Воспоминания Артынова Александра Яковлевича (1813--1896) - крестьянина села Угодичи Ярославской губернии Ростовского уезда

Глава I часть I

Рождение. -- Участие отца в свободе угодичских крестьян. -- Неблагодарность крестьян к своим благодетельницам. -- Граф Татищев. -- Его переписка с кн. Куракиным. -- Его хлопоты по делу освобождения угодичских крестьян. -- Ростовские живые ерши в Петербурге. -- Древность рода Артыновых. -- Алтин и доказательство древности рода.

Родина моя -- село Угодичи Ростовского уезда, Ярославской губернии[1]. Я родился в 1813 году 22 августа; крещение принял от приснопамятного между жителями села Угодич священника, о. Николая Владимирова. Восприемником был крестьянин села Угодич Андрей Иванов Никонов (отец моей матери), а восприемницей крестьянка Марфа Ларионова Артынова, жена моего родного Дяди Михайла Дмитриева Артынова. Отец мой был крестьянин села Угодич Яков Дмитриев Артынов, а мать Елена Андреевна, урожденная Никонова. Кроме меня они имели еще двух дочерей: Марью и Анастасию, старшая была выдана в Ростов за Гаврила Васильева Малышева, а меньшая в село Сулость за Дмитрия Андреева Грачева.

Отец мой был один из передовых крестьян села Угодич. Он вместе с своими знакомыми, наперсниками г. Карра, родными сестрами Марьей и Александрой Зимиными -- угодичскими же крестьянками, пользуясь особенным расположением своего помещика, Филиппа Алексеевича Карр[2], принимал главное участие в освобождении угодичских крестьян и особенно хлопотал о переходе их в звание свободных хлебопашцев[3]. В этом деле способствовали вышеупомянутые две сестры, которые после всевозможных стараний, пользуясь особым расположением Карра, склонили наконец его дать свободу угодичским крестьянам. Помещик для ходатайства по этому делу избрал доверенным моего отца, Якова Артынова, который и кончил возложенное на него поручение благополучно. В благодарность за это крестьяне составили приговор о награде отца за его хлопоты 500 рублями, но отец от этих денег отказался, говоря, что он остается доволен уважением крестьян. Виновницы такого благополучия угодичских крестьян вышеупомянутые две сестры, господские любовницы, до смерти помещика спокойно жили в его доме, получая от крестьян пенсион. Пенсион этот, впрочем, им было за что давать. Ранее помещик Карр духовным завещанием, свидетельствованным в ростовском уездном суде, передал было вотчину своему племяннику Алексею Васильевичу Карру, но вследствие хлопот отца и сестер-крестьянок Карр это завещание уничтожил и вместо самовластного пользования вотчиной завещал наследнику только получать с крестьян ежегодно на вечные времена по 10 тысяч рублей ассигнациями. Самих же крестьян отпустил на волю со всею землею в звание свободных хлебопашцев. Этот отпускной акт он подписал 19 февраля 1809 года. В благодарность за это угодичские крестьяне над могилой Филиппа Алексеевича Карр творят трижды в год заупокойные службы, 21 октября -- день его рождения; 14 ноября -- день его именин и 4 июня -- день его кончины.

При этом не могу умолчать о следующем. По смерти отца, последовавшей 17 января 1813 года, крестьяне села Угодич бывшим своим благодетельницам (по милости которых они получили свободу) не только не стали отпускать обещанного пенсиона, но даже выгнали из бывшего дома помещика, где они жили. Сестры Зимины тогда переехали в Ростов, где и кончили жизнь смотрительницами Ростовского воспитательного дома. Так-то поступили неблагодарные угодичские крестьяне с своими благодетельницами. Говоря о переходе угодичских крестьян в звание свободных хлебопашцев, упомяну кстати и о гр. Николае Алексеевиче Татищеве[4], помогавшем им в этом благом деле.

Крестьянин деревни Уткина Иван Николаев Бобин содержал в С.-Петербурге огород у гр. Татищева. По обычаю прежних лет, Бобин в деревенский свой праздник (26 июня)[5], придя к графу, приглашал его к себе в дом откушать хлеба и соли. Граф, как и всегда, благодарил за это и по старинному боярскому обычаю, угошая Бобина водкой, спросил при этом о состоянии его огорода. "Слава Богу, все хорошо!", -- отвечал Бобин. Под конец беседы граф коснулся вопроса о свободе крестьян г-на Карр; Бобин сообщил ему все, что знал; граф, помолчав немного, сказал: "Иван! сюда приехала ваша генеральша Карр и везде с своим хвостом и поклоном ходит; вероятно, она хочет что-либо поделать с вашей вотчиной по смерти Карра в свою пользу; она была у многих моих знакомых по Сенату и немудрено, что она поворотит ваше дело в другую сторону: я ведь хорошо вашего дела не знаю, а знаю только то, что сейчас от тебя слышал. Не худо бы мне посмотреть на это дело; ведь 1000 душ зажиточных крестьян для наследников лакомый кусок; немудрено, брат, дело-то и испортить!" Потом, помолчав немного, граф спросил: а где у вас по этому делу доверенный? Бобин отвечал, что доверенный и бумаги в Тихвине. Тогда граф велел ему немедленно вызвать доверенного. На курьерских примчался доверенный (мой отец) в Петербург. Граф просмотрел бумаги и, обратясь к отцу и Бобину, сказал: если вы не хотите проиграть свое дело, то дайте мне 30 тысяч рублей, тогда я возьмусь за это дело и сделаю его в вашу пользу; деньги я с вас возьму по окончании дела, когда Государь его подпишет. Доверенный и Бобин просили у графа срока для ответа одни только сутки. Граф был на это согласен. Тотчас же все проживающие в Петербурге крестьяне Угодичской вотчины были собраны для общего совета на огород к Бобину. Эти передовые богатые угодичские крестьяне-огородники были следующие: Егор Антипин Молодяшин, Лука Петров Димаков, Петр Никифоров Сафронов, Семен Семенов Заев, Яков Гаврилов Истомин-Абросимов, Василий Васильев Гущин, Семен Андреев Федосеев, Семен Васильев Гущин, Андрей Яковлев Шошков, Иван Яковлев Крестьянинов, Василий Яковлев Стрешкин, Семен Васильев Мухин и Алексей Иванов Панин. Долго обсуждали они это дело и затем всем собранием единогласно было положено: исполнить желание графа. Тут же составили об этом мирский приговор; петербургский староста Петр Васильев Молодяшин скрепил его и услал в вотчину, то есть в село Угодичи по секрету. На следующий День Артынов и Бобин пришли к графу и просили его ходатайства, обещав исполнить все его желания. Граф на это им сказал только: "Ладно, ступайте, молитесь Богу, чтобы Государь скорее приехал из-за границы". По приезде Государя Татищев написал письмо министру внутренних дел князю Куракину[6] следующего содержания*: "Сиятельнейший князь Алексей Борисович! Поступившее к вам дело помещика Карр об увольнении крестьян в звание свободных хлебопашцев села Угодич, Ярославской губернии, Ростовского округа, прошу вас, Сиятельнейший князь, взойти с представлением оного на Высочайшее Его Императорского Величества рассмотрение, как вам к сему откроется удобный случай. Ваш, Сиятельнейший князь, истинно усердный и покорный слуга граф Николай Татищев. С.-Петербург, 4 августа 1809 года".

