начиная от 44° сев. широты и вплоть до Мариинска и Софийского, представляет из себя лесную пустыню в полном смысле этого слова.

В отношении распространения животных оба бассейна рек Онюй и Тумнин водораздельным хребтом Сихотэ-Алинь разделяются на две области, довольно резко отличающиеся друг от друга. Гроза Уссурийского края -- тигр, хотя и редко, но всё же встречается по реке Онюй. Там орочи часто видят следы его, а равно и самого зверя. Случается, что свирепый хищник смело подходит к орочёнским балаганам и безнаказанно уносит собак от человеческих жилищ. Орочи жаловались, что в прошлую зиму "куты-амба" (так они называют тигра) унёс у них всех собак, чем они были поставлены в затруднительное положение. Далее реки Горбилли он не заходит; в области хребта Сихотэ-Алиня его нет совершенно, к востоку же от перевала, по реке Хуту, следы тигра составляют уже редкость, а самого зверя никто не видел, а в районе Императорской Гавани многие орочи не видывали никогда и следа тигрового.

К западу от хребта Сихотэ-Алиня довольно много изюбрей и очень мало лося. Этот последний держится в верхней части реки Онюй, где меньше гнусу. С перевалом через водораздел -- изюбря нет совершенно, зато лосей много, но только ниже, по среднему течению реки Хуту, ближе к её устью, и по Тумнину до самого моря. Хотя изредка старые следы его видны и на самом хребте Сихотэ-Алиня, но это случайные, проходные. Лось тут долго не держится и спускается вниз, туда, где он может найти себе достаточно корму.

Кабан держится по обе стороны водораздела, но только там, где растёт кедр: к западу, значит не выше реки Тормасунь, и к востоку, начиная от реки Хуту. В центральной части предгорий Сихотэ-Алиня кабана нет нигде, и следов его не видно. Причину этого надо искать исключительно в отсутствии кедра и дуба, плодами которых он так любит лакомиться. По той же причине нет и белки. Там, где много белок, там больше и соболя. Местная белка, хотя и чёрного цвета, но всё же сверху имеет буроватую окраску, в особенности голова и ноги часто бывают красновато-жёлтые. В Южно-Уссурийском крае все белки без исключения пепельно-чёрного цвета и шкурки их ценятся выше.

Что касается соболя, то вся область бассейна реки Онюй, а равно и к востоку по Буту и Хуту, богата этим ценным хищником. Здесь -- царство уссурийского соболя (Mustela zibellina). Амурские гольды в погоне за его ценным мехом зимой далеко проникают в горы и даже переваливают хребет Сихотэ-Алиня, однако не рискуют опускаться далеко книзу, а район их соболевания ограничивается рекой Наргами, впадающей в реку Буту. Следы этих соболёвщиков видны всюду по обе стороны водораздела: старые порубки, брошенные зимние балаганы, поломанные старые лыжи и нарты -- красноречиво свидетельствуют об этом. Ниже по реке Буту следов этих уже нигде не встречается, а приморские орочи, в свою очередь, дальше реки Буту не проникают, и вообще сведения их о самом хребте Сихотэ-Алинь, а тем более о реках по ту сторону водораздела крайне скудны и ошибочны...

Там, где мешанные леса заменяются хвойными, всюду видны в изобилии следы кабарги. Особенно много кабарги по реке Буту. Много врагов у этого жвачного. И соболь, и орёл, и рысь нападают на кабаргу при всяком удобном случае. Самым же опасным неумолимым врагом её является россомаха. Нам не раз приходилось находить кабаргу, наполовину съеденную этими хищниками. А однажды удалось застать и самих россомах на месте преступления. В общем россомах по реке Буту очень много.

Дикая коза держится по луговым низинам Онюя, близ Амура -- дальше в лесах и горах коза весьма редкое явление, а к востоку от хребта Сихотэ-Алиня её нет совершенно.

В заключение остается сказать о медведе. К западу от водораздела, ближе к Амуру, там, где леса мешанные, где растёт кедр и есть дикие пчёлы, медведь устраивает свои берлоги в дуплах тополя и липы и лакомится кедровыми орехами и мёдом. Выше реки Тормасунь его не видели, а к востоку от перевала через хребет его нет совершенно. Что же касается родича его, муравьеда (16), то этот представитель стопоходящих довольно редко забирается по реке Горбилли к хребту Сихотэ-Алиню, зато часто попадается ниже по реке Хуту и далее вплоть до моря.

В общем, почти все животные держатся там, где растёт кедр. Граница произрастания кедра является границей обитания многих животных и птиц2.

Выше было сказано, что центральная часть хребта Сихотэ-Алинь -- мёртвая лесная пустыня. Здесь тишина тайги не нарушается ни рёвом зверя, ни голосом гурана, ни резким криком кедрянки3, нигде не видно и не слышно. Одно журчанье воды в горном ручье да шелест и свист ветра в пихтах и ельнике, однообразные и постоянные, усугубляют мертвящую тишину лесной пустыни. Удивительную тоску нагоняют эти безжизненные леса. Невольно спешишь, торопишься поскорее пройти их.

Во время плавания на лодках по реке Онюй нас поражало обилие крохалей и уток. Особенно много первых. Эти целыми выводками перелетали с места на место, с одной протоки на другую. Как раз было время линяния. Испуганные птицы не могли подняться на воздух и, несмотря на быстроту течения реки, удивительно скоро перебегали вверх по воде (даже и на порогах), так что лодки не могли догнать их даже на расстояние ружейного выстрела. После перевала к морю, в нижнем течении Хуту, наблюдателя поражает обилие уток и разнообразие в их породах. Здесь вы видите и тех же крохалей, и крякву, и чирков, и чернеть, и шилохвоста.

Орлы (Haliaelus albicilla) держатся только в среднем и верхнем течениях реки Онюй, часто встречаются и по Горбилли; их можно видеть парящими и над хребтом Сихотэ-Алиня, и даже по горным рекам, входящим в систему Хуту и бассейна реки Тумнин. На страшную высоту подымаются эти царственные птицы, и, медленно описывая большие круги, они скоро становятся едва заметными для простого глаза. Трудно допустить, чтобы они совершали такие заоблачные полеты в поисках за кормом, трудно допустить, чтобы оттуда они могли разглядеть свою добычу. Кто знает, чем они здесь питаются, где и как находят себе пищу.

Там же, где водятся орлы, живут и вороны. Чем глубже уходишь в горы, тем чаще и чаще приходится слышать крик ворона. Ворон живёт в самых глухих местах. Там, где кричит эта птица, вблизи есть какое-нибудь живое существо. Ворон зря кричать не будет. Ниже по Онюю и по Хуту крика его не слышно, и самая птица попадается очень редко.

Чем ниже спускаешься с хребта и в ту и в другую сторону, всё больше и больше попадается ворон.

Обыкновенно присутствие ворон на реке говорит за то, что в протоках есть много рыбы -- это всегда безошибочно.

В горах, по горным ручьям, обыкновенно около смородины, черёмухи и малины много рябчиков; они встречаются часто и на самом хребте Сихотэ-Алиня. Орочи утверждают, что птицу эту стрелять не следует, потому что она позволяет надеть на себя петлю, человека не боится и не улетает. Петлю привязывают к концу длинной палки, которую охотник держит в руках и, не торопясь, одевает на птицу. Сапасы очень похожи на рябчика, но крупнее его, общая окраска темнее и белые рябинки на оперении выделяются резче. У убитой птицы в зобу найдены были нами ягоды черной смородины и хвои ельника.

Горные реки, текущие с гольцов хребта Сихотэ-Алиня, кажутся совершенно безжизненными. Ниже начинают попадаться зимородки и оляпки. Изредка мелькнёт синяя спинка зимородка; чуть услышишь его слабый крик, едва успеешь разглядеть его, как зимородка, красивая птица уже исчезла где-нибудь в зарослях под крутым яром. Как раз там, где пенится вода на порогах, можно на камнях увидеть бурых оляпок. Быстро перебегая с камня на камень, испуская резкий крик и делая порывистые движения своим вздёрнутым кверху хвостиком, этот оригинальный водяной воробей испуганно срывается с места и, пролетев шагов около сотни, падает в воду камнем и исчезает в пенящемся водовороте реки.

Ронжа-кедровка встречается только там, где много кедра. Здесь всюду в лесу слышен её резкий, сильный и неприятный крик. Тут же можно найти и сизоворонку. Зато в области Онюя больше дятлов. Около моря есть глухари. Орочи показали, что глухарей по реке Онюй нет и что по ту сторону хребта Сихотэ-Алиня эта птица встречается чаще. То же самое подтвердили и приморские орочи, причём добавили, что по мере удаления от моря в горы глухарей становится всё меньше и меньше. Вот все птицы, какие встречаются на пути от Амура к Императорской Гавани.

Река Онюй богата рыбой. Близ устья её рыба разнообразная: таймень, щука, сом, угорь, сазан и др. Выше только таймень, ленок и неопределённая рыбка, похожая на форель, но несколько шире и крупнее, и вместо красных пятнышек вдоль тела её идут тонкие красные полоски. Кета идёт хорошо. Гольды и орочи утверждают, что во время хода рыбы нигде не бывает так много кеты, как в Онюе.

Дальше реки Тормасунь и особенно около реки Горбилли много ленка. Интересно, что эта рыба здесь достигает довольно крупных размеров. Смеренный мною крупный экземпляр имел 21 дюйм длины и 5 1/2 фунта веса.

Ход кэты нам видеть не удалось. Первую кэту-зубатку после весеннего её хода мы впервые встретили в протоках реки Хуту, и то в очень ограниченном количестве. Как раз во время её хода в реках была большая вода; орочи поймали очень много рыбы, а осеннего хода ещё не было до сего времени. Опасаются голодовки. Только те орочи, что живут у моря в самом устье рек, кое-как с трудом поймали ещё немного рыбы, но и этой, по их соображениям, не хватит на зиму. Если осенний ход рыбы будет так же слаб, как и весенний, -- голодовка у инородцев вполне обеспечена.

Теперь перейдём снова к устью Онюя. Обилие поёмных лугов и болот по обе стороны Амура, поёмные леса Онюя являются причиной колоссального появления гнуса ежегодно летом. В июне, июле, августе и сентябре гнус появляется здесь в огромном количестве. По мере того, как подыматься по рекам всё выше и выше, в горы -- гнусу становится всё меньше и меньше, но тем не менее было бы ошибочно думать, что гнуса совершенно нет в хребте Сихотэ-Алиня. От него в тихую тёплую солнечную погоду не избавлен будет путешественник и на высоте 1320 метров. И здесь тучи докучливых насекомых засыпают глаза, лезут в уши, забираются за воротники, в рукава и нестерпимо кусают руки. После укуса сразу остается кровоточивая ранка и появляется зуд. Необходимо закрывать уши, затылок, шею, руки, а главное, необходимо запастись терпением. Сетка не спасёт, потому что после первого же часа пути по тайге от сетки останутся только одни клочки. После перевала, по мере того как приходится спускаться всё ниже и ниже, гнуса опять становится всё больше и больше. Особенно его много по реке Хуту; такого подавляющего количества мне никогда не приходилось видеть. У людей лицо всё покрылось маленькими язвами и опухло, в ушах и за ушами образовались сплошные язвы. Нет слов описать те мучения, которым мы ежедневно подвергались, едва солнце подымалось и пригревало землю и вплоть до вечера, пока не наступали полные сумерки. Только ночь приносила нам отдых и успокоение. Вот почему весь зверь уходит из тайги и держится около моря вплоть до осени.

В бассейне рек Тумнин и Хуту диких пчёл нет. Зато ос и шмелей очень много. Эти последние встречаются и на хребте Сихотэ-Алине. На Онюе дикие пчёлы есть, но только в нижнем его течении, то есть там, где растут липа и кормовые травы, дающие им возможность кормиться и собирать мёд и воск с растений.

В заключение остается сказать несколько слов о пресмыкающихся и гадах. По сведениям от орочён, ни змей, ни лягушек, ни ящериц в нижней части Онюя нет. Их вообще мало и в верхнем его течении. Действительно, за всё время пути нам удалось увидеть и поймать только два экземпляра уссурийских чёрных ужей и одну гадюку. На всём пути до моря после перевала нигде земноводных и пресмыкающихся мы уже не встречали4.