На это письмо граф чрез день получил таковой ответ: "Милостивый государь мой граф Николай Алексеевич! На письмо Вашего Сиятельства ко мне, коим угодно Вам было ходатайствовать по делу крестьян помещика Карр Ярославской губернии просящего увольнения их в свободные хлебопашцы, я честь имею сим отозваться, что заготовленный о сем доклад мой не премину я в непродолжительном времени подать к Высочайшему Его Императорского Величества рассмотрению и удостоверить тем в непременном усердствовании исполнить волю Вашего Сиятельства; честь имею быть с истинным и совершенным почтением Вашего Сиятельства покорный слуга князь Алексей Куракин. С.-Петербург, 6 августа 1809 года". Через четыре дня по получении ответа от князя Куракина, 10 августа, граф призывает к себе отца и Бобина и поздравляет их с благополучным окончанием дела, говоря им: "Вчерась только, то есть 10 августа, подписал о вас доклад министра Государь Император". Отец и Бобин от радости стали кланяться ему в ноги и благодарили его, как сумели. После этого отец подает графу пакет, в котором была положена немалая часть условной суммы, а остальную просили его обождать немного, до присылки денег из вотчины. Граф, не беря пакета и будто не понимая, в чем дело, принял строго серьезный вид и закричал на оторопевшего отца: "Это что? взятка! Хорошо! вы хотите меня старика, царского слугу, подкупить взяткой! Я буду на вас жаловаться кому следует!", но, видя сильный испуг отца и Бобина, граф изменил свой вид и голос и с улыбкой ласково сказал им: "Неужели вы не видели, что я пошутил с вами, сказав вам цену вашего дела. Мне по старости моих лет нужны не ваши деньги, а молитвы; я слава Богу по милости царской доволен всем, деньги и без ваших на нужду имею, а вы при случае помолитесь Богу: я очень рад, что Господь привел так скоро покончить это дело". Потом, немного погодя, сказал:

"Впрочем, за мои хлопоты и мне не мешает взять с вас за то взятку. Я слышал, что в вашем озере ловятся хорошие ерши; если не забудете, то при случае пришлите их мне на уху, и я скажу вам за это спасибо". Потом прибавил: "Теперь поведем речь о вашем пакете", и граф тут же назначил поименно, кому сколько дать чиновникам и писцам, которые участвовали в этом деле, говоря доверенному (отцу): "Хотя и этого от тебя принимать не будут, но ты скажи подьячим, что это по моему приказу. Вы сами видите, что дело ваше было бы для них самое хлебное, если бы не вмешался тут я. Без этого же вашего приношения эти кляузники, наверно, под рукой станут роптать на меня и клянут вас, ко мне обратившихся".

Отец мой все по слову графа исполнил, и все чиновники отцовской дачей остались довольны.

По первому зимнему пути, на почтовых лошадях, с нарочными опытными рыбаками послано было из села Угодич в Питер к графу живых отборных ершей целая бочка в сорок ведр; рыбаки при перемене лошадей меняли и воду и таким образом доставили графу на уху живых ростовских ершей. Граф весьма остался этим доволен, роздал их почти все своим знакомым и близким родным, говоря при этом, что ростовские мужички не забыли его. Теперь, пожалуй, скажут об этом: "Свежо предание, а верится с трудом!" А все-таки графу говорят и по сей час вечную память.

Осмеливаюсь, хотя не без боязни упрека в самолюбии, свойственном по природе всякому, упомянуть здесь о прежней древней фамилии моих предков[7].

Фамилия наша "Артыновы" новая и произошла от Мартынова.

Один из моих предков Васька Вихор взял живым на реке Яике изменника, атамана донских войск, Ивана Мартынова Заруцкого[8], за что он и получил прозвище "Мартынов". Настоящая же наша фамилия "Альтины". Альтиными нас называли еще во времена моего детства, и эта фамилия не забылась некоторыми и в настоящее время, конечно, между старожилами. В ростовской рукописной летописи, принадлежащей ростовскому почетному гражданину Петру Васильевичу Хлебникову[9], на стр[анице] 417, написано следующее: "Князь же Борис тогда стояше на Альте реце** и глаголаше ему Киевстии бояре: Поди в Киев и сяди на престоле отчем, се бо и воинство отчее с тобою есть, и рече им блаженный Борис: на старейшего брата не иду, его же яко отца имею, то слышаше бояре и вой разидошася от него во свояси, а св. Борис остася с своими Ростовскими отроками и хотяше идти к брату Святополку, еже иоклонитися ему, и прииде к св. Борису некий тайный вестник, возвещая о злом умышлении Святополковом, яко хощет его убити и уже на то посылает убойцы; святый же не емляй тому веры; бояре Вышегородские: Путша, Талец, Елович и Лашка удариша Бориса святого копиями и прободоша его; многих тогда убиша мечами отроков Борисовых и много слуг княжих убиша; между мертвыми обретеся жив сей бысть Торопка Голован. От княжей избы, яже на Угожи; сей бысть вестник смерти князя Бориса в Ростове, ему приложиша имя Альта".

Прошло с тех пор более 500 лет, и та же летопись на странице] 578 говорит об Альтине, о потомке ли Торопки Голована, или другой какой личности, по наследству или случайно получившей себе такое прозвище, следующее: "Царь Иван Васильевич, находясь на поклонении Ростовской ~ святыне, умыслил посетить наследственную свою после матери своей великой княгини Елены отчину и ятся пути по езеру в село Угодичи с Григорьем Лукьяновичем Скуратовым, архиепископом Ростовским Никандром и со всем своим царским синклитом; он принес с собою в дар Богоявленской церкви икону образ Нерукотворенного Спасителева образа, писанного по мере и подобию знамени Большого Спаса Царского, бывшего при взятии Казанского царства; на нем венец и цата[10] серебряные чеканные позлащенные; в венце три яхонта червчатых больших, в цате яхонт лазоревый большой и два изумруда большие; колокол с надписью: "Божиею милостию сей колокол слит при Царе Иване Васильевиче всея Руссии в Великом Новеграде лета 7060, октября в 5 день", а в судевенную избу свое царское изображение; целовальнику и старосте Сидорке Амельфову Алътину пожаловал горлатную шапку с аграфною запаною и поднос***, на котором Сидорка подносил Царю стопу мальвазии, и приказал тому концу села, где стоял дом Сидорки Альтина и в котором был у него Царь**** называться Сидоркиным Концем*****. Спустя после этого тридцать лет, сын грозного Царь Федор Иоаннович сыну Сидорки Альтина пожаловал охранную свою грамоту, в которой между прочим было сказано: "Пожаловал есть ми своих дварцовых Рыболовной слободы села Угодич, Якимовского стану, Тимошку Сидорова Альтина с товарищи""******.

О Сидорке Альтине прямой его потомок родной мой дядя -- Михайло Дмитриев Артынов в истории своей о селе Угодичах, написанной им в 1793 году, говорит следующее: "Сидорко Амельфов был целовальником Ростовского озера и староста Государевых рыболовных ловцев; он часто ездил в Москву с рыбным оброком к большому Государеву дворцу; в одну из таких поездок он был невольным слышателем царской тайны, за которую он и поплатился своею жизнию. Вина его была следующая: находясь по своей должности в большом Московском дворце и будучи немного навеселе (выпивши), заблудился там, зашел в безлюдную часть дворца. Отыскивая выход, он пришел наконец в небольшой покой, смежный с царским жилищем, и там услышал громкий разговор Грозного царя с Малютой Скуратовым о князе Юрии, сыне Соломаниды Сабуровой[11]. Грозный приказал Малюте найти князя Юрия и избавить его от него. Малюта обещал царю исполнить это в точности и после этого разговора вышел во двери, перед которыми Сидорко едва стоял жив. Малюта увидел его, остановился; потом ушел опять к царю, после чего заключил Сидорку в темницу и там на дыбе запытал его до смерти вместе с отцем его Амельфой, пришедшим в Москву проведать сына".

Об Амельфе поминает Грозный в своем синодике[12], присланном им для поминовения по убитых жертвах в Соловецкий монастырь. Это можно видеть в записке князя Курбского. От Сидорки Альтина идет прямая линия потомков его до меня А. Артынова.

Теперь приступлю к рассказу своей жизни и начну оный шаг за шагом по годам, тем более что много у меня, кроме памяти, сохранились отчасти записки, которые я из любознательности вел почти беспрерывно.

* Переписка эта сохранилась в бумагах моего отца, конечно, в копии.

** Река Альта в двух верстах от г. Переяславля, Полтавской губернии и в 10 вер. от Днепра. Теперь эта река почти пересохла и сплошь поросла "очеретом"[13].

*** Этот поднос в 1850 г. обманом выманил у меня поляк гр. Чапский, посланный с гр. Стенбоком для преследования в Ярославской губернии раскольников; он оставил у меня письмо с обещанием возвратить поднос, но обманул и подноса не возвращал.

В моей библиотеке под No 1601 есть секретная записка о расколе в Ярославской губернии, составленная гр. Чапским. Интересны его взгляды, как католика, на русский раскол.

**** Дом Сидорки Альтина стоял на том месте, где в с. Угодичах стоит ныне купцов Дюко- вых, которым после пожара в 1805 г. продал это место Михайла Дмитриев Артынов.

***** Сидоровым концом это место называлось до большого Никольского пожара 1804 года. Ныне это место называется Середний десяток.

****** Копия с этой грамоты находится в архиве с. Угодич и в настоящее время.

Глава II

Архимандрит Апполос. -- Начало учения. -- Мой первый учитель. -- Смерть дяди. -- Другой учитель о. Николай Владимирский. -- Школьная обстановка. -- Самовольные отлучки из школы. -- Графский камердинер Григорий Иванович. -- Свадьба сестры. -- Школьные товарищи. -- Поездка в Белогостицкий монастырь. -- Праздник 8 июля и ярмарка. -- Похищение золота и ассигнаций. -- Конец учения. -- Архимандрит Герасим. -- Пожар в селе. -- Мой отъезд. -- Дорога. -- Погост на месте совершенного чуда св. Прокопием

О моем рождении, кроме метрики, между перепискою моего отца с разными лицами сохранилось одно письмо, присланное ему из Саратова приказчиком ростовского купца Василья Михайловича Хлебникова, крестьянином села Угодич Николаем Ивановичем Вьюшиным-Паниным. Он был рыбный комиссионер[14] моего отца. Письмо это, помеченное 13 сентябрем 1813 года, было следующее: "Государь мой Яков Дмитриевич! желаю Вам много лет здравствовать; письмом сим уведомляю: получил я от вас письмо от 22 августа и содержание письма видел, за сие вас покорнейше благодарю и впредь прошу не оставить письмами, имею весть вас поздравить с новорожденным сыном, желаю вам воспитать для совершенных лет, и иметь наследника; даруй Бог!"

На праздник Богоявления[15] приезжал к нам в дом Толгского Ярославского монастыря архимандрит Апполос, который подарил мне азбуку. Азбуку эту, хотя и поизорванную, я храню и в настоящее время на память о нем. Не знаю, этот ли Апполос, или другой, помер на спокое в Ростовском Иаковлевском монастыре в 1857 году[16]. Личности его я не помню, а только помню, что, вручая мне азбуку, он благословил меня. Какие отношения были между ним и отцом моим -- не знаю, но по образу обхождения Апполоса с отцом было видно, что он когда-то и чем-то был моему отцу обязан. Нередко отец мой посещал его на Толге и всегда гащивал у него день или два. Мне помнится из разговоров моего отца с своими знакомыми, что архимандрит Апполос на Толгу поступил из Китая, бывши там немалое время настоятелем духовной нашей миссии.

Не знаю, с какого времени, но помню только, что весной стал обучать меня грамоте дядя мой, брат отца, Михайла Дмитриев, по Апполосовой азбуке; успехами моими он был, кажется, доволен, потому что весьма любил и баловал меня. Дядя всегда отпускал меня без стеснения гулять с товарищами, между которыми я всегда первенствовал, не знаю только почему -- по своим ли способностям, или по общему уважению всех к моему отцу. Отец каждогодно уезжал на ярмарку в город Тихвин, которая бывает там одновременно с Ростовской. Торговал он там свежей уральской рыбой, соленой саратовской и огородными семенами. Рыбными комиссионерами были у него в Саратове: крестьянин села Угодич -- Николай Иванов Вьюшин-Панин, а в Уральске тоже крестьянин села Угодич -- Никита Васильев Крестьянинов-Самосваткин. После ярмарки он оставался в Тихвине огородничать на монастырских огородах Тихвинского большого монастыря. Приезжал он домой уже в декабре месяце в разные числа.

В 1820 году 23 марта помер в Угодичах учитель мой, дядя Михайла, вследствие чего наука моя приостановилась. В это же лето мать моя отвела меня учиться к местному приснопамятному священнику Николаю Владимирову, у которого кроме меня было еще девять учеников крестьян его прихода, мальчиков и девочек. Учились мы все за одним столом и зубрили кто азбуку, кто часовник, кто псалтирь, а кто, пройдя всю эту премудрость, писал; этим заканчивался курс наук. Представьте себе крик десяти человек на разные лады и по разным книгам! Это было чисто столпотворение Вавилонское. При отлучках священника в церковь, или с требами, вместо него учительскую должность занимали или попадья Мария, супруга о. Николая, тихая, скромная и добрая женщина, или сноха его Анисья Алексеева -- жена их сына, пономаря того же Богоявленского прихода Ивана Николаева, прозванного "Клюкой".

При такой обстановке наука двигалась медленно; мне же собственно к концу года совершенно опротивела не потому, чтобы она мне не давалась, а потому, что она отвлекала меня от детской игры с товарищами. Способности у меня были самые бойкие: уча одну только азбуку, я мог указывать другим в часовнике и псалтири. От этого вскоре у меня начались отлучки из класса; проводя целый день в игре с товарищами, придешь только домой в свое время, когда ученики ходят домой обедать, а после обеда опять за гульбу. Об этих моих проделках дошли жалобы до матери, которая все и разузнала. После этого случая стали каждодневно посылать меня в дом священника с бывшей у нас работницей Авдотьей Липатьевной. Бывали у нас в Школе еще частые отлучки: пошлет, например, пономарь Иван Николаев за нюхальным табаком к старому камердинеру бывшего барина нашего Карра Григорию Ильину, жившему в старой судевенной избе[17] (где теперь стоит "Важна", с весами, на торговой площади), просидишь, бывало, у камердинера немалое время, особенно когда дожидаешься окончания приготовления табаку, который Григорий Ильич тер в корчаге[18] деревянной дубиной с толстым верхним концом, держа корчагу в коленях, или у него же заслушаешься какой-либо истории о князьях и богатырях ростовских, про которых он был великий мастер рассказывать.

Нередко случалось, что купленный табак пошлешь с кем-нибудь по принадлежности, а сам убежишь гулять. Мать моя часто ходила в гости к оставшимся после барина наперсницам Марье и Александре. В это время к ним приходил также и бывший господской приказчик Иван Алексеевич Быков; тот также иногда, как и Григорий Ильин, рассказывал мне много про князей ростовских. Я бы и забыл, пожалуй, эти рассказы, но все это пришло мне на память, когда пришлось мне пользоваться потом подворным списком князей ростовских у Петра Васильевича Хлебникова. В этом подворном списке были обозначены все села и деревни, где и когда жили какие ростовские князья.

В эту зиму была у нас в доме свадьба; отец мой выдал вторую дочь, а мою сестру, в село Сулость за крестьянина князя Сергия Михайловича Голицына. Отец зятя нашего был питерский огородник и имел свою собственную огородную землю, окруженную с востока Измайловским паратом[19], с юга обводным каналом, с запада речкой Таракановкой, а с севера Кирпичным переулком; земля была немалая.