VIII

Река Онюй течёт по широкой, продольной тектонической долине и только дважды на пути своём образует пороги с очень крутым падением тальвега. Здесь она на пути своём размыла горные кряжи вкрест их простирания и, стеснённая скалами с обеих сторон, проложила себе узкие ворота, пройти которые на лодках в ту или другую сторону очень затруднительно. Верхняя часть реки Онюй, а равно и приток её Горбилли текут вдоль хребта Сихотэ-Алиня друг другу навстречу. Казалось бы, что эти долины должны быть в таком случае продольными, но бесчисленное множество порогов, извилистое течение реки, размытые горные кряжи с той и другой стороны говорят за то, что долина эта слагается из ряда поперечных долин, размытых, в свою очередь, в местах наиболее слабых. Пока мы шли по реке Онюй, где горы далеко отходят в сторону, приходилось внимание своё сосредотачивать исключительно на галечниковых аллювиальных отложениях. Здесь на всём протяжении до горы Обо-Ханкони попадаются во множестве окатанные водой куски красно-бурого базальта, тёмного кварцевого песчаника и зеленокаменной породы, среди них немало и вулканических туфов. Дальше базальты становятся реже, и их место занимают серые граниты. Хребет Сихотэ-Алиня имеет здесь направление строго широтное, и только около реки Дынми (приток Онюя по течению значительно выше Горбилли) направление хребта склоняется к югу. Перевал с реки Дзагза Вира (приток Горбилли) в бассейн реки Тумнин (река Наргами) -- низкая глубокая седловина вышиной 940 метров над уровнем моря, принимая во внимание поправку на температуру воздуха и инструмента. Географическое положение этого перевала 48°55.2' северной широты и 138°18.5' восточной долготы от Гринвича. К западу от седловины хребет понижается, только одинокие плоские вершины подымаются до высоты 910 метров. К востоку хребет сразу сильно повышается. Верхние покровы его -- глинистые сланцы, сильно окрашенные бурым железняком. Наивысшая точка хребта во всём этом районе -- резко выделяющийся пик, который экспедиция окрестила именем графа Муравьёва-Амурского. Абсолютная высота "пика" 1340 метров. Местами хребет расширяется в виде больших, пологих плато, местами понижается и суживается в виде тонкого ребра. Западные склоны его везде значительно круче восточных. Многих трудов стоило нам добраться до упомянутого "пика". Но за труды эти мы были вполне вознаграждены великолепным видом, открывшимся перед нами. Дальние горы тонули в синевато-молочной мгле. Некоторые вершины их были очень высоки, и низко идущие тучи обходили их с той и другой стороны. Казалось, будто это всё когда-то кипело, волновалось и вдруг, как бы по мановению какой-то высшей силы, сразу замерло, окаменело, застыло, да так и осталось на веки вечные...

Был конец июля месяца. Всё было в зелени. Температура воздуха была 21° Ц. Целый день мы были без воды, жажда мучила нас. У подножия "пика" на высоте 100 метров мы стали разбирать камни в надежде найти воду. Где-то глубоко под землёй журчал ручей. Разбросав камни не более как на один аршин глубины, мы натолкнулись на лёд. В виде небольших (вершка в 1,5-2) сталактитов лёд держался на камнях. Этим объясняется очень низкая температура воды всех горных речек, и в особенности в их истоках. Из ряда многих наблюдений, средняя температура воды горных ручьёв колеблется от 2,5 до 3,1° по Цельсию. Чем ниже, тем температура воды подымается, и близ устья она подымается до предела 13,1-15° по Цельсию. Я не думаю, чтобы это была вечная мерзлота почвы. Это просто особая форма мёрзлой почвы, поддерживаемая вообще довольно низкой температурой хвойных лесов: мхи и обилие задерживаемой ими влаги не дают возможности проникнуть ниже их в камни тёплому летнему воздуху, а солнечные лучи не в силах преодолеть густые заросли ельника и пихты.

IX

Ещё накануне наш ороч-проводник стал жаловаться на ноги и настойчиво просить, чтобы его отпустили обратно. Дальше с нами идти он не хотел, говорил, что боится, что здесь он не бывал, места не знает и т.д. 30 июля (17) мы покончили обследование ближайшей части хребта Сихотэ-Алиня и на другой день тронулись в путь. Наш проводник окончательно забастовал и решил уйти, хотя бы даже без денег.

Нечего делать -- пришлось его рассчитать и идти дальше самостоятельно. С утра небо хмурилось и предвещало непогоду. Действительно, как только мы снялись с бивуака, пошёл дождь. Несмотря на это, у всех на душе было хорошо. Сознание, что мы перевалили хребет и теперь спускаемся по воде, текущей к морю, радовало всех. Радость эта была преждевременной. В сущности, теперь-то для нас и наступила самая страдная (18) пора, -- самая тяжёлая и опасная часть пути. Всё будет зависеть от того, когда мы увидим первых орочей-охотников. Каждый это понимал, и, тем не менее, все шли весело и с надеждой на благополучное окончание путешествия. Между тем дождь всё усиливался и к полудню превратился в настоящий ливень. Производить съёмку становилось все труднее и труднее. Чтобы защитить от дождя планшет, приходилось чаще останавливаться, прикрываться берестовой корой и таким образом работать. Но скоро и это стало невозможным. Вода потекла с намокших рукавов, стала капать с фуражки и заливала бумагу. Пришлось остановиться. Было страшно холодно, люди промокли до костей и очень озябли. Никто не сидел сложа руки. Все дружно принялись устраиваться на ночь, носить дрова и ставить палатку. И было пора. От холода до того окоченели руки и ноги, что с трудом можно было разжать пальцы и снять обувь. Только тот, кому знакома таёжная жизнь, может понять, какое удовольствие во время непогоды доставляют путнику палатка, хороший огонь и сухая одежда. И правы орочи, говоря: "Хороший огонь -- лучший праздник!". Пока грелся чай на огне, я, по обыкновению, вёл свои путевые заметки.

Спуск с хребта Сихотэ-Алиня, сначала пологий, становился всё круче и круче. Река Наргами (19), по которой мы спускались, -- горный ручей в полном смысле этого слова. Долина реки -- узкая расщелина, с очень крутым падением тальвега.

Русло Наргами сплошь завалено буреломом и огромными глыбами камней. Вода с шумом стремится книзу, перескакивает с камня на камень, сочится надо мхом, образует местами настоящие водопады и пенится, и бурлит там, где скопилось много бурелому. Спускаться с кручи в такую погоду довольно рискованно. Нога скользит, срывая мох и оголяя камни. Приходится держаться за деревья и острые выступы камней. Эти последние часто сами держатся очень непрочно и от малейшего толчка скатываются книзу. Вся обстановка имеет какой-то фантастический декоративный характер, свойственный только девственной, дикой тайге, не тронутой ещё рукой человека.

Леса, одевающие восточные склоны Сихотэ-Алиня, таковы же, как и на западной стороне. Ель и пихта -- преобладающие породы, но они не достигают, однако, больших размеров. Около воды изредка попадаются тощая берёза, жиденький клён и корявая ольха. Лиственные и печёночные мхи густо покрывают и камни, и поваленные деревья. Из мшистого ковра кое-где торчат головки плауна (Licopodinae), в сообществе с ними поросли одиночными листьями на тонких, хрупких стебельках папоротники (главным образом Pteris), a ближе к воде пышно распустились Osmunda и изредка Aspidium. Обнажённые скалы, вечно находящиеся в тени, покрыты влажными лишаями. Эти Lichenes на ощупь мягки и жирны -- видно, что здесь они никогда не бывают в такой степени сухими, как это замечается на камнях, ежедневно подверженных действию солнечных лучей.

Дождь не переставал всю ночь и продолжался весь следующий день. Дождь в лесу -- это двойной дождь. Идти по густой траве или в зарослях леса -- то же самое, что окунуться с головой в воду. С первых же шагов всё сразу становится мокрым. Неизвестность предстоящего пути и ограниченное количество продовольствия, которое мы могли снести на себе, заставляли нас идти вперёд, несмотря на непогоду. 2 августа мы достигли устья реки Наргами. Перед нами открылась огромная котловинообразная болотистая долина реки Буту (узнали впоследствии). Едва ли, пожалуй, менее болотиста будет и Наргами, в особенности в нижней части своего течения. Болота эти не случайные, не временные -- видно, что вода здесь собралась не от дождей, видно, что болота эти вечные, никогда не высыхающие. Горы отошли далеко от реки, котловина частью наполнилась наносами с гольцов Сихотэ-Алиня, и бывшее когда-то озеро превратилось в марь и болото. Ещё издали были видны высокие сухостои лиственницы. Лиственницы эти имеют вид строевых деревьев, но засохшие в верхней своей части, полугнилые и сучковатые от самого низу, они слабо держатся на торфяной почве и качаются, если наступить ногою на их корни. Нога скользит и проваливается в решетины оголённых корней, тонет в глубоком мху и вязнет в торфяниковой жидкой грязи. Ниже мха -- вода, местами она выступает наружу и образует большие лужи. Во многих местах вся почва качается под давлением ноги, мох в стороне выпучивается и бурлит -- это зыбуны. На рёлках, где посуше, нашли себе приют молодые ёлочки и пихты. Лоси протоптали тропы в разных направлениях. Мы шли иногда этими тропами, а чаще всего целиною по колено, а то и по пояс в воде. Тучи комаров и мошек нестерпимо кусали лицо и руки и слепили глаза. Здесь решено было сделать днёвку и заняться охотой. Охота дала нам две россомахи и половину кабарги, отнятой собаками у этих стопоходящих Mustellidae. Продовольствие наше быстро уменьшалось, надо было его расходовать экономнее и вообще быть осмотрительнее, а, кроме того, нам нельзя было теперь задерживаться на одном месте, следовало торопиться пройти реку Буту, так как близ устья её и на реке Хуту, по словам орочей, мы должны будем встретить людей, а следовательно и избегнуть голодовки.

После дождей река Буту разлилась и частью затопила болотистую низину. Грязная, жёлтая вода с шумом стремилась книзу и несла смытый с берегов мусор, валежник и вырванные с корнем деревья.

С трудом мы перешли зыбучее болото, достигли края долины и, придерживаясь подножия гор, пошли вниз по течению Буту. Следующие дни нашего путешествия были таковы, что едва ли кто из участников его когда-нибудь их забудет. Как ужасный кошмар, встают страшные картины одна за другою {В настоящее время, находясь в тёплом шатре и имея вдоволь продовольствия и всё необходимое под рукою, я пишу свои письма из "Путевого дневника" покойно, вспоминая всё прошлое шаг за шагом, день за днем.}. Лучше будет, если вместо такого "покойного" изложения последующих событий я целиком возьму записи из своего путевого дневника и передам их читателям в том виде, в каком они были сделаны мною тогда же и там же, на месте1.

3 августа 1908 года. Непогода затихла. День ясный, сухой, тёплый. Чем ниже мы спускаемся с гор, тем мошкары становится всё больше и больше. После каждого укуса их образуются кровоточивые ранки, производить съёмку при этих условиях очень тяжело. Днём съели остатки кабарги. К вечеру дошли до утёсов, которые отвесно падали прямо в воду и преграждали нам дорогу. Река подмывала высокий скалистый берег. Пришлось остановиться. Решено было завтра со свежими силами идти горами. Приведено в наличность количество оставшихся продуктов. На всякий случай приказано расходовать их меньше и вместо каши варить кашицу. Около полуночи начал накрапывать дождь, продолжавшийся до самого рассвета.

4 августа 1908 года. С восходом солнца небо стало очищаться; с неимоверными усилиями мы лезли в гору, имея за спиной тяжёлые "бейтузы" (котомки), цеплялись руками, хватались за траву, кусты и, вернее, ползли на коленях, чем шли на ногах. Все выбивались из сил и отдыхали через каждые 5-10 шагов. Подъём продолжался до самого полудня. Обойдя скалы, мы снова спустились к реке, где и заночевали. Наш маршрут за целый день -- 1 1/2-1 верста. Масла у нас нет уже давно. Кашицу варим с одной солью. Соли тоже остаётся мало. Приказано расходовать её очень бережно и каждый раз пищу недосаливать.

5 августа 1908 года. Чувствуется недоед. Утром была пустая кашица. Мы думали, что теперь пойдём быстро вдоль реки по её течению, но скоро увидели, что снова придётся карабкаться на гору. Опять вода и скалы преграждали путь. Надо было видеть, с какими трудностями мы поднимались кверху. Расходовалось сил больше, чем приобреталось их на отдыхах. Это давало себя чувствовать. После обеда мы прошли немного больше, чем вчера, зато страшно устали. Мошкары становится всё больше и больше. Особенно мы страдаем от неё во второй половине дня, перед вечером. Чтобы сохранить продовольствие, приказано по вечерам варить суп из чумизы с грибами.