В этот же год церковный староста, Иван Иванович Закалин-Русманов, крестьянин села Угодич, построил в северо-восточном углу ограды при Богоявленской церкви каменную часовню и снабдил ее внутри столярными кивотами и новыми иконами.

В 1821 году, как я запомню, ученье шло также однообразно, как и в прошлом году. Отлучки из класса повторялись все чаще и чаще, особенно если провожатая впустит меня только в калитку школы; тут я тотчас же выйду в задние ворота и опять цельный день гуляю с товарищами. Были они у меня следующие: Василий Андреев Балашов, Иван Васильев Трефилов-Богданов, Александр Борисов Жирнов-Богданов, Михайла Андреев Галкин, Алексей Андреев Шамов, Дмитрий Федоров Журавлев, Петр Яковлев Шапугин и Владимир Иванов Никонов. Теперь один только остался в живых -- Александр Жирнов. Во время лета занимались мы все более купаньем в так называемом "Псарском пруде" близ бывшей помещичьей псарни. Наука в течение лета шла еще медленнее, да я, впрочем, и не интересовался ей, удивляясь на своих товарищей, которые, уча часослов, не могли ничего чихать в псалтири и наоборот, кто учит псалтирь, заставят его читать часовник, это значит зады твердить; он ничего не прочтет, а если и станет читать, то, как говорится, ощупью.

В праздник летней Казанской Божией Матери[20] мать моя собралась в Белогостицкий монастырь и взяла меня с собою. Поездка наша была на лодке, называемой "Соминкой"; перевозчиком был Яков Алексеев Корякин. Богомольцами была полна лодка, и путь наш был до устья реки Вексы, мимо деревни Борисовской и сел Сельца и Сулости. Рекой Вексой, помнится, проезжали не одни рыболовные язы[21], которые содержал наш перевозчик. Он для проезда лодки разбирал заплоты, сделанные в воротах, где быстро течет суженная река. Мне помнится, что над нашей лодкой по всему протяжению Вексы летало с оглушительным криком бесчисленное множество чаек. Берега Вексы густо поросли тальником. Лодка наша остановилась против монастырских ворот, и когда мы вышли на берег, то был уже благовест к обедне. С западной стороны монастыря была тогда многолюдная ярмарка в полном разгаре. Шатры торговцев были раскинуты целыми рядами; в них продавались съестные припасы всякого достоинства: жаркое холодное, сайки, калачи, пряники и орехи, торговали тут грушевым и простым квасом; вино продавалось в нарочно устроенном сарае, из которого в большое продолговатое окно выдавали по требованию лишь в посуде; вместо же стаканов давали глиняные плошки такие же, как ныне зажигают для иллюминаций на Св. Пасху и царские дни. Около питейного дома производилась для предстоящего сенокоса ряда[22] косарей; их были тысячи с поднятыми кверху, как ружья, косами. Богомольцы толпились около шатров, мы же, малые Дети, в это время воровали крыжовник в монастырском саду, которого кустами было посажено очень много, особенно близ решетчатого палисадника или садовой ограды. Густой лес яблоней рос в этом обширном саду, находящемся на запад от монастыря. Монастырь был полон богомольцев. Там и сям стояли и сидели бесчисленные толпы их. Икона Казанской Богоматери была Устроена над царскими вратами, в том месте, где обыкновение существует изображать тайную вечерю*. Рама вокруг была окружена сиянием и имела ВИД большого круга; для прикладывания же к ней богомольцев икона спускалась в своей раме посредством особого механизма на медных цепях и потом поднималась опять на свое место. После обедни для богомольцев выставлен был в нескольких чанах монастырский квас, в котором плавали деревянные корцы[23]. В это время хлебодар-инок раздавал большому и малому по укруту хлеба[24]. Этим и заканчивается монастырский праздник.

Не могу сказать, приходила ли тогда икона Казанской Богоматери из Ростова с соборным причтом, как ныне, или нет? Ярмарка же за стенами монастыря продолжалась до самой ночи; она была тогда с подторжьем и продолжалась два дня.

Помню в этот год, по наущению товарищей ли или сам по себе, я украл у матери полуимпериал[25] и купил на него у торговки около фунта пряничных орехов; отдав империал, я не требовал сдачи, а торговка мне сама не сдала. Дело это товарищи обнаружили, и мать меня наказала розгами, а торговке, Анне Андреевне Журавлевой (матери моего товарища Журавлева), был сделан строгий выговор за такую выгодную продажу. Эта проделка потом повторилась и при приезде отца; я из нескольких пачек ассигнаций вынул одну красную в 10 рублей и на нее купил такое же количество пряников уже у другой торговки, Екатерины Федоровой Богдановой-Трефиловой, матери товарища Ивана Трефилова. В этой краже подозрение пало на домашних, но скоро этот грех торговка развязала: она принесла деньги сама, мой отец наказал меня за это уже не так, как мать; это остановило меня навсегда от подобных проступков, которые и теперь еще мне памятны. После этих неприятностей наука моя в школе прекратилась, и я был обречен ехать на весну в Тихвин на огород своего отца, чтобы, как тогда выражались, "воробьев с гороха пугать". Конец зимы прошел для меня весело -- без всяких книжных наук. Отец уехал на ярмарку в Тихвин, и для меня нарочно оставил работника деревни Краснова Якимовской волости Максима Семенова-Камчатного, который и должен был меня отвезти.

В эту зиму мой отец за покупкой свежей рыбы ездил в Москву вместе с матерью, где и останавливался в Симоновом монастыре у жившего там на спокое тихвинского архимандрита Герасима[26], человека, весьма близкого по городу Тихвину моему отцу.

Этот архимандрит был прежде настоятелем Тихвинского большого монастыря, а в мире был известный крестьянин Абрам Гайдуков. Он более половины своей жизни провел между старообрядцами в Стародубских скитах[27] и по строгости своей жизни, какую он вел там, был у них много лет начальником. Соскучась такою жизнию, он оставил скиты и пошел ходить по разным в то время известным духовным лицам. Это было в конце XVIII века. В конце концов он словом и делом убедился в прежнем заблуждении. Вскоре случай привел его при петербургском митрополите Гаврииле[28] способствовать обращению известного тогда раскольника и бывшего некогда его единомышленника крестьянина Ксенофонта; затем спустя немного времени Авраам принял иноческий образ в Новгородском Клопском монастыре[29] под именем Герасима и, бывши там игуменом, устроил над препод[обным] Михаилом Клопским бронзовую позолоченную раку с резным балдахином на 12 колоннах. Из этой обители он был переведен архимандритом в Тихвинский большой монастырь. В его там бытность Император Павел I с великими князьями Александром[30] и Константином Павловичами[31] перенес Чудотворную икону Тихвинской Божией Матери из теплой трапезной церкви в соборную[32], что совершилось после устройства там иконостасов и стенной живописи. Мастер этой прекрасной живописи был ярославский уроженец Шустов. В память этого события академиком Шебуевым[33] написана на холсте масляными красками большая картина длиною в 5 аршин, а вышиною в 4 аршина, изображающая момент, когда Император Павел I с великим князем Александром Павловичем несли икону, спускаясь по высокой и широкой лестнице, ведущей в эту церковь. Церковь эта устроена над старыми монастырскими погребами. Бесчисленное множество народа, большею частию местные граждане, на картине писаны с натуры; оба пола в национальных современных костюмах.