X

6 августа 1908 года 1. Утром холодный туман. Все встали усталые. Идти берегом дальше, карабкаться снова в гору -- сил не хватает. Осмотр реки дал благоприятные результаты. Вода в реке шла хотя и быстро, но покойно, камней и бурелому нет. На общем совете решили делать лодки и в них спускаться вниз по течению. Два человека были посланы вперёд на два дня пути: узнать, далеко ли устье и нет ли вблизи балаганов орочей. До полудня выбирали новое место бивуака и подыскивали лес для лодок. Скоро подходящий тополь был найден. Сегодня убили двух рябчиков и собрали немного грибов. После обеда тополь был повален, перерублен и оголён от коры. Работали с дымокурами. По берегу реки кое-где попадаются очень старые порубки. Видно, что люди очень давно здесь не бывали. Где и как мы идём, на какую реку вышли? -- вот вопросы, сильно нас интересующие. Вечером сварили остатки гороху -- получился жиденький гороховый суп с грибами.

7 августа. День серый. Торопимся делать лодки. Люди работают дружно и быстро. Судя по рассказам орочей, от места, где мы делаем лодки, орочи должны быть в двух-трёх днях пути. Неизвестность будущего, сомнения в верности пути, по которому мы идём, так как, быть может, орочи указали нам дорогу не там, где следует, а также видимый недостаток съестных припасов, которые мы могли снести на своих плечах, -- дают мне право сделать допуск мысли, что мы, быть может, и не доберёмся до людей и жилья, раньше застигнет нас голодовка, силы быстро иссякнут и... Кто знает будущее???!! На всякий случай я решил разобрать и перенумеровать свои съёмки и вообще привести в порядок и систему все свои работы, чтобы потом (мало ли что случится) кто-нибудь другой и без моей помощи мог бы в них разобраться. Я сильно сомневаюсь, чтобы мы скоро встретили людей. Дневную дачу продовольствия сегодня ещё более сократили. Всё, что мы имеем, -- это немного чумизы и ещё меньше соли. В довершение несчастья от постоянных дождей патроны отсырели и стали давать осечки. Сегодня мы только заметили, что все сильно похудели. Я всю ночь не спал и мучился мыслями: "Что как дальше река разобьется на протоки, которые будут завалены буреломом? Что если на лодках ехать будет нельзя? Если лодки у нас не выйдут? Если лодки разобьются и т.д.? Тогда мы только потеряем время, и положение наше станет в сто раз худшим!".

8 августа. Утром над рекой стал подниматься туман, а с восходом солнца пошёл дождь. Несмотря на непогоду, люди взялись за лодки, Дзен-Пау (китаец) взялся за вторую лодку2. Дело у него идёт умело и хорошо. Осталось несколько кружек чумизы, маленький кусочек чаю и горсть соли в узелке. Что всё это значит для 8 человек? Чувствуется недоед всё сильнее и сильнее. Думаем заваривать чумизу вместо чая. Вечером варили суп из одних грибов -- чумизы подсыпали в грибы только как приправу. Сомнения все больше и больше закрадываются в душу: что если лодки эти только отнимут у нас время и оголодят нас? Все это понимают и все молчат. Было не до разговора! Нервное состояние повышенное.

9 августа. Сегодня мне удалось убить одного рябчика и собрать немного грибов. Одну лодку кончаем, другая готова наполовину. Какие-то новости принесут нам посланные на разведку? Печальную картину по вечерам представляет из себя наш бивуак. У огня все молча сидят унылые -- разные мысли, предположения и расчёты гонят сон прочь.

У каждого невесело на душе. Время от времени слышен только чей-нибудь вздох. Который уже день собакам ничего не даём есть. Они страшно похудели, всё время лежат и спят. Ночь тёплая -- облачное небо.

10 августа. Каждую ночь с востока ползёт густой туман; он держится в верхних слоях атмосферы. С восходом солнца утренний ветер гонит туман обратно. Это бризы. Значит, море недалеко. Как и следовало ожидать, посланные сегодня вернулись и сообщили, что на два дня пути вперёд нигде человеческого жилья нет, река разбивается на протоки, заваленные буреломом, что дальше берегом идти нельзя, так как река часто подмывает крутые горы и что с верху этих гор устья реки не видно. Оставалось что-нибудь из двух: или ехать на лодках и, где много бурелому, перетаскивать лодки берегом, или, переправившись на другой берег реки, продолжать идти пешком вниз по её течению. Решено попытать счастья на лодках. После обеда, то есть после грибного супа с чумизой, все с лихорадочной поспешностью взялись за распаривание и за распирание бортов лодки. Крик ужаса вырвался сразу у всех. Борт лодки треснул во всю длину и дал широкую сквозную щель. Сразу все замолчали; у всех опустились руки. Что теперь делать? Неужели бросить лодку? Сколько времени и сил потрачено? Надо починять! Кожей, верёвками, смолой пихты мы принялись заделывать треснувшее дерево. На скрепы пошли винты и гвозди, взятые из ящиков, в которых лежали ценные вещи и инструменты. К вечеру лодка была починена и спущена в воду. Другую лодку кончали Дзен-Пау и переводчик. Так как вместо сахару чай пили с солью, то чтобы сэкономить соль, приказано не давать её к чаю, и чай пить пустой.

11 августа. Едва успели отъехать, как тотчас же одна лодка перевернулась. Водой унесло две палатки. Утонуло три ружья. К счастью, крушение произошло на мелком месте, и потому скоро ружья достали. Остатки чумизы промокли -- пришлось её сушить в котле на огне. Подмокли ценные вещи, и в том числе фотографический аппарат, кассеты. Полдня потеряли мы, пока приводили всё в порядок. После полудня большая часть людей шла пешком, а в лодках осталось лишь по два человека и всё имущество. Плохо сделанные лодки, быстрота течения, извивающееся русло и неуменье управлять шестами -- всё это вместе привело к тому, что в тот же день у одной лодки сломался нос (она ударилась со всего размаху в берег), ехавшие на ней г. Дзюль и казак Крылов едва не погибли. В результате люди промокли, простудились, рисковали жизнью и всё-таки прошли очень мало. Идущие по берегу собирали по дороге всякие грибы, которые и ели вечером. Начинает сказываться недостаток соли и кислот в организме. Чтобы чем-нибудь заменить пресный вкус грибов, мы постоянно едим черёмуху.

12 августа. Ежедневно утренний туман разгоняется встречным ветром с восходом солнца. Едва отошли лодки, едва они проехали одну или две версты, как уже два раза на одном месте произошло крушение. Лодку забило течением под бурелом, и почти целый день ушёл на то, чтобы её оттуда вытащить. Многие вещи совершенно вымокли и пропали (фотографический аппарат и негативы). От соли осталась одна щепотка -- девять десятых её отмыло водой, то же стало и с табаком, и со спичками, вторично промочены остатки чумизы. Идущие по берегу ушли далеко. Когда они вернулись к месту крушения, пришлось тут же остановиться бивуаком. Было поздно, солнце садилось. Вечером ели грибы. Так как за день собрали грибов мало, то ели какой-то лишайник -- не то мох, не то грибы из семейства Clavarieae. Все больше и больше чувствуем недоед. Питаясь одним грибным супом, мы едва ли уйдем далеко. Одна из собак -- Джек г. Дзюля идти не могла от слабости и осталась на половине дороги. Нет сомнения, она погибла от голода -- лучше бы мы её съели. Вечером Дзюль с собаками опять нашел часть кабарги, заеденной россомахами. Небольшой кусочек мяса подкрепил каждого. Что-то будет завтра?

13 августа. Сегодня бросили одну лодку и пошли налегке правым берегом реки. На другую лодку сложили более тяжёлые вещи. Первая половина дня прошла благополучно, но в полдень произошло крушение второй лодки. Больше часу мы вынимали её из воды. Хорошо, что инструменты и хронометр я нёс на себе. Новое несчастье -- утонули все топоры, только один небольшой топор остался у китайца. Долго мы сушили свои вещи, многое побросали и лишь самое ценное и необходимое понесли с собой в котомках. Лодку бросили и решили идти пешком; заметно, что люди сразу как-то осунулись... Усталые ноги едва передвигаются, есть нечего, последнюю горсть чумизы приказано держать в запасе для больных, вместо чая. Не надо допускать собак до издыхания -- следует заблаговременно их убивать и питаться их мясом. Опять варили грибы, которые собрали с пней перед сумерками. Вечером собаки нашли дохлую рыбу. От неё сильно пахло, но они с жадностью её съели. Как-то особенно быстро смеркалось. Сумерки опускались на землю. Огонь на бивуаке горел всё ярче и ярче. По обыкновению, люди молчали. Вдруг все насторожили свой слух. "Ворона!". Действительно, где-то на реке каркала ворона. Надежда появилась в сердцах наших. Должно быть, близко есть зубатка. Если завтра не найдём рыбы, убьём одну собаку.

XI

14 августа 1908 года 1. Сегодня выступили с бивуака голодные. День серый, пасмурный. Чтобы перейти на другую сторону реки Буту, мы с большим трудом повалили кедр и перебрались на отмель. Идя берегом, спугнули лося. Гольд стрелял в зверя, но не попал. Преследовать напуганное животное было бесполезно. Только бы добраться до устья реки, а там, быть может, мы найдём людей и лодки. Быть может, штабс-капитан Николаев там нас ожидает, а, может быть, там, где-нибудь на видном месте, он сложил для нас продукты, а сам возвратился. Во всяком случае, в устье реки Буту мы видели конец нашим страданиям, имели надежду на спасение. Мы ужасно страдаем от мошкары. У людей в ушах появились сплошные раны, на лице -- экзема. Особенно много мошкары перед вечером. Несносные насекомые лезут и в глаза, и в уши, и в волосы, и в Рукава, и за воротник рубашки. С какой радостью мы встречаем солнечный закат! Сумерки и ночь дают отдых от ужасного гнуса. В одном месте на песке около реки увидели свежий след тигра, но интересоваться этим никто не хочет. Все идут апатично, голодные, усталые и обессиленные. Часа в четыре дня мы попали в чрезвычайно топкое и зыбучее болото. С трудом мы перешли его, более чем по пояс в воде. Перед сумерками ещё одна собака (моя любимая Альпа) идти отказалась. Боясь, что она, подобно Джеку, зря погибнет, я велел донести до бивуака. Уже стемнело, когда мы остановились. Тотчас же Альпа была пристрелена и разделена на части. Тогда её сварили и ею накормили других собак в целях сохранения их на будущее. Сердце, печень и легкое ели люди. Остальное мясо разделили на части для носки. Собачину приказано беречь и есть понемногу, чтобы её хватило подольше.

15 августа. Утром поели немного собачины и двинулись дальше. Скоро мы попали в болото и в бурелом. Весь отряд разбился на части. Тучи мошкары сопровождали людей, не давали дышать, лезли в рот и попадали в горло. Все нервничали. Что если мы не туда попали; что будет с нами, если мы съедим всех собак, а к морю ещё не выйдем? В полдень опять варили немного мяса. Я начинаю бояться появления цынги или голодного тифа. Страшно страдаем за отсутствием соли. Перед вечером три человека наткнулись на медведя, ранили его, но обессиленные люди и собаки не могли догнать его, и зверь ушел за реку. Ночевали кто где попало. Сегодня на привалах (которые были очень часты) люди не садились отдыхать, а прямо, как подкошенные, падали с ног в траву и лежали, закрыв лицо руками. Вечером съели по маленькому кусочку собачьего мяса и легли спать. Ночью шёл дождь и не давал сомкнуть глаз. Шелест падающего дождя и шум воды в реке били по нервам. Собаки хватит ещё на 1 1/2-2 суток. Придётся бить вторую. Положение становилось отчаянным.