Герасимом же построены на большой Богородской улице монастырские богадельни; это очень большой корпус, а возле него великолепные каменные ворота, в которые отлиты чугунные, прорезанные, полукруглые двери с вензелем Императрицы Екатерины II, пожертвованные из Зимнего дворца; эти ворота длиною и шириною по три сажени, весом же в несколько сот пуд. Они стоят всегда растворенные. Затем им же сделаны каменные монастырские конюшни. Начатая постройка по приказу Императора Павла Петровича -- настоящая монастырская ограда -- была закончена уже Императором Александром I. Этот же архимандрит Герасим отлил колокол в 1000 пуд. По старости лет он удалился на спокой в Московской Симонов монастырь, но до самой смерти он каждогодно ездил потом молиться иконе Тихвинской Божией Матери. В один такой его приезд, в 1823 году посетил обитель эту Император Александр I, и ему архимандрит Герасим показывал написанную Шебуевым картину. Император остался очень этим доволен; настоятелем же обители был в то время архимандрит Самуил.

В конце этого года в Угодичах был пожар; сгорело 4 дома против питейного дома в Кабацкой улице.

В половине марта 1822 года отправили меня в Тихвин с работником Максимом и его сыном Николаем. Весна стала уже открываться; с трудом столбовой дорогой доехали на санях до города Устюжны, Новгородской губернии; там посоветовали уже ехать проселочными дорогами. На этой проселочной дороге, не знаю, далеко ли от города Устюжны, в дремучем лесу выехали мы на поляну протяжением с версту во все стороны, окруженную дремучим лесом. Среди этой поляны стоит каменная церковь (погост), где живут одни священники. Близ церкви течет ручей. Вся сказанная поляна была сплошь укладена крупным диким камнем; самый малый из них невозможно было сдвинуть с места, а не только что поднять. Это множество каменьев, в некоторых местах натисканных друг на друга, по рассказу местного причетника, будто бы должны были упасть на город Устюг из шедшей по небу тучи, но молитвы св. Прокопия Устюжского отвели эту тучу на оное место, где эти камни и обрушились на находившийся тут лес[34].

В память этого чуда здесь и поставлена была церковь.

* Нынче она неподвижно находится у левого клироса. Самой же ярмарочки уже давно не существует.

Глава III

Приезд в г. Тихвин. -- Первый подарок мне, сделанный старцем Мартирием. -- Отпуск Мартириевой муки. -- Часовой мастер Савостин. -- Иеромонах Амфилохий. -- Образной старец Мартирий. -- Его монастырская жизнь и подвиги. -- Обычаи тихвинских горожан. -- Приезд в Тихвинский монастырь грузинской царевны. -- Грузинская царевна сестра Мартирия.

Приезд мой в город Тихвин был апреля 1-го; через два дня, в воскресенье, отец водил меня к благословению архимандрита Самуила и образному иеромонаху Мартирию. О. архимандрит по расположению к моему отцу обласкал меня, а Мартирий дал мне небольшой деревянный судок, наполненный вареньем. Тут жизнь моя пошла, что называется, припеваючи. На первых порах отец мой поручил мне раздавать "мартириеву муку". Эта должность была по мне. Она состояла в том, что приходящему или приходящей от Мартирия с лоскутком серой оберточной бумаги, непременно с красной сургучной Мартириевой печатью, я, не спрашивая, кто податель и отколе, отпускал пуд муки; если же на бумаге было две печати, то отпускалось два пуда, а если три, то отпускалось три пуда. Операция эта производилась почти ежедневно. Получаемые записки с печатями Мартирий приказывал тотчас же истреблять, не требуя в раздаче муки никакого отчета; он приказывал только сказывать ему, когда мука будет подходить к концу, и эта обязанность лежала тоже на мне. Бывало, увидишь, что муки остается уже последний куль, и идешь сказать Мартирию, что муки остается столько-то; за эту весть мне всегда бывали подарки, заключавшиеся или в конфетах, или фруктах.

У тихвинских знаменитых граждан было в обычае рассылать родным и знакомым пироги с маком. Такие пироги приносили и Мартирию. Он никогда сам их не употреблял, а раздавал кому знал. Часто давал такие пироги и мне. После моего извещения о муке, бывало, не успеешь прийти на огород, как уже из какого-нибудь лабаза везут к нам шесть кулей ржаной муки. Зимой в наше отсутствие из Тихвина эту муку раздавала наша экономка, старуха Прасковья; тогда она была полная хозяйка на огороде. Источник, откуда проистекала такая раздача муки и другого чего, был неизвестен; ни один лабазник никому не сказывал, -- платил ли Мартирий за муку деньги или нет. Так крепко хранили торговцы эту заветную тайну... Теперь уместно сказать и о Мартирии, кто он был? О нем я неоднократно слыхал рассказ моего отца своим близким в селе Угодичах. Отец мой был, между прочим, весьма близок к настоятелю обители св. Иакова, епископа Ростовского, архимандриту Апполинарию Пулашкину[35]. В одно время, в бытность в гостях у этого архимандрита, у них зашла речь о башенных часах. Архимандриту хотелось устроить в своем монастыре колокольные часы, но он не мог приискать для этого благонадежного и хорошего мастера. Мой отец рекомендовал ему часового мастера родом из города Серпухова Дмитрия Иванова Савостина, проживавшего тогда в городе Тихвине. Этому Савостину привелось делать такие часы в Тихвинском большом монастыре. Он сделал их весьма прочные и верные, бившие в колокола минуты, четверти и часы. Они каждую четверть часа выигрывали на подобранных колоколах следующие куранты: "Кто-то может убежати смертный час: ни царь, ни князь, ни воин, ни пастух". Для механизма этих часов ниже колоколов была устроена теплая комната; из этой комнаты мастер сделал привод, которым приводились в Движение часовая и минутная стрелка на циферблате.

Архимандрит Апполинарий весьма был рад такому указанию и просил отца вызвать мастера к нему, сказав при этом свои условия. Когда отец мой приехал в свое время огородничать в городе Тихвине, то там условился с Савостиным об устройстве подобных тихвинским часам и в обители св. Иакова. В Ростов Савостин приехал с женой и сыном; устроил по условию часы, существующие и в настоящее время на колокольне Яковлевского монастыря, потом устроил часы в селениях: Поречье-Рыбном и Вощажникове. Так как эти работы, так и многие другие стали приносить ему хорошие выгоды, то он и поселился навсегда в городе Ростове, в доме Сергея Александрова Фигурина, подле нынешней богадельни св. Димитрия у каменного моста, напротив проспекта, во втором этаже. Против отца моего Савостин не остался неблагодарным и подарил ему своей работы стенные часы недельного завода с колесом, показывающим числа; бой этих часов с репетицией. Часы эти вот уже около 80 лет ходят без всякой починки по причине своего прочного устройства и хорошего материала, меди и стали. Дмитрий Савостин, его жена и сын Иван померли в Ростове и все погребены в обители св. Иакова. Иван Дмитриев помер в той обители иноком, под именем Михаила, и, умирая, передал свое искусство и инструмент штатному служителю Яковлевского монастыря Ивану Наумову. Передавая Наумову, он поручил ему наблюдать и за часами Артынова. Это, впрочем, благодаря прочности работы часов и не понадобилось. Наумову, пока он был жив, приходилось в Угодичи ездить очень редко и только раз почистить по прошествии нескольких многих годов.

Когда устраивались часы в обители св. Иакова, в это время пришел странник, молодой человек, родом грузин, по имени Петр Егоров, судя по паспорту из простолюдинов. Он испросил позволение у архимандрита Апполинария остаться на несколько времени и послужить в обители для братии. Это было ему позволено. Обитель и братия расположили этого странника поступить тут же в иночество. Он постригся под именем Мартирия. По расположению к нему настоятеля новый инок Мартирий был определен под начало к известному по строгости и святости жизни гробовому старцу Амфилохию*[36][36]. От хорошего учителя произошел и хороший ученик.