16 августа. Немного поели мяса и пошли. Дождь. На душе крайне тоскливо. На берегу реки нашли орочёнский амбар. В надежде, что там найдётся что-нибудь съестное, мы бросились к нему. Амбар оказался брошенным, пустым. Неужели мы погибнем? Ещё вчера вечером собаки куда-то бегали и вернулись сытые, животы у них были полные Г. Дзюль пошел утром с собаками в сторону от реки. Вдруг мы услышали его выстрел. "Рыба! Рыба!" -- радостный крик единодушно вырвался из уст каждого. "Рыба! Рыба! Слава Богу, мы спасены!". Мы все бросились и ели с жадностью без соли сырую рыбу. Как бы сговорившись, все стали снимать котомки. Все понимали, что здесь будет отдых и днёвка. В протоке рыбы было много. Это была кэта весеннего хода. Посыпались разговоры, смех, шутки; тяжёлая дорога, голодовки, нравственные страдания -- всё это было забыто, всё осталось сзади! Забыли даже про дождь и про мошкару: все видели только рыбу и больше ничего. Сразу наше положение изменилось к лучшему. Весь день ели рыбу и печёною, и варёною, и сырою. Когда первые приступы голода были утолены, мы принялись устраивать палатку и пошли на охоту за рыбой. Всю ночь сушили на огне разделанную на пласты кэту, которую намеревались взять с собою как неприкосновенный запас, на всякий случай. Долго не спали люди, далеко за полночь затянулись разговоры -- все делились своими впечатлениями.

17 августа. Проснулись все усталые. Совершенно неожиданно все вдруг как-то обессилели. Какая тому причина? Переутомление и недостаток питания или потому, что после голодовки мы сразу с жадностью набросились на рыбу. Объяснить состояние довольно трудно. Чувствуется ломота в пояснице, общее бессилие, тяжесть в ногах, ломота в костях. Переводчик-гольд скоро лёг и уже не вставал до вечера. Ощущается сильная потребность в соли. Целый день сушили рыбу. Чтобы заглушить её пресный вкус, едим всё время черёмуху. День и ночь -- холодные, дождливые! К вечеру всех разломило ещё больше.

18 августа. С восходом солнца мы были уже в дороге. Едва мы отошли от бивуака с версту, как путь нам преградила большая река. Где мы? Что делать? Тут на мыску стоял старый зимний балаган орочей. Благодарение Богу! Мы достигли устья реки, на которой так голодали. Принялись искать продовольствия в надежде, что "наши" были здесь и оставили его нам где-нибудь на видном месте. Поиски дали отрицательные результаты. Надежда на помощь со стороны встречного отряда рухнула, и мы к ней более не возвращаемся. Через большую реку переправиться нельзя; надо переправляться через ту, по которой мы шли раньше. С выступлением с бивуака опять начались несчастья.

Китаец Дзен-Пау сильно заболел и совершенно свалился с ног. Всё время он лежал на камнях и стонал. Целый день мы провели в поисках места, удобного для переправы. Тщетно. Обе реки были широки, поваленные деревья не хватали до другого берега, быстрое течение подхватывало их и уносило в мгновение ока. И всё это делалось усталыми руками, одним тупым топором! Успех работы не согласовался с расходуемыми усилиями. Вместо движения вперёд мы заночевали на мысу-стрелке, что у слияния той и другой рек, вблизи орочёнского балагана. На всякий случай тут на дереве мы вырезали надпись такого содержания: "Утомлены; обессилены; есть нечего; пошли дальше вниз по реке правым берегом", ниже указали месяц и число и перечислили свои фамилии2.

19 августа. Дзен-Пау по-прежнему болен; сегодня ему ещё хуже. В одну ночь он страшно изменился в лице. Переводчик-гольд тоже лежит и не поднимает головы. Что за причина, что все сразу обессилели? Можно судить, насколько все были слабы, что впятером на протяжении 20 шагов с большим трудом могли едва-едва протащить тонкую жердь, чтобы устроить переправу. Ещё больших усилий нам стоило перетолкнуть две жерди с бурелома на галечниковую отмель другого берега. Только к вечеру нам удалось переправиться через реку. Теперь мы шли по берегу большой реки. Новый бивуак был не далее 1-1,5 вёрсты от предыдущего. Нигде нет заметок, что шт.-кап. (20) Николаев был здесь. Вид больных, их стоны просто надрывают душу. Что делать? Больные идти не могут -- нести их нельзя (мы сами едва волочим ноги); бросить их в тайге -- эта мысль ни у кого в голове не имеет места, это было бы предательством, убийством, подлостью. Остаться с ними -- значит всех подвергнуть верной гибели! У людей замечается упадок духа, сомнения, опасения за жизнь! Я, как могу, успокаиваю и подбадриваю людей: "Ничего! Пока есть рыба и собаки, мы не умрём с голоду". Хорошо, не умрём -- но далеко ли мы уйдём? Спутник голода -- тиф раньше подкосит ноги. Недостаток соляной кислоты в кишках и в желудке не пополняется ничем, и тем более что соли у нас давно уже нет ни крошки3. Пресная рыба начала сильно приедаться. Каждый ушёл в свои мысли -- все унылы; кто лежит, кто сидя склонил голову на колени и безучастно, апатично смотрит на реку. Неужели помощи не будет?! Чем всё это кончится? Одна надежда на Бога!

20 августа. Густой туман разогнало чрезвычайно сильным холодным порывистым ветром. Мы по утрам очень зябнем. Лёгкая летняя одежда, взятая нами ещё из Хабаровска, износилась и изорвалась в клочья. Починять её нечем. Ещё большая нужда в обуви. Из старых, рваных уж по частям составляем одну пару. Починка обуви идёт вечером, когда мошкара исчезает. Дзен-Пау и переводчик гольд через каждые 100 шагов падают на землю со стоном. Они совершенно не могут идти. Люди страшно исхудали: шеи вытянулись, глаза впали, носы заострились и скулы выдвинулись вперед. Они употребляют остатки своих усилий, и я с минуты на минуту ожидаю, что они скоро идти далее откажутся. Наши котомки не тяжелы, но кажутся ужасно тяжёлыми. Лямки сильно нарезали плечи. Вероятно, мы вышли на реку Хуту, а может быть, и на Копи. Прошли очень мало. Особенно тяжело перелезать через валежник. В одном месте, на повороте, река разбилась на множество проток, сплошь заваленных буреломом. Здесь Дзен-Пау лёг на камнях и начал говорить, что он скоро умрёт. Это худо подействовало на людей. Среди них тоже начались разговоры о смерти, только казак Крылов не соглашался с ними. Я тоже убеждён, что не следует сдаваться без борьбы, пока ещё силы есть хотя немного; в крайнем случае, более крепкие будут служить более слабым.

XII

21 августа 1. Сегодня люди не шли, а тащились, поминутно отдыхали, часто падали и не вставали. Мы нестерпимо страдаем от гнуса. С каждым днём, с каждой верстой мошкары становится всё больше и больше. Нет слов описать наши страдания. Сухой рыбы осталось очень мало. Надо во что бы то ни стало добиться до такой протоки, где есть рыба. Что если мы рыбы больше не увидим? Тогда убьём ещё одну собаку. К полудню мы отошли так недалеко, что с места, где мы отдыхали, старый наш бивуак был хорошо виден. Крутая гора подошла к реке и преградила дорогу -- надо лезть на кручу. Все опустили головы и с мольбой смотрели на реку. Вода быстро, но бесшумно шла к морю. И ни одной лодки, ни малейшего признака жилья нигде не видно! "Глядите: собака!" -- радостный шопот пробежал между людьми и тихо передаётся из уст в уста! Надо было видеть, какое действие произвели эти два слова. Все сразу преобразились. Усталости как не бывало. Действительно, на другой стороне реки сидела орочёнская собака и внимательно на нас смотрела. Никогда никто с такою лаской и с такою любовью не смотрел на собаку, как мы в это время. И было отчего. Присутствие собаки говорило за то, что вблизи есть люди. Тихо, без шума, мы пошли дальше и внимательно осматривали реку. Скоро радость наша сменилась отчаянием. Надежда увидеть орочей рухнула. Перед вечером мы увидели бивуак, где орочи ночевали. Стало очевидным, что они или проехали какой-либо протокой у другого берега реки, или умышленно от нас скрылись в чаще леса2. К вечеру мы дошли до протоки, но в ней рыбы не оказалось. Ночевали на галечниковой отмели. Наши больные не поправляются и по-прежнему лежат и стонут.

22 августа. Сухую рыбу съели всю, надо идти вперед и искать рыбы. Пошли. Дзен-Пау мучился, всю ночь не спал и рано пошел вперёд один. Гольд так ослабел, что не мог нести своей котомки. Мы разобрали его вещи. Люди еле-еле волочат ноги. Я тоже начинаю чувствовать тяжесть в ногах и дрожание в коленях. Чуть солнце начинает пригревать землю -- миллиарды мошкары тучами набрасываются на нас и нестерпимо кусают лицо и руки. Надо иметь или ангельское, или дьявольское терпение, чтобы не нервничать. От укусов у людей местами лицо и руки запачканы кровью. К полудню мы опять подошли к горам. Дальше идти совершенно нельзя. Отвесные порфировые скалы обрывами падали в реку и вверх подымались на огромную высоту. Река делает здесь поворот. Вода с шумом бьёт под эти утесы и подмывает их. К счастью, здесь в протоке оказалось немного рыбы. Так как больной гольд решительно идти не может, а люди так устали и обессилели, что едва ли будут в состоянии идти дальше, -- решено сделать маленькую оморочку и на ней послать двух человек за помощью к орочёнам. По течению лёгкая лодочка должна скоро дойти до моря и, вероятно, ещё на дороге встретит орочёнские стойбища. Остальные, если не в силах будут идти вперёд, останутся на месте ждать помощи или своей участи. Хоть два человека да спасутся! В этот же день свалили тополь и начали долбить оморочку.

23 августа. Ночевали одни. Дзен-Пау не приходил к нам. Где он, что с ним, жив ли? Быть может, придёт сегодня. Все встали разбитые. Это не люди, а тени их. Все нервничают и придираются друг к другу из-за всякого пустяка. Все нервно-душевнобольные. Рыба опротивела. Я побежал на охоту и убил три белки и три ронжи. Г-н Дзюль (21) собирал зелёные ягоды "кишмиша". Ягоды эти дали немного кислоты. Черёмухи больше нет -- она осыпалась. Вместо чаю пьём горячую воду. Насколько позволяют силы, долбим лодку. Кругом дымокуры. Усталые, слабые руки едва подымают топор. Один только топор, да и тот тупой. Гольд лежит и стонет. И к вечеру Дзен-Пау не пришёл на бивуак. Что-нибудь с ним случилось, где его искать? Последняя наша надежда, единственное спасение -- это лодка. Надо убить ещё одну собаку. Надежда на встречных орочей тоже исчезла -- очевидно, они боятся нас, избегают, прячутся. Чем-то всё это кончится!? На лодке поедут гольд и казак, а мы переправимся предварительно на другой берег, выберемся на отмель и там в протоках будем искать рыбу и хоть по одной версте в сутки, всё же будем вперёд подвигаться понемногу.

24 августа. Утром густой туман -- все прозябли. Всё чаще и чаще люди начинают болеть желудками. Я боюсь появления страшного гостя -- голодного тифа. Все стали суеверные. Каждый начал придавать значение всякому сну, всякой примете. Торопимся делать оморочку. В протоке нет больше рыбы. Я бегал на охоту. На горе я нашел горсть брусники -- её нельзя есть одному, надо снести товарищам. Целый день я проходил и убил только три ронжи и одну белку. Пожалуй, завтра лодку окончим. Её долбит один казак Крылов. Или Дзен-Пау ушёл вперед, или, больной, где-нибудь завалился и покончил расчёты с жизнью. Всю ночь гольд не спал, ворочался и стонал. Вечером лодку кончили. Итак, двое уедут: самых слабых отправить нельзя -- они не доедут, сами утонут и нам помощи не подадут. Если бы мимо ехали орочёны, я отправил бы с ними наиболее слабых, а потом бы остальных нижних чинов, сам я и более крепкие остались бы последними. Ночью мы долго не спали -- все мучились животами. Вдруг по реке далеко-далеко (внизу) прокатились выстрелы. Мы насчитали четыре выстрела. Решили не отвечать -- вероятно, это орочи охотятся за медведем на протоках реки. Не надо их пугать. Новая искра надежды зародилась в душе.

25 августа. Никто не спал всю ночь -- все страдали животами. Особенно мучился гольд. К рассвету боли его усилились и дошли чуть не до обмороков. Он корчился и обливался потом. Сегодня двое должны уехать. В протоке нет рыбы. Надо торопиться переправляться на другую сторону и отпустить уезжающих. Невыносимая тоска легла на душу. Начали рубить шесты для лодки. Лихорадочная деятельность кипела на бивуаке. Вдруг совсем близко послышались выстрелы. Слух не обманывал нас -- это выстрелы из трёхлинейных винтовок. Несколько ответных выстрелов было тотчас же сделано людьми безо всякого приказания. Все бросились к реке и с жадностью впились глазами вниз по течению. Ещё две-три минуты, и из-за поворота реки появилась лодка. Люди на ней быстро и усиленно работали шестами. То штабс-капитан Николаев со встречным отрядом и с орочами торопился на помощь. Все ликовали. Оказывается, что Дзен-Пау с громадными усилиями в два дня обошёл гору, снова вышел на реку и больной, расслабленный тащился берегом. Его издали заметил шт.-кап. Николаев и был уверен, что тут весь отряд. Как только он увидал китайца и узнал у него, что наш отряд в самом критическом положении, он наскоро, захватив немного продовольствия и побросав на берег все лишние грузы, на одной небольшой лёгкой лодочке с орочёнами бросился к нам навстречу. Поздняя ночь остановила его верстах в 10 от нашего голодного бивуака. Желая дать знать нам, что он недалеко, он ночью сделал четыре выстрела. Эти-то выстрелы мы и слышали, приняв их за охотничьи выстрелы орочён. Чуть стало брезжиться, он был уже в дороге, а в 9 час. утра был у нашего голодного бивуака. Великая была радость. Маленький глоток спирту подкрепил наши совершенно упавшие силы. Тотчас же сварили кофе. Чашка его с молоком и с сахаром, две-три ложки варёного рису, кусочек белого хлеба подняли на ноги и ослабевших. Совершенно противоположное действие произвела на меня подоспевшая помощь. Как только я увидел, что мы спасены -- я сразу почувствовал полнейший упадок сил. Я не мог стоять на ногах и лёг на землю. Тут только я почувствовал себя измученным и обессиленным, тут только почувствовал я, что устал и что дальше идти не в состоянии. В двое суток доехали мы до устья реки Хуту, где и остановились у орочей, а на другой день, 27-го вечером, были уже и на берегу моря. Три недели после этого мы все болели: 1) истощённый организм и отвыкший желудок отказывались принимать пищу; 2) люди имели вид больных, только что поднявшихся с постели после тяжкого брюшного тифа; 3) только во второй половине сентября мы немного собрались с силами и могли тронуться в новую дорогу; 4) для некоторых такая голодовка была очень тяжела. Они так и не могли оправиться в Императорской Гавани, и я вынужден был отправить их (одного стрелка и одного казака) обратно в г. Хабаровск.

XIII

При тех условиях, при которых нам пришлось пройти реки Буту и Хуту, трудно было интересоваться природой. Было не до того! Главная наша цель была -- скорее добиться до людей и найти себе пропитание. Апатично мы подвигались вперед и равнодушно, без интереса смотрели на всё окружающее. Только некоторые факты запомнились случайно, запомнилось то, что случайно бросилось в глаза и случайно же запечатлелось в памяти.

Течение реки Буту строго широтное. Долина её то суживается там, где горы близко подходят к реке, то расширяется в тех местах, где в неё впадают многочисленные её притоки. Она скорее имеет характер поперечной долины размыва, нежели долины продольной. Сама река очень извилиста: то она походит на горный ручей, то становится широкой и производит полное впечатление реки. Мы шли больше левым берегом. Если наблюдатель подымется на горный хребет, окаймляющий нижнюю часть долины с северной стороны, и взойдет на одну из многочисленных горных вершин, покрытых осыпями, -- ему откроется далёкий вид на реку Буту (22). Куда ни кинешь взор -- всюду лес, бесконечный лес, всюду горы, бесконечные горы! Разнообразные острые и тупые вершины их поднимаются до самого горизонта. Ближайшие хребты видны ясно, дальше трудно рассмотреть их контуры и складки, а ещё дальше -- чуть виднеются причудливые, "как мечты", горные хребты Сихотэ-Алиня. Зубчатый гребень их тонет в синевато-белой мгле летнего воздуха, и от этого кажется он ещё более далеким. Тёмные леса, одевающие склоны гор, -- исключительно хвойные: ель, пихта и лиственица -- главные представители. Только около самой реки, прихотливо извиваясь по течению её, тянется узенькая полоса яркой зелени пород лиственных: тополь, берёза, ясень, ольха, тальники и черёмуха. Около осыпей разрослись кусты жимолости и багульника, а рядом в стороне, под покровом лучей солнечных, нашли себе приют низкорослый корявый дубок, в виде поросли, и тощие осинники. Кора осинника оглоданная, и сучья все объедены почти до самого верху. Это лоси. Тут зимой было стойбище. Они кормились здесь во время глубокого снега. Маревые болота видны хорошо: редкие сухостои, растущие на них, резко выделяются из тёмной зелени Coniferae. Тихо. Ни один звук не нарушает мертвящей тишины этих мест; можно подумать, что здесь всё живое вымерло сразу, как бы по мановению какой-то неведомой высшей силы. Кажется, будто в этих горах всякая жизнь давным-давно исчезла, прекратилась, и с тех пор она уже более не возобновлялась. Эта вечная тишина как-то особенно гнетуще действует на душу человека.

Насколько Южно-Уссурийский край и долина реки Уссури богаты зверем, настолько бедна и не разнообразна фауна северной части края: лось, медведь, разсомаха (23), рысь, белки, кабарга, соболь -- единственные и немногочисленные её представители.

Кажется, выше я говорил, что летом лоси держатся у берега моря. Там на прибрежных песках они находят защиту от гнуса и лакомятся низкорослыми сочными Crassulaceae. Редко который из них останется в горах. Из медведей распространён Ursus torquatus (24). Как и в других местах Уссурийского края, весной медведи держатся по низинам и старицам рек -- здесь они питаются жирными сочными листьями подбела (Petasites), позже -- ищут ягоды и ломают черёмушник. Мы застали медведей на протоках, где они в поисках рыбы протоптали вдоль берегов их торные тропы. Стрельба по рыбе разогнала животных очень скоро, а преследовать их -- сил не хватало. Кабарга попадается чаще других животных, хвойные леса и мхи всегда являются условиями, весьма благоприятными для её обитания. У кабарги много врагов; бедному животному приходится всегда быть настороже: хитрая лисица не пропускает напасть на неё при всяком удобном случае; волки по нескольку вместе устраивают на неё настоящие облавы; рысь, притаившаяся где-нибудь на дереве, схватывает мимо проходящую кабаргу наверняка и без промаха; соболь, и тот решается делать на неё нападения. Самым же злейшим врагом её является разсомаха (25). Это стопоходящее хорьковое1 специально выискивает кабаргу и охотится за нею. Средство защиты у кабарги -- её ноги. Большие верхние клыки, торчащие изо рта книзу, не могут служить ей защитой. На правом берегу реки Буту в нижней части её течения есть много разрушенных ловушек -- петель, расставленных на кабарговых тропах. Сущность ловли кабарги этими петлями заключается в следующем. Тропку преграждают забором, который наскоро устраивают из подручного хвороста и бурелома. Иногда нарочно для сего надрубают и валят деревья. На тропе в заборе оставляют узкое отверстие с петлёй: петля эта прикреплена к ближайшему нагнутому дереву. Не найдя прохода, кабарга идёт в отверстие, задевает петлю, срывает узелок с зарубки, и петля, подхватив животное за голову или за ногу, поднимает его разогнувшимся деревом кверху. Охотник не каждый день обходит свои ловушки, и несчастная кабарга мучается иногда очень долго. Виденные нами ловушки были старые, разрушенные; очевидно, давно уже никто здесь не занимался этого рода охотой. Орочи считают, что и соболей на реке Буту тоже мало, хотя амурские гольды именно сюда и ходят на соболевание. Судя по тому, что и по реке Буту, и по реке Хуту нигде орочей не живёт, леса сохранились и не выгорели, охотников тоже немного -- можно предположить, что в этих местах соболей, должно быть, больше, чем думают орочи.

Птицы на берегу реки Буту почти не видно. Даже такие обычные пернатые как рябчики, утки, ронжи, дятлы и поползни -- отсутствуют. Если они и есть, то очень мало. За всю дорогу мы только и видели двух чёрных уток. Впрочем, на самом хребте Сихотэ-Алинь мы нашли несколько штук "сапасе" -- род рябчика, только более крупного по размерам и с более тёмной окраской оперения. Земноводных и пресмыкающихся, по словам орочей, совершенно нет. Действительно, за всю дорогу мы ни разу не видели ни одной лягушки, не заметили ни одной ящерицы и не встретили ни одной змеи. Из рыбы видели ленков (26), головлей и зубатку весеннего хода. Что же касается до насекомых, то Буту и в особенности р. Хуту -- царство комаров, мошек, оводов, слепней и паута. Много ос, мало шмелей и вовсе нет пчёл диких.

Скажу несколько слов о реке Хуту. Здесь, среди остроконечных вершин ели, пихты и лиственицы, всё чаще и чаще мелькают высокие, тупые вершины кедра. Где кедр -- там больше жизни. Всюду в лесу слышны резкие крики кедровки, слышно, как долбит дерево дятел, чаще попадаются белки, на сухостоях заметны суетливые поползни, по кустам около протоков видны сойки, а у самых берегов реки, там, где пышно разрослись кусты смородины, можно найти и рябчика. Чаще и чаще замечаются утки, и остроносые крохали быстро перелетали вдоль реки с одного места на другое. Эта жизнь влечет за собой и другую жизнь: на песке у самой воды -- следы выдры, изредка попадаются глубокие следы кабана, среди которых выделяются иногда большие отпечатки и сохатиного копыта.

В воздухе тоже жизнь. Высоко над лесом, описывая правильные круги, парят орлы и коршуны. Как жаль, что этих живых мест, где всё же возможно было бы найти себе пропитание охотой, мы достигли обессиленные голодовкой и измученные дальней дорогой, к тому же и мошкара не менее изнуряла нас, чем самая голодовка и тяжёлая дорога.

XIV

На сорокавёрстной карте Уссурийского края река Хуту показана текущей с запада-юго-запада к северо-востоку; это совершенно неправильно. Река Хуту течет с севера и только в нижней части своего течения меняет меридианальное направление на широтное, сохраняя такое вплоть до своего впадения в реку Тумнин. Красивая и спокойная в среднем течении, Хуту становится бурливой и быстрой в низовьях, около устья. Здесь она часто разбивается на протоки, иногда такие узкие (но глубокие), что лодки наши едва могли в них повернуться, иногда очень широкие, но мелководные, порожистые. Чёрные утки и пёстрые крохали то и дело поднимались из травы, кружились в воздухе, торопливо проносились мимо лодок над самой водой и, мелькнув около прибрежных кустарников, быстро исчезали за поворотом реки.

Острова между протоками заросли тонкоствольными тальниками, пригнутой к земле черёмухой и корявой ольхой. Следы наводнений видны всюду: всё занесено мусором и буреломом; молодняк пригнут к земле и тоже занесен песком и илом; пучки сухой травы застряли на ветвях деревьев: видно, что вода здесь шла быстро и чрезвычайно высоко. Картина разрушений, оставленных здесь последними наводнениями, невольно вызывает удивление и безотчётный страх перед стихийными силами природы. Чувствуется полнейшее бессилие, и у человека остается единственное спасение -- это бегство.

Теперь несколько слов о геологических наблюдениях в этой местности. Начиная от самого хребта Сихотэ-Алинь по всей долине рек Паргами и Буту развиты глинистые, аспидоподобные сланцы. Особенного развития они достигают в нижнем течении реки Паргами с левой стороны её близ устья. Пласты этих сланцев сильно нарушены. Здесь можно наблюдать пласты искривлённые, поставленные на голову и даже опрокинутые. Под влиянием атмосферных агентов выходы пластов на дневную поверхность подверглись местами сильному разрушению и превратились в россыпи (или в "осыпи", как их называют в Приамурском крае, что совершенно неправильно)1. Обломки, составляющие эти россыпи, очень малы; в руке под давлением пальцев они легко рассыпаются на мельчайшие частицы. Сама по себе россыпь очень подвижна, несмотря на то, что откос её находится под естественным углом падения свободно скатывающегося обломочного материала. Нечего и думать, что по ней можно подняться и она выдержит давление ноги человека -- достаточно её немного пошевелить палкой, чтобы она вся пришла в движение.