Под рукою Амфилохия Мартирий проходил послушанием все монастырские должности ревностно и усердно, чем и заслужил себе любовь наставника, внимание настоятеля и искреннее уважение братии, неусыпно служа оной. Случай подружил его с сыном часового мастера, молодым человеком и сверстником по летам, тоже иноком. Беседы товарищей касались обителей и их уставов. Савостин превозносил до небес обитель и братию Тихвинского большого монастыря и вместе с тем рассказывал о бесчисленном стечении поклонников в обитель к иконе Тихвинской Божией Матери.

Верующие туда стекались из всех концов России, а в особенности из Питера. Последнее ли или другое какое призвание возродило у Мартирия мысль посетить Тихвинскую обитель. Испрося благословение у архимандрита Апполинария и у своего наставника старца Амфилохия, он пошел с посохом в руке в город Тихвин и там в обители Тихвинской испросил благословение у настоятеля, архимандрита Герасима, послужить для братии.

Архимандрит принял его и поручил под начало известному своею жизнию монастырскому казначею, иеромонаху Флавиану**. Мартирий проходил и здесь послушание с великим усердием, смирением и кротостию, начиная с кочегара на монастырской кухне и пивоварне; он был дровоколом, водовозом, хлебодаром, и наконец, уже при настоятеле Самуиле, Мартирий посвящен был в иеромонаха и определен в должность "старца образного".

В этой новой должности Мартирий был замечателен по строгости своей жизни, во всем подражая бывшему своему наставнику Амфилохию. Около двадцати лет Мартирий был на этой службе и не выходил никуда за монастырские ворота. При этом он был замечательный постник; даже послушник его Даниил видел одно только сухоядение, да и то весьма умеренное. Келья его была небольшая со сводами, о два окна, и находилась в нижнем этаже, в средине северного корпуса, по левую сторону, близ соборного храма обители. Постель была самая жесткая, едва ли не голые доски под чистым покрывалом, подушка круглая в чистой белой полотняной наволочке. Одни говорили, что это обрубок дерева; другие, что подушка эта была набита песком. Такой жизнию Мартирий заслужил всеобщее уважение и любовь не только от настоятеля и братии, но и от приходящих со всех сторон богомольцев.

Одежда Мартирия зимою и летом заключалась в одном подряснике из грубой и толстой крашенины и на такой же подкладке, надетом на рубашку, и в обыкновенном поношенном клобуке. Мантию иеромонаха он надевал весьма редко; другой одежды он никакой не имел, несмотря на то что соборная церковь в Тихвинском монастыре очень холодна, служба же его при иконе была постоянная. Во время жестоких морозов он иногда позволял себе носить серые валяные сапоги. Мне случалось ходить к нему от моего отца за разменом медных денег на 25 и более рублей. Мартирий в ту же минуту рассыплет, бывало, по каменным приступкам, устроенным перед иконою Богоматери, мешки медных денег, более по-тогдашнему екатерининские пятаки, и начнет их весьма скоро насчитывать. Это он делал невзирая на жестокий мороз не только моему отцу, но всякому, кто бы ни попросил. На зимнюю одежду Мартирия все удивлялись, и я сам часто слыхал от других, что только один тонкий без ваты подрясник греет постного и сухого Мартирия.

Продажа свеч у иконы Богоматери была весьма большая, но он никогда не требовал для этого себе помощника, а исправлял все сам. По примеру нашего св. Леонтия епископа Ростовского[37], Мартирий приучил детей ходить из города в монастырь на обедню. Бывало, среди самой жаркой игры с товарищами услышишь благовест к монастырской обедне и только сделаешь им предложение идти к Мартирию на обедню, как все толпой отправлялись туда. Относительно костюмов мы не стеснялись, ходили босиком и в одних рубашках. После обедни, по обычаю обители, все бывшие в церкви, большие и малые, шли прикладываться к иконе Богоматери; тут Мартирию предстояла новая служба, впрочем, уже произвольная: он прикладывал сам всех детей к иконе Богоматери, так как образ был поставлен довольно высоко, и после этого он оделял всех нас гостинцами (вместо кутьи св. Леонтия), а мне часто приходилось получать от него в это время апельсины, груши, баргамоты, яблоки, а иногда винные ягоды, французский чернослив или конфекты.

Прошло с тех пор уже шестнадцать лет. Не знаю, не нарушился ли теперь обычай, бывший тогда в городе Тихвине у женского пола, ходить днем, между обедней и вечерней, для поклонения иконе Богоматери. Это поставляла себе каждая гражданка в непременную обязанность; больше, разумеется, это делалось для того, чтобы сходить в монастырь людей посмотреть и себя показать. В эти часы церковь была заперта, а против иконы Богоматери в западной стене собора была устроена полукруглая большая арка в виде паперти с железною неподвижною и непроходною решеткою. На этом месте во весь сказанный промежуток времени паперть была полна женским полом, большею частию в хороших нарядах; каждая придет, помолится, посмотрит на других, встретит родную, соседку или близко знакомую, поговорят и идут или по домам, или в гости. "Быть у Богоматери", как об этом тогда говорилось, в хорошую погоду служило для женщин вместо прогулки, и в этом обычае было мало истинно религиозного.

Однажды разнесся слух, что о. архимандрит получил из Петербурга от митрополита уведомление, что на праздник Тихвинской Богоматери прибудет в обитель на особом судне грузинская царевна Нина Егоровна со свитою для богомолья. Это известие крайне смутило образного иеромонаха Мартирия, так что, не будь письменного неоспоримого уведомления митрополита, он бы ни за что не поверил. Но вот праздник приближался. Народ стал тысячами стекаться отовсюду в обитель; многие приходили за несколько сот верст. Мартирий стал растерян и смущен, что заметно бросалось в глаза всем; на болезнь он не жаловался, а о причине видимой перемены не ответил даже и настоятелю.

В полдни 25 июня "Трешкот", судно особого устройства, крытое, с палубой и каютами, пристало к самой обители и из него вышла грузинская царевна со свитою. Архимандрит с братиею встретил ее торжественно и отвел ей для помещения особый корпус, называемый митрополичьим; в нем останавливались Высочайшие особы, митрополит и прочие высокопоставленные власти. Отдохнувши немного, царевна пожелала после малого повечерия и до всенощного бдения отслужить молебен, который соборне и торжественно отправлял сам о. архимандрит со всею братиею. В это время образному старцу Мартирию волей-неволей должно было стоять в мантии у иконы Богоматери и благословлять богомольцев всякого звания, желавших его благословения. После молебного пения царевна пошла приложиться к иконе, потом, смиренно повинуясь обычаю богомольцев, обратилась за принятием благословения и к Мартирию. Взглянув на него, она громко вскрикнула:

"Брат Петр? тебя ли я вижу!" -- и с этим словом и со слезами, как бы забывшись, крепко сжала его в своих объятиях. Долго в таком положении стояли брат и сестра. О[тец] архимандрит, братия и тысячи народа были свидетелями этого свидания брата и сестры. Только тут узнали, кто такой был образной монах Мартирий и почему он один и был в такой перемене перед ее приездом и один только не желал приезда царевны.

Впрочем, и после этого события Мартирий не изменил смиренную и подвижническую жизнь, а еще более смирял себя и убегал славы, прогремевшей о нем после этого события. Между тем прилив богомольцев к Богоматери все удваивался. Всякий богомолец старался только подать лепту свою на свечку и на масло иконе непременно в руки Мартирия и принять от него благословение, и за тысячу верст богомольцы сказывали, что подали на свечу и масло самому Мартирию и приняли от него благословение. Вот каков был Мартирий в первый приезд мой в город Тихвин!