В самом устье реки Буту, как раз против впадения её в Хуту, с левой стороны последней можно наблюдать прекрасные образцы красно-бурого базальта, с характерным для него столбчатым распадением. Ниже, в 15-20 верстах по течению с правой стороны реки видны колоссальные обнажения порфира; мощные дилювиальные образования -- в среднем течении реки Буту. Здесь с левой стороны река отмыла часть высокого нагорного берега; рыхлый дилювий не выдержал давления сверху и обвалился, образовав обрыв в несколько десятков метров вышиной. Рыхлая, песчанистая красно-жёлтая глина перемешана с окатанной водой галькой. Интересно, что среди круглой гальки попадаются и угловатые обломки. Никогда ещё не приходилось мне наблюдать столь грандиозные дилювиальные отложения. Глядя на них, невольно родится мысль о тех многих веках, которые понадобились для создания этой массы дилювия2. И это в геологии называется позднейшими образованиями и относится к недавнему прошлому земли!

Устья реки Хуту не видно с Тумнина. Последний, как и все вообще реки Уссурийского края, по сторонам главного русла своего образует целый лабиринт больших и малых проток.

Руководимые опытной рукой орочей, лодки наши быстро неслись из протоки в протоку3, берега быстро мелькали мимо, и дивные картины, как в калейдоскопе, непрерывно сменялись одна за другою.

Было около полудня. Тяжёлые массы кучево-дождевых облаков теснились на крайнем западном горизонте. Яркое солнце горячими лучами своими заливало и реку, и берега, и лес, и прибрежные кустарники. В воздухе стояла удивительная тишина. Вода в реке казалась неподвижной, гладкой и блестела как зеркало. Несколько длинноносых куликов стояли на песке у самой воды. Наше присутствие нисколько их не пугало, несмотря на то, что лодки прошли очень близко. Белая, как первый утренний снег, одинокая чайка мелькала в воздухе. Медленно и тяжело махая своими неуклюжими крыльями, поднялась испуганная цапля и, пролетев немного вдоль реки, снова опустилась в болото... а лодки наши, увлекаемые течением, незаметно неслись всё далее и далее, протоки становились необъятнее, шире и походили на озеро. Но вот и сам Тумнин. Анюйские орочи называют его Томди, приморские -- Тумни. К последнему названию русские прибавили окончание "н". Большая величественная река спокойно несла свои тёмные воды к морю. Левый берег -- нагорный, скалистый, правый -- равнинный, низменный, тёмный. Небольшие островки, густо заросшие лесом, как-то особенно красиво гармонируют со спокойной гладью реки. Художники-пейзажисты нашли бы здесь неистощимый материал для своих произведений.

Мы отдыхали, упиваясь и наслаждаясь красотой природы: широкий водный простор и даль, открывающаяся в ту и другую стороны, после двухмесячного тяжёлого путешествия по лесу давали утомлённому глазу отдых и вызывали нервную дремоту.

Проехав версты две-три по Тумнину, мы снова свернули в крайний правый приток его. Скоро за поворотом реки стали видны орочские домики и балаганы с бесконечными вереницами стеллажей, стоек и загородей из жердей, приспособленных для сушки рыбы. Несколько оморочек сновало по воде в разных направлениях: это орочские дети забавлялись на лодках. Весёлые крики и смех оглашали воздух. Мальчики с острогами в руках приучались колоть рыбу. Самые маленькие стояли на берегу; в лохмотьях, полуодетые, они, стоя по колено в грязи, что-то доставали из воды. Завидев нас, дети оставили все свои занятия и, разинув рты, с любопытством и недоумением смотрели на наши лодки. Через несколько минут мы подъехали и к самому селению. Женщины, а за ними и несколько мужчин вышли на берег и некоторое время, так же как и дети их, смотрели на нас молча и равнодушно, а затем вдруг как бы сговорившись, все сразу пошли к нам навстречу. "Ну, здравствуй!" -- говорит каждый из них, протягивая свою загорелую, мозолистую, сухую руку. Пока разгружались лодки и все имущество вносилось в помещения, я стал осматривать деревушку.

Селение Хуту-Дата (что значит устье Хуту) расположено по обе стороны протоки и состоит из семи небольших деревянных домиков и из восьми берестяных балаганов. Орочские домики имеют вид русских построек, но сколочены плохо, небрежно; как дома, так и балаганы стоят без всякого порядка, где попало, где владельцу это казалось удобнее. Несколько в стороне, ближе к лесу, амбары -- это типичные орочские постройки с остроконечными или полукруглыми крышами, крытые еловой корой или берестой. Амбары ставятся всегда на столбах, чтобы собаки и крысы не могли в них забраться. Тут орочи держат и муку, и рыбу, и рис, и шкуры зверей, пушнину, дорогую одежду и всё, что у них есть более или менее ценного. Множество худотелых собак, опустив головы и высунув изо рта длинные языки свои, бродило по берегу, выискивая себе добычу. Более ценные собаки были на привязи. Тучи мошкары, как серый туман, вились над ними. Стараясь укрыться от гнуса, собаки выкопали себе глубокие, длинные ямы в земле и залезли в них так, что только хвост да зад видны наружу. От укусов мошкары и от пыли у них гноятся глаза. Они постоянно лапами трут себе морду, отчего вокруг глаз вся шерсть вылезла, и от этого сами собаки имеют какой-то странный, смешной вид. Несколько старых дырявых лодок валялось на берегу.

Скоро всё в селении Хуту-Дата приняло свой обычный вид. Люди ушли в дома и балаганы, собаки забились в ямы ещё глубже, и только с реки по-прежнему неслись детский смех и крики. Глядя на этих 5-8-летних ребятишек, невольно изумляешься их искусству, с каким они уже теперь, в малом возрасте, владеют острогой и оморочкой. Если бы наш ребенок очутился бы в лодке посредине реки, наши матери в испуге потеряли бы голову и не знали бы, что делать; а здесь орочки спокойно покуривают свои трубки, не обращая никакого внимания на забавляющихся детей, разве только изредка какая-нибудь из них, выйдя из балагана, крикнет своему мальчику, чтоб он съездил за чем-нибудь на другую сторону реки к орочу родственнику или соседу. Несколько торных троп мимо амбаров вело к лесу. По одной из этих тропинок шла маленькая девочка лет семи и на спине своей несла большую связку хвороста, значительно превосходящую размерами её самоё. Так с малых лет орочские дети приучаются к труду и к той деятельности, которые их ожидают впоследствии, когда они станут взрослыми. Мы пошли к старшине. Внутренность орочского жилища такова: в углу стоит железная печь; с обеих сторон у стен деревянные нары, на которых в беспорядке лежат постель, одежда и куча всякого хлама. Простая скамейка и стол, покрытый чёрной размалёванной клеёнчатой скатертью, поставленные к окну два табурета, дешёвая висячая лампа, две-три фотографические карточки неизвестных лиц, повешенные на стенах без всякой симметрии, сундучки, коробки, лук, стрелы, ружья, зверовые шкуры дополняют убранство помещения. Пол и потолок сколочены плохо -- много щелей. Множество слепней и мух ползало по окнам и с жужжанием билось в стекла.

Как только мы вошли, на стол был подан медный чайник, толстого стекла гранёные стаканы, глиняные белые блюдца, тоненькие металлические чайные ложки, сахар, белый хлеб, купленный у русских, и банка консервированного молока. Орочи тихо сидели в стороне и молча смотрели на нас, ожидая, когда кончим мы чаепитие. Все орочи, живущие по реке Тумнин и в окрестностях Императорской Гавани, хорошо говорят по-русски. Некоторые говорят чисто и очень хорошо. Мы разговорились4.

XV

Ожидался ход рыбы. Орочи беспокоились. Весенний ход кэты был очень слабый и, на несчастье, совпал ещё с большою водою. Некоторые орочи поймали не более 7-10 рыб, другие ни одной. Горбуши шло много, но так как на заготовку для зимы она не годится и сушка её на огне требует много хлопот и времени, орочи ловили её мало. Естественно, что осенний ход кэты теперь для них был вопросом чрезвычайно важным. В случае новой неудачи их ожидала серьёзная голодовка. Юкола (илакиталн-намихта) для орочей то же самое, что для русских хлеб. Без юколы ороч будет терпеть такую же голодовку, как и русский пахарь, если год будет неурожайный. Ороч рыбой кормится сам со своею семьею, ею же он кормит и своих собак. Известно, что эти орочи часто переезжают с одного места на другое и на вопросы о причине такого перекочёвывания всегда отвечают одно и то же: "Рыбы мало!". Наконец, и самые селения и стойбища их располагаются всегда в таких местах реки, около таких проток и заводей, где много идет кэты и где легко её можно ловить сетями и колоть острогой с лодки.

Глядя на всё это, невольно напрашивается вопрос: что было бы с этим краем, если б не было здесь рыбы? Орочи, эти немногочисленные представители тунгусской семьи, не жили бы здесь вовсе, и большая часть Уссурийского края, всё почти побережье моря, а равно и бассейны рек Хор, Бикин, Хунгари и Онюй были бы такими же лесными пустынями, какою в настоящее время является центральная часть хребта Сихотэ-Алиня.

"Наша шибко боится, -- говорили орочи Хуту-Дата, -- рыба нет, чего наша кушай? Какой люди деньги есть, мука, рис, покупай -- ничего! Какой люди деньги нет, соболя поймай не могу -- пропади! Собака скоро кончай!". Наш разговор перешёл на тему о соболях. Как и везде, около инородцев живут скупщики этой ценной пушнины: в южной части побережья китайцы, к северу от реки Нахтоху и около Императорской Гавани -- русские. Основав свои фактории там и сям и выделив от себя небольшие отделения на соседние реки, они хозяйничают там произвольно и без всякого контроля. Правда, по высокой цене, но всё же они снабжают инородцев и оружием, и патронами, запасами продовольствия и прочими предметами первой необходимости. Система и приёмы в этих случаях -- обычные. Они стараются вести дело так, чтобы ороч непременно залез в долги. Раз это достигнуто -- ороч его работник, и вся пушнина переходит уже в руки кредитора по цене, какая ему покажется подходящей. Все орочи с реки Тумнин получают всё необходимое у г-на Клока, поселившегося в селении Дата близ моря; все инородцы Императорской Гавани, Копи и даже Ботчи находятся в ведении Марцинкевича; южнее, от Нимми до реки Нахтоху и весь район Самарги близ мыса Золотого, захватил скупщик Степанов, прибывший туда года четыре тому назад из г. Владивостока. Наши собеседники не жаловались ни на Клока, ни на Марцинкевича, но говорили, что цена на всё очень высокая. Принимая во внимание трудность доставки грузов на реку Тумнин (правильные пароходные рейсы между Владивостоком и Императорской Гаванью установились только в последнее время), нельзя сказать, чтобы цены были безобразны. Сами орочи дали следующие цифры:

Один пуд муки

3-4 руб.

Одна плитка чаю

50-70 коп.

Один пуд рису

3 руб. 50 к.

Пачка спичек

25 коп.

Один пуд соли

-- --

Один пуд маньчжурского табаку

15 руб.

Один фунт сахару

80-35 коп.

Кусок дрели в 35 аршин

12 руб.

Другое дело оружие и патроны. Эти вещи продаются инородцам по цене, в два, в три и даже в четыре раза превосходящей магазинную. Объяснить это очень просто: сами скупщики соболей, если не имеют разрешительных документов на покупку оружия и огнестрельных припасов, всё же покупают то и другое в тех же магазинах, но по цене значительно больше той, какую они заплатили бы, если бы имели разрешительные на то от полиции свидетельства. Так что и в этом случае орочские деньги переходят не только в руки русских соболевщиков, но и в карманы хозяев и приказчиков различных лавок и магазинов.

Все орочи единогласно хвалили смотрителя маяка Св. Николая, г-на Майдона. В случае нужды они постоянно обращаются именно к нему, и он всегда помогает им, дёшево уступая всё то, что дорого стоит у г.г. Клока и Марцинкевича. Осенью прошлого, 1907 года (27), ввиду ожидаемой зимней голодовки областное управление из Владивостока препроводило г-ну Майдону 200 пудов муки, 100 пудов рису, два места чаю, 20 пудов сахару и т.д. с просьбой помочь инородцам в трудную минуту.

Зато сколько у них жалоб к русским рабочим лесной концессии и к русским переселенцам, появившимся в Императорской Гавани в 1908 году. Наши колонисты не хотят признавать в инородцах людей, имеющих больше права на жизнь в Уссурийском крае, чем русские, силою вторгшиеся сюда лет 50 тому назад (28). Ни инородцы наши, ни крестьяне-переселенцы совершенно не были подготовлены к этому вопросу. Вот почему встреча их была не дружественной, а, скорее, враждебной. Теснимые переселенцами на каждом шагу, орочи оставляют родные, веками насиженные ими места и всё дальше и дальше уходят в горы. Ещё в худшем положении очутились южно-уссурийские тазы (ассимилированные китайцами те же орочи), которые волею судеб на несчастье своё стали оседлыми, и без клочка земли, удобной для хлебопашества, они теперь более существовать уже не могут. Только опытный глаз исследователя или старожила подметит в костюме таза или в домашней обстановке его такую мелочь, которая легко ускользнёт от неопытного новичка-чиновника, только что приехавшего из Европейской России. Что же остается тогда сказать про какого-нибудь невежественного переселенца? Помню, как-то раз (это было на р. Санхобэ в 1907 году) я хотел убедить крестьян в том, что они обижают не китайцев, а орочей. Переселенцы (бывшие рабочие, состоявшие ранее на службе у лесопромышленника Гляссера) замахали руками и не хотели меня слушать.

С другой стороны, и китайцы, пользуясь этой двойственностью, постараются называть себя тазами, лишь бы остаться на месте и не быть изгнанными из Приамурского края. И легко может статься, что бывший ороч должен будет уступить место русскому переселенцу, тогда как чистокровный китаец будет благодушествовать на правах инородца-таза только потому, что ловко сумел "втереть очки" новичку-чиновнику. Есть ещё и другой вопрос: везде около этих тазов (и даже около орочей-"кяка" на реках Такэма, Кусуне, Нахтоху и др.) поселились китайцы -- кто в качестве компаньона, кто в качестве работника, советника или даже просто в качестве жильца. Впоследствии, когда задолжавшийся таза не может уплатить своему сожителю денег за муку, опий, ханшин и чумизу, последний становится полновластным хозяином, а туземец -- простым рабочим. Не только дом и пашня, но и жена должника, и вся семья его переходят в руки кредитора. Китайцы иногда и просто силою отбирают женщин от инородцев. От такого брака китайцев с тазками получаются так называемые джачубай, то есть кровосмешанные. Является вопрос: как считать этих джачубай? Должны ли и они быть наделяемы землёю наравне с прочими инородцами? Китайцы, когда скопят достаточно денег, уезжают к себе на родину и, конечно, семью свою бросают здесь, в Уссурийском крае, так как там, в Китае, у них есть законная, первая семья. Вместе с тем и выселить куда-нибудь джачубай -- тоже не представляется возможным. Теперь, если таза похож на китайца, что же можно сказать про джачубай? Они еще дальше отстоят от орочей, и потому ошибки ещё более возможны. Разобраться в этом вопросе нелегко. Не полицейские власти, не пристава, не урядники, а лишь старые опытные переселенческие чиновники, вроде г-на Рубинского, могут лучше всего установить, кто китаец, кто таза, кто "джачубай", кто из них должен получить землю, кто должен оставить её и передать прибывающим русским переселенцам1 и кто должен быть выселен за пределы Российской империи.

Перейдём опять к орочам. В 1908 году в бухте Ванина (на половине пути между р. Тумнин и маяком Св. Николая), здесь, на р. Уй и на р. Хади в Императорской Гавани, русские рабочие лесной концессии и переселенцы-рыболовы стали грабить орочские балаганы и амбары. Хранившеся там мука и рис были унесены, а табак брошен в воду. Поставленные в затруднение безрыбицей орочи без запасов муки и риса очутились в безвыходном положении. Отчасти они виноваты и сами. Не желая возиться с горбушей и рассчитывая на осенний ход кэты, они продавали горбушу японцам, меняя рыбу на рис, муку, соль и спички. Всё это рассказывали сами орочи и с беспокойством спрашивали нас, будут ли селить русских и на р. Тумнин (29).

Напрасно исследователь стал бы теперь искать орочей на реках Уй, Ma и Хади. С тех пор, как в окрестных лесах застучали топоры рабочих австралийской лесной концессии, инородцы (30) эти навсегда оставили колыбель своего орочского происхождения -- Императорскую Гавань и переселились кто на реку Копи, кто в верховья реки Тумнин и даже через перевал в бассейн реки Хунгари и др. Орочи с реки Тумнин считают себя чистыми орочами и называют себя именно этим именем, а не орочёнами, как это обыкновенно произносят русские и что совершенно неправильно. Про своих родичей, живущих к югу от реки Копи, а также и в бассейнах рек Иман, Бикин, Хор и Онюй, они отзываются с насмешками, орочами их не считают и называют их "кяка" или "кякари". Они смеются над их обычаями носить расшитые цветные одежды, серьги в ушах и две косы с бисерной перемычкой на шее ниже затылка. "Кяка орочи нету, -- говорили они, -- его всё равно бабы: рубашка один, два коса -- тоже всё равно бабы. Наша так нету. Наша женщина такой рубашка есть, мужчина орочи другой рубашка ходи!". Действительно, было бы ошибочно думать, что орочи Императорской Гавани носят одежду такую же цветную и пёструю, как и их родичи, которых они называют "кяка". Покрой одежды тот же самый: та же длинная косоворотая рубашка ("тэга"), но без вышивок, узкие штаны, наколенники и унты. Впрочем, последние носятся теперь редко. Обыкновенно все они ходят в сапогах, часто даже в лакированных, и носят галоши. Расшитую шапочку с беличьим хвостом и узорное покрывало на голову и плечи не носит никто. У всех на головах большею частью русские суконные шляпы или фуражки с суконными или с лакированными кожаными козырьками, а чаще всего голова их остаётся открытой, и только в сырую дождливую погоду они прикрывают её полотенцем, обёртывая концы его вокруг шеи. Все это при косе, спускающейся по спине до поясницы, имеет вид очень странный2.

Рассказывая об орочах как удэ, джачубаях и тазах, орочи упомянули и ещё о своих сородичах, называя их "ульчи". По их словам, "ульчи" эти ходят с оленями и живут где-то далеко к северу, дальше Николаевска-на-Амуре. Не те ли это оличи и ольчи, о которых упоминает Шренк в своём сочинении?3

Все орочи с Тумнина, Императорской Гавани и реки Копи носят русские имена и прозвища вместо фамилий. Последние отмечают только местность, где живёт та или другая семья постоянно. Например, Намунка, то есть приморский, Копинка -- с реки Копи, Бизанка, то есть горный и т.д. В зависимости от числа лет, от положения, которое они занимают у себя в обществе, и от солидности, с которой они себя держат, имена их произносятся или с отчеством, или просто без отчества, иногда ласкательно, а иногда и с оттенком унизительным, например: Иван Михайлович, Николай, Савушка, Карпушка и т.д. На Тумнине орочи живут хорошо, зажиточно и с большим достатком: у них есть хорошие запасы сахара, русского масла, муки и рису. Некоторые из них очень богаты. Так, у старосты Фёдора, помимо других дорогих вещей, есть много золотых колец, золотые часы, цинковая ванна с печкой для нагревания воды и золотой массивный браслет стоимостью около 500 рублей.

XVI

За разговорами день прошел незаметно. К вечеру в жилище старшины собрались все почти орочи. Среди них было много стариков. Поджав под себя ноги, как говорят, по-турецки, они неподвижно и молча сидели на нарах и, казалось, равнодушно слушали нашу беседу. Мы стали их расспрашивать о том, как жили они раньше, что рассказывали им отцы и деды, когда они были ещё маленькими, и т.д. Сначала разговор наш не клеился, а потом старики оживились, начали вспоминать свою молодость, своё детство -- время давно минувшее, давно прошедшее...

Вот что они рассказали. "Раньше орочей было много. Жили они одни и никого не знали. Они слышали, что где-то за морем и за горами есть другая земля и живут другие люди (вероятно, японцы и китайцы). Эта другая земля, казалось им, была так далеко, что добраться до неё простому смертному человеку никогда невозможно. Орочи ловили рыбу, охотились со стрелами, а зимой на лыжах догоняли зверей и кололи их копьями. Одевались они в зверовые шкуры и шили одежду себе из рыбьей кожи. Самые старые селения были на реках Хади и на Тумнине -- Хуту-Дата (где мы стояли) и Дата в самом устье реки, около моря. В то время в Императорской Гавани царила полная тишина, изредка нарушаемая только печальными криками гагары. Не было слышно там, как теперь, ни гудков, ни свистков пароходов, ни шума машин лесопилки, ни топора дровосека. Вода в заливе была покойной, неподвижной; порой только одинокая лодка ороча-охотника чёрною точкой мелькнёт где-нибудь у берега и снова быстро скроется за поворотом около мыса. И так жили они до тех пор, пока эти чужие люди не пришли к ним сами. Первые явились гиляки. От них орочи научились курить табак. За гиляками пришли гольды. Они зимой с нартами перевалили водораздел и спустились по льду реки Тумнин до самого моря. Спустя лет десять после гольдов явились сюда и китайские торговцы, скупщики пушнины. Эти последние привезли с собой ханшин, но мало. Спиртом они не торговали, а только понемногу угощали орочей и дарили им его без денег. Прибытие китайцев наделало много шуму. Весть об этом разнеслась по всему побережью. Орочи съезжались и с Копи, и из Императорской Гавани, чтобы посмотреть на новых невиданных людей. С тех пор у орочей стали появляться фитильные ружья -- старые, изношенные, купленные за большую цену. Китайцы жадно набрасывались на соболя. Орочи не знали ещё его стоимости и больше ценили мех россомахи. Прошло много лет. К гольдам и к китайцам привыкли, привыкли они ожидать их ежегодно зимою и начали даже брать у них в кредит порох, свинец, бусы, пуговицы, иголки и проч.

Но вот однажды с берега прибежал испуганный человек и сообщил, что в море что-то неладно. Это было рано утром. Орочи столпились на прибрежном песке и, прикрыв рукою глаза от солнца, смотрели в море. Там что-то двигалось: большое, безобразное, страшное -- не то рыба, не то птица, не то морское животное, чудовище. Это страшное прошло мимо и скрылось за горизонтом. Всю ночь они шаманили и отгоняли злого духа. На другой день повторилось то же самое, а на третий день орочи с ужасом увидели, что крылатое чудовище шло прямо к берегу.

Это была большая парусная лодка -- это были первые русские моряки! Орочи видели, как от большой лодки отделилась маленькая лодка, в которую сели шесть человек гребцов. Они испугались, убежали в свои балаганы и тогда только успокоились, когда увидели, что пришельцы -- люди, и люди такие же, как и они, но только из другой земли и говорят на языке, им неизвестном. У русских был переводчик-тунгус. Новые люди объяснили орочам, что хотят купить у них рыбы. Орочи дали им много кэты; русские стали расплачиваться с ними деньгами. Не имея никакого понятия о деньгах, орочи повертели монеты в руках и побросали их на землю как вещи совершенно ненужные, бесполезные. Тогда русские подарили им несколько кусков цветного мыла. Не зная, что с ним делать, орочи попробовали его есть, но, видя, что это невкусно, побросали мыло собакам. Собаки также отказались от этого лакомства. Между тем на море разыгралась буря; парусное судно ушло в Хади (Императорская Гавань), а приехавшие русские остались ночевать у орочей в балаганах. Страхи прошли -- люди присмотрелись друг к другу. Однако орочи снова не спали всю ночь. Утром буря начала стихать, море стало успокаиваться; русские забрали ещё рыбы у орочей и на этот раз совсем ушли в море. Вскоре в Императорскую Гавань пришёл большой корабль и долго стоял в бухте Константиновской. После этого русские моряки стали заходить сюда всё чаще и чаще -- прибытие их уже не пугало так орочей, как раньше. Далее они рассказывали о том, как русские потопили своё судно (фрегат "Паллада")1. Рассказы их об этом событии полны интересных подробностей. Это было зимой. Они видели, как вокруг судна обрубали лед, как рубили мачты и жгли их на палубе и как затем судно пошло ко дну. Как народ, совершенно чуждый войне, они никак не могли уяснить себе, зачем это одни люди хотят убить других и зачем это русские ломают, жгут и топят своё, ещё совершенно крепкое судно. Всё это произошло очень скоро. Моряки ушли, и на том месте, где раньше красовался корабль, виднелась одна только чёрная большая промоина. По ней плавали ещё лёд и куски несгоревшего дерева. Весной пришли англичане (11 судов), сожгли русские постройки в заливе Константиновском и, постояв немного, снова ушли в море".