* Иеромонах Амфилохий, в мире Андрей, был уроженец г. Ростова, сын священника прихода св. Иоанна милостивого, дед его был священник с. Поречья-Рыбного, рукоположенный св. Дмитрием митрополитом Московским[38]. Андрей был сначала причетником, а потом дьяконом в том же приходе. Он отличался кротким нравом, благоразумием и строгостию жизни, вместе с тем он был искусный иконописец и находился в числе художников, собранных по воле императрицы Екатерины II для возобновления стенного письма в Московском Успенском соборе и других кремлевских соборах. На долю кисти ростовского дьякона Андрея всецело досталась, кроме других работ в Успенском соборе, и паперть Благовещенского собора. По окончании московских работ он скоро лишился своей супруги; вслед за этим событием он пост} пил в 1777 году в иночество в обитель св. Иакова. Здесь с 1780 г. началось его служение должности гробового старца, при раке св. Димитрия. Подобно тени слава следовала за его смирением. Он сделался известным не только жителям Ростова и окрестных мест, но и богомольцам всех краев России, и многие знатные особы считали за счастие быть духовными детьми Амфилохия. Его удостоил посещением император Александр I и долго с ним беседовал.

Болезнь лишила под конец жизни о. Амфилохия употребления ног; и на службу к св. Димитрию его возили из келии в нарочно устроенных для этого креслах, сделанных духовной его дочерью, графиней Анной Алексеевной Орловой, дочерью героя Чесменского[39]. По этому поводу о. Амфилохий к одному из своих духовных детей, знатному вельможе, в назидательном письме своем между прочим писал следующее: "Я как пророк Илия катаюсь ныне на колеснице, только с тою разницею, что тот катался на небе, а я с грехами моими катаюсь по земле".

Иеромонах Амфилохий и отец архимандрит Иннокентий[40] были родные братья и впоследствии оба служили в обители св. Иакова и Димитрия: один настоятелем обители, а другой -- Тобовым старцем, и в этих званиях кончили жизнь. Иеромонаха Амфилохия и по сей час все Читают за святого. Действительно это был Боговдохновенный старец. Архимандрит Иннокентий был тоже весьма почтенная личность. Воспоминания об нем живы и посейчас в Ростове. ** Иеромонах Флавиан был родом петербургский купец, ближайший родственник знаменитому петербургскому купцу и лесному торговцу Федулу Громову. У Флавиана меньший брат Даниил был послушником у Мартирия "образного старца" и в этом звании уехал с Мартирием в Филиппо-Ирабскую пустынь, где оба они и кончили жизнь.

Глава IV

Николо-Беседный монастырь.- Два деревянных креста. -- Учитель Никита Кондратьевич, товарищ Егор. -- Дымский Антониев монастырь. -- Обычай купаться в монастырском пруде. -- В гостях у о. архимандрита. -- Забавы добродушных иноков. -- Второй приезд грузинской царевны. -- Закладка придела. -- Чудный камень, надпись. -- Рассказы о. Флавиана и Нила, пивоварение в Угодичах. -- Рождественские праздники и свадьбы. -- Век нынешний и век минувший. -- Свищ и жабиха. -- Старые барские слуги. -- Диспут о построении г. Тулы.

Мая 9-го, в день святителя Николая, отец мой поехал в Николо-Беседный монастырь, к строителю этой обители, иеромонаху Анастасию, взяв с собой и меня. Монастырь этот стоит на восток от города Тихвина, в расстоянии четырех верст, на большой столбовой дороге из города Тихвина в город Устюг. Когда мы приехали, то у строителя было немало гостей, в том числе и архимандрит Самуил; было также несколько человек и из купечества. Монастырь состоял в зависимости от Тихвинского большого монастыря. За трапезой между гостями зашла речь о начале этой обители, устроенной по поводу явления на этом месте Божией Матери со святителем Николаем. Здесь Божия Матерь беседовала на колоде или упавшей сосне, а перед ней стоял святитель Николай. Это видел тогда один благочестивый причетник из недальнего, тут бывшего погоста. Этому же причетнику Божия Матерь в видении повелела потом сходить в город и сказать попам, чтобы они над построенною деревянного церковию на месте явления ее на болоте "Таборы" не ставили бы железных крестов, но ставили бы деревянные, в противном случае она сим будет прогневлена.

Попы причетнику не поверили и уже готовый железный крест велели мастеру поставить над главой. Едва принялся мастер ставить крест, как сильная буря мастера и с крестом унесла за три версты.

Тут вмешались в разговор несколько купцов; один из них, Иван Тимофеевич Бередников, высказал, что на его полянке, где он сеет хлеб для своего продовольствия, находящейся в трех верстах от города, стоит большой деревянный крест под шатровою крышею на четырех столбах. На этом месте и был поставлен мастером невредимо, унесенным бурею вместе с железным крестом. Купец Максим Иванович Калашников сказывал о таком же кресте и на его полянке, только по какому случаю был поставлен этот крест -- я теперь рассказа не припомню, а, должно быть, чудо было замечательное, потому что тогда об этом говорили. Наконец Григорий Иванович Парихин и тот сказывал, что и на его полянке, близкой к городу, стоит тоже подобный крест. Поставлен он потому, что на этом месте было какое-то чудо с Грозным царем, когда он приехал на поклонение Божией Матери в Тихвине. Кажется, тут что-то сделал с ним юродивый или какой-то блаженный, но что именно сделал -- опять я запамятовал.

Духовное училище помещалось в одном из корпусов монастырских зданий, и при нем жили многие и ученики. Я учился на квартире, занимаемой учителем Пашеозерским в том же монастыре. Не знаю, случайно ли или по замечанию учителя о моих наклонностях, он учил меня более всего русской истории.

История меня заняла, и учитель стал давать мне читать книгу русской истории более пространную. Тут-то я встретил имена исторических деятелей, о которых я слыхал и в селе Угодичах от Григорья Ильина или Ивана Алексеевича Быкова. На дому учителя со мной учился сын какого-то причетника по имени Егор; он был с дивными способностями, но большой шалун. Учитель при уходе своем в класс на известное время часто привязывал его за ногу к столу медной цепью. Егор заданный урок всегда приготовлял задолго до прихода из класса учителя. Во время публичного экзамена, на котором присутствовал председателем архимандрит Самуил, Егор вышел первым учеником, и хотя летами был молод, но не в пример прочим отправлен был в Новгородскую семинарию, и более о нем я ничего не знаю; любовь же к истории с того времени стала быть господствующею моею страстию; я остался ей верен и до сего времени.

Но вот стал приближаться и праздник Тихвинской Богоматери. В начале июня Мартирий помимо моего родителя одел меня, как говорится, с ног до головы; он сделал мне белье, сапоги, брюки, жилет, сюртук, или, как тогда звали, -- сибирку, и высокий, четырехугольный малинового бархата картуз.