Время шло незаметно, часы летели за часами, а старики всё рассказывали и вспоминали прошлое. По лицам их видно было, что в эти минуты они совсем ушли в свои воспоминания и как бы снова переживали свою молодость и детство. Голос их стал звучнее и вид моложавее, бодрее. Но вот кто-то зевнул, кто-то начал шевелиться в углу на нарах, стлать свою постель и укладываться на ночь. Старики очнулись, гипноз исчез -- воспоминания о прежней счастливой жизни отдалились, ушли в вечность, и на этот раз, может быть, навсегда.

Они опять увидели себя стариками; опять для них Императорская Гавань стала такою, какою они видят её в настоящее время: русские рабочие, рубка лесов, брошенные орочские жилища и т.д. Медленно поднялись они с нар, грустно вздохнули и потихоньку начали расходиться по своим балаганам.

XVII

Ещё с вечера всё небо стало заволакиваться тучами, и начал моросить дождь. На другой день утром было то же самое. Чтобы не терять времени, мы решили ехать к морю, где около маяка Св. Николая на определённом астрономическом пункте генерала Жданко я решил закончить свой первый астрономический рейс и вычислить последнюю поправку хронометра.

Ветер дул с моря нам навстречу, и поэтому, чтобы поспеть к вечеру до устья, орочи шли на шестах, придерживаясь отмелей и берегов, где было не так глубоко. Ширина реки и простор ветрам позволяют орочам ходить по Тумнину и под парусами. Обыкновенно парусом у них в этих случаях служит полотнище полотна, всегда носимое с собой, куда бы они ни ехали: на охоту, рыбную ловлю или просто навестить своего родственника соседа.

От устья реки Тумнин до моря вёрст около сорока. В течении своём Тумнин крутых изгибов не делает и только дважды понемногу принимает направление от одного края долины к другому. Местами горы далеко отходят в сторону, отчего долина реки кажется очень широкой. Почвы1, образующие низменные берега, слагаются большей частью из песка и ила вперемежку с прослойками мелкой гальки и крупного гравия. Все эти низины заливаются водой во время наводнений. Особенно интересны в этом отношении берега реки в самой нижней части её течения и около моря. Тут (особенно вся левая сторона) берега состоят исключительно из почвы торфяниковой, сильно размытой во время последних наводнений. Пласт торфа возвышается над поверхностью воды метра на два. Прослойки чёрной илистой земли чередуются с мощными буро-жёлтыми слоями торфа недавнего образования. Во многих местах из красноватой тёмной массы его торчат ветки и стволы лесных гигантов, почерневших от времени и, Бог знает откуда, снесённых водой. Вся поверхность низины изборождена рытвинами, ямами и завалена буреломом. Растущие на берегах лиственницы, тощие, полузасохшие, низкорослые, корявые, дровяного характера, имеют какой-то особенно тоскливый, болезненный вид. Большая часть торфяников -- пустыри. Болотистая, малопитательная почва эта и не могла бы произрастить ничего другого, кроме кислых осок да низкорослых кустов голубицы. Зато сфагновый мох и Vaccinum vitis idaea [брусника], находясь здесь в особо благоприятных условиях, образуют влажный, пышный, густой ковер красивого, блестящего темно-зелёного цвета. Низовья реки Тумнин представляют очень глубокую и широкую заводь, похожую скорее на длинное озеро, нежели на реку. Ширина этой заводи близ устья около трёх вёрст. Здесь вода кажется неподвижной и от большой глубины в массе имеет чёрный цвет.

Не доходя версты три до упомянутой заводи, река разбивается на рукава и протоки. В устьях проток образовались большие отмели и острова из чистого песка, голые и не заросшие еще никакой растительностью. Это и надо считать прежним устьем Тумнина. Дальше следует уже бухта, составляющая теперь только часть того обширного подковообразного залива, который далеко когда-то вдавался в сушу и границами которого были: с юга -- та длинная гряда базальтового массива, которая в настоящее время образует правый берег реки, с севера -- такие же возвышенности, оканчивающиеся обрывами около селения Дата, близ устья реки Улики. Эта последняя тоже когда-то сама непосредственно вливалась в море, а теперь впадает в Тумнин около современного его устья. Все эти обрывы, выступы и мысы, омываемые ранее волнами моря, видны ещё и теперь очень ясно. Окатанные валуны, сглаженные поверхности больших камней и вообще следы берегового прибоя свидетельствуют об этом особенно красноречиво. С течением времени огромный залив наполнился песком и илом, приносимыми сюда в изобилии рекой Тумнин. Море узкой полосой отделило в свою очередь залив от берегового прибоя и образовало лагуну (лагунный берег по Рихтгофену)2. Этот лиман сперва превратился в мелкое пресноводное озеро, а затем и в болото. Болото стало зарастать мхами и впоследствии, будучи дренажировано протоками, медленно осыхало, образовав ту именно торфяниковую почву, о которой говорилось выше.

На пути нам встретилось несколько человек русских, которые бечевой тащили вверх по реке тяжело нагруженные лодки. Они везли продовольствие для рабочих на приисковые рудники Павлова3. Лодки подвигались медленно, часто останавливались, задевали за коряжины и сносились назад течением около перекатов. По запотелым и измученным лицам людей видно было, что они напрягают все свои силы, чтобы хоть немного продвинуть вперёд свои лодки. Помимо тяжелого физического труда, этим рабочим приходится терпеть и много лишений. Они целыми днями мокнут и зябнут в холодной воде, особенно если погода холодная, пасмурная, дождливая. Верёвка цепляется за прибрежные кусты и задевает за деревья на каждом шагу. Дойдя до такого места, люди обходят их по колено и по пояс в воде там, где глубина позволяет это сделать; где обойти нельзя, они нагибаются, стараются охватить наклонившееся дерево руками и передают бечеву из левой руки в правую. Ведь можно было бы протоптать тропы, порубить кое-где деревья, очистить берега от кустов и т.д. Ничего этого нет! Глядя на всё это, невольно выносишь такое впечатление: кажется, будто лодки эти идут здесь первый раз и люди тащат их тоже впервые, в виде опыта. Как-то не верится, что при таких условиях работают здесь ежедневно и уже несколько лет! Кроме русских бурлачников, таскают грузы и корейцы, и китайцы. Все они получают плату в зависимости от количества груза, который доставят на рудник, вследствие чего провоз одного пуда груза от моря до прииска на протяжении 120 вёрст обходится предпринимателю по 2 руб. 50 коп. По расчёту администрации, доставка грузов зимой на лошадях по льду реки обойдётся ещё дороже.

На подъём грузовой лодки вверх по реке до Мули-Дата (прииск) при небольшой воде требуется шесть-восемь суток. Во время наводнений всякое движение по реке на лодках совершенно прекращается. Даже порожние лодки не рискуют спускаться вниз по течению в большую воду. Летом прошлого года, когда от продолжительных дождей вода в реке стояла очень высоко, китайцы, сдавшие грузы на руднике, не хотели ждать убыли воды и решили спускаться книзу. В одном месте, верстах в 80 от моря, лодку нанесло на коряжину. Китайцы, полагая, что лодка перевернётся, бросились на эту коряжину и кое-как взобрались на её вершину. Но лодка не погибла: ударившись о дерево, она отскочила в сторону и снова, подхваченная течением, быстро была унесена дальше. Стояла чрезвычайно холодная погода; дул резкий ветер; дождь лил не переставая, и несчастные шесть человек китайцев восемь суток сидели на коряжине. Измученные, промокшие, озябшие и голодные, они едва держались руками за единственный торчащий из реки сук. Вода всё время прибывала. Двое не выдержали и умерли, остальные полуживые, закоченевшие, полупомешанные и в почти бессознательном состоянии были сняты с дерева, когда вода начала уже спадать настолько, что явилась возможность подать им помощь.

XVIII

Уже совсем смеркалось, когда лодки наши достигли моря. На песке в устье реки Улики с правой стороны её и с левой стороны Тумнина длинною полосою вытянулось орочское селение Дата. В нём была полная тишина: природа собиралась на покой; люди отдыхали тоже. Ночные тени быстро опускались на землю, и все предметы: горы, деревья, кусты и орочские балаганы -- всё это принимало какие-то неясные очертания и формы. Вода в заливе стояла покойная и светлая. В ней отражались ещё последние вспышки вечернего заката. От реки подымался туман. В воздухе было сыро, прохладно. Слышался запах моря.

Лодки наши подошли к берегу. Встревоженный одинокий куличок испуганно поднялся из травы и с криком низко полетел над водою. Долго он не мог успокоиться и найти себе место для отдыха. Где-то глухо стонала выпь. Неизвестно откуда неслись эти неясные звуки. Какая-то большая ночная птица пролетела мимо бесшумно, тихо, мелькнула в воздухе и снова быстро исчезла около леса.

Едва мы вступили на землю, как проснувшиеся собаки подняли неистовый лай. Из одного балагана вышла какая-то фигура. Судя по звуку медяшек, колец, бубенчиков и пуговиц, которыми орочки украшают свою одежду, -- это была женщина. Посмотрев на нас, она быстро снова ушла в помещение. Мы пошли вдоль деревни. На самом краю, около домика, сложенного из тонких брёвен, стояла маленькая, совершенно седая старушка. В зубах у неё была длинная трубка. Увидев нас, она тоже ушла в свое жилище. Через минуту оттуда вышел мужчина. Это был орочский старшина селения Дата. И здесь, как и в Хуту-Дата, он подошёл к нам с таким видом, как будто бы мы давно с ним были знакомы, торопливо, как-то неловко, протянул руку и приветствовал нас словами: "Ну, здравствуй!"1.

Мы вошли в дом старшины. Та же старушка, с лицом сморщенным как старый лимон, молча поставила перед нами полированный, красного дерева столик японской работы, чашку с сухой горбушей, два размалёванных стакана с чаем и, отойдя в сторону, села около двери и стала нас рассматривать с видом совершенно равнодушным. От старшины я узнал, что все орочи ушли на охоту, дома остались одни старики, женщины и дети.

Скоро ороч и старушка ушли: они ночевали в соседнем балагане. Наши люди тоже устали и нуждались в отдыхе. Часа через два все уже спали. В домике воцарилась тишина. Слышалось только мерное глубокое дыхание спящих да стрекотанье домового кузнечика, забившегося где-то в щель около печки. В селении тоже всё снова стало по-прежнему тихо. С улицы доносился шум морского прибоя. Где-то далеко ещё лаяла собака и совсем уже близко мычала и стонала выпь...

На другой день мы хотели ехать с орочами на лодке в Императорскую Гавань, но администрация тумнинской золотопромышленной компании любезно предложила нам проехать на их паровом катере, который должен был идти туда на следующий день за грузом. Предложение это было кстати, и мы остались в Дата.

Самый Дата состоит из 7 домов и из 10 берестяных балаганов. Балаганы приморских орочей Императорской Гавани значительно выше, длиннее и шире балаганов "кяка" и "удэ", живущих к западу от Сихотэ-Алиня. Едва ли стоит описывать эти постройки. Описание внутреннего устройства и обстановки их так прекрасно сделано г. Маргаритовым, что, войдя в один из таких балаганов, я увидел именно то, что читал в его "Орочи Императорской Гавани"2. Глядя на всю обстановку орочского жилища, мне казалось, что я снова перечитываю его описания. Ко всему сказанному г. Маргаритовым позволю себе добавить только два-три слова. При той копоти, пыли и грязи, какая окружает женщин и детей, нельзя не удивиться той заботливости, с которой они всегда подметают полы и нары своих балаганов. Орочки положительно не выносят мусора, всё время, через каждые полчаса, подметают пол, употребляя для этого или веник, сплетённый из жёсткой, сухой травы, или крыло какой-нибудь большой птицы. Мусор бросается в огонь. Есть у них и ещё один замечательно гигиенический обычай: и мужчины, и женщины, и дети плюют только в огонь и никогда в угол или на пол. Орочские женщины меланхоличны. Целыми часами они способны сидеть на корточках, курить трубку и молча, равнодушно, не проронив ни одного слова, смотреть на вошедшего человека, будет ли это близкий её родственник или знакомый, пришедший издалека, которого она давно не видела, или это совершенно новое лицо, которое она видит первый раз в жизни. И только тогда, когда мужчина задаёт ей какой-нибудь вопрос, она, не торопясь, лаконически ответит ему что-нибудь и снова погрузится в прежнее своё безразлично-равнодушное созерцание посетителя. На лице её не видно ни радости, ни удивления. Деревянная физиономия! Ни один мускул лица не шевельнётся, не дрогнет. Полное отсутствие мимики. Даже испуг и гнев выражаются редко.

XIX