В Иванов день, перед Тихвинской, бывает праздник и ярмарка в Дымском Антониевом монастыре, находящемся на юго-восток от Тихвина на расстоянии 15 верст; тогда строителем в нем был иеромонах Мельхиседек; обитель эта находилась также в зависимости от Тихвинского большого монастыря. В монастыре этом, как я помню, была одна каменная соборная церковь, в которой под спудом почивают мощи препод[обного] Антония Дымского[38]; при гробнице его находится кругловерхая кованая железная шляпа с широкими полями; в этой шляпе, по преданию, святой копал будто бы находящееся там озеро, которое имеет крепкий песчаный грунт и чистую прозрачную воду. Озеро или пруд имеет пространство около квадратной версты и окружено лесом. По принятому обычаю и заповеди преподобного ни один богомолец, желающий посетить обитель, будь то мужчина или женщина, не искупавшись в озере, не входит в обитель. Это исполняют все с великой охотой, и каждый потом чувствует себя гораздо свежее. Бывали случаи, что многие больные, искупавшись в озере, выходили из него совсем здоровыми. Для богатых и знатных посетителей устроены прочные деревянные купальни, которые во время зимы отапливаются; простолюдины же купаются прямо с берега, и притом мужчины и женщины не в дальном друг от друга расстоянии. В этот приезд наш праздник и ярмарка были в полном разгаре; в озере купалось бесчисленное множество народа обоих полов, это и по моим летам показалось мне странным. Отец мой, выкупавшись со мною наряду с другими, то есть раздеваясь на берегу озера, повел меня в монастырь. Монастырь был окружен деревянной оградой с такими же башнями; теплая церковь и настоятельские кельи были тоже деревянные. Приложившись к гробнице преподобного, отец надел на меня шляпу святого и, поддерживая ее, заставлял меня в ней молиться; шляпа показалась мне весьма тяжелою. Обедню служил архимандрит Самуил. После обедни мы были за трапезой у строителя: там, кроме архимандрита и нескольких сослуживцев его, иеромонахов, посторонних, кроме нас, никого не было. После трапезы монахи ушли и остались только архимандрит Самуил, строитель Никандр и мой отец. После сытной трапезы и обильного возлияния вина старцы, будучи в полном цвете лет и оба толстые, смотрели из окна поочередно в большую зрительную трубу, и, как теперь помню, смотря в трубку, они много и весело над чем-то смеялись; озеро лежало на юг от обители на несколько сот сажен; к вечеру отец мой и архимандрит уехали в город.

В это время моему отцу пришел срок получать деньги со строителя Мельхиседека за саратовскую и уральскую рыбу, отпущенную для обители во время Тихвинской ярмарки. Таких обителей, в которые мой отец поставлял рыбу, было пять: Тихвинский большой монастырь, Мартириев Зеленецкий, Николаевский-Беседный, Антониев Дымский и Введенский девичий в городе Тихвине. Помню я, что для отпуска этой рыбы в обители отец мой имел особую книгу, у которой все листы состояли из гербовой бумаги; в этой книге монахи и расписывались в приеме рыбы, равно расписывался там и отец мой в получении денег. Из Уральска с рыбным товаром нам присылали также и свежей икры в нескольких различной величины бочоночках, которыми отец и дарил как настоятелей обителей, так и других лиц, в том числе и образного старца Мартирия. По словам моего отца, Мартирий, впрочем, не пользовался этим лакомством, а раздавал все тем из братий, которых он знал.

Накануне 26 июня приехала к Мартирию сестра его, грузинская царевна Нина Егоровна, с несколькими своими родными: она опять остановилась в тех же кельях; насколько я помню, царица Нина была средних лет, старше Мартирия, выше его ростом и мужественнее. Все приехавшие с ней весьма походили друг на друга: с смуглыми продолговатыми лицами, черными волосами и глазами и большими носами. Какого фасона была их одежда -- я не припомню, но не забыл, что она у всех была однообразна и ослепительной белизны; волосы женщин были покрыты длинными белыми покрывалами, на лбу же было что-то блестящее в виде небольшого кокошника или жемчужной "поднизи", какие тогда носили тихвинские щеголихи.

На третий день приезда царицы Мартирий водил к ней и меня; он что-то долго разговаривал обо мне на грузинском языке; после этого Мартирий из другого покоя принес ее маленький детский самоварчик, который она и подарила мне на память; этот подарок сохраняется у меня и в настоящее время в целости. В детстве я часто грел его, а теперь иногда греют его мои внучата. Воды в него уходит всего шесть чашек; этот самоварчик тульской Работы, мастера Прокофья Суровцева.

Двадцатого августа была закладка придела по правую сторону соборного алтаря во имя св. пророка Самуила. Весь юго-восточный церковный угод был основан на одном камне огромной величины, сероватого цвета и четырехугольной формы. Этот камень приплыл к монастырю на льдине в апреле 1820 года. Льдина была не толстая и немного более камня. Когда сняли со льдины камень, то под ним оказалась небольшая зеленая свежая травка. Камень этот прошел в самое большое половодье реки и сквозь быстрое, похожее на водопад, стремление воды в шлюзе. Никто не видал, как он остановился на реке у спуска для бранья воды, близ северо-восточной монастырской башни. Камень тут некоторое время вертелся на льдине; двенадцать лошадей, в том числе и лошадь моего отца, едва могли его снять со льдины и втащить на берег; как только его втащили, льдина тотчас же распалась на части и осталась одна трава, которую народ тотчас же разобрал на память об этом чуде. Долго хранилась эта трава у нас в доме. По надписи, высеченной на камне, вероятно, можно видеть его в обители и в настоящее время, надпись эта была следующая: "Камень, его же небрегоша зиждущии, сей бысть во главу угла" (Пс. 117, ст. 22).

В именины моего отца, 9 октября, посетил его сначала архимандрит Самуил, а потом пришла вся братия и городское соборное духовенство; в это время казначей иеромонах Флавиан и соборный священник о. Нил рассказали каждый по чудному происшествию. Иеромонах Флавиан рассказал о себе следующее: когда он находился еще новоначальным послушником в обители Валаамской, на Ладожском озере, то туда был прислан, под строгий настоятельский надзор по Высочайшему повелению Императора Павла, какой-то ученый магик, который будто бы сказал Императору, когда и как он умрет. Настоятель отвел узнику самый мрачный и во всей обители самый крепкий со сводами каземат, куда и свет дневной проникал лишь сквозь узкое и длинное верхнее окно с крепкою железною решеткою. В темнице не было ни стола, ни стула, ни койки, были лишь каменный пол да голые стены и доска. Для прислуги к нему был приставлен этот Флавиан, который и жил в маленькой прихожей, перед дверьми узника. Флавиан сказывал, что едва узник станет углем писать на стене, выводя круги и становя какие-то знаки, как у него тотчас же явится стол с письменным прибором, стул, кровать и всевозможное кушанье. Сколько раз у него все это ни обирали, все это наутро появлялось вновь. На бумаге он писал тоже одни круги и ставил какие-то знаки или буквы, которые даже академия наук не могла определить. В шутку он говорил Флавиану, что он-де узник произвольный и если захочет свободы, то лишь напишет на стене корабль, -- в нем уплывет, напишет коНЯ __ на нем уедет; наука эта, как говорил Флавиану узник, называется "Гог и Магог"[39], и что настанет время -- будут многие знать ее. В одно прекрасное утро узника в каземате не нашли, несмотря на то что двери каземата запер и запечатал сам настоятель; притом же по обыкновению во всю эту ночь в прихожей каземата и у окна была неусыпная и сменная стража. Хорошо было бы узнать, не осталось ли какого-либо воспоминания, или записи, на Валааме о таком узнике магике, которому со страхом и трепетом служил Флавиан, исполняя возложенное на него послушание, тем более что, по рассказу Флавиана, узник оставил на стене надпись, нацарапанную чем-то острым и довольно глубоко: "Не умру, но жив буду и повем дела Господни"[40].

Другой рассказ был соборного священника о. Нила. Священник этот был лет около сорока, молодолиц, красив, плотный, высокого роста и страшный силач. Раз, в день тезоименитства игуменьи Таисии -- настоятельницы Тихвинского Введенского монастыря, приглашен он был на служение; в это время в монастыре уже много годов жила монахиня (имя ее я забыл), которую все почитали за святую; жизнь она вела очень строгую, большую часть времени проводила в церкви и часто приобщалась св. Тайн; сказывала прошлое и самое тайное вопрошающим ее, притом таким лицам, которых она даже в первый раз видела. У кого было сомнение об отсутствующем родственнике или не было от него долго никакого известия, она, несмотря на то что этот отсутствующий был за тысячу верст, скажет весьма верно: здоров ли он или болен; мало того, она сказывала даже, что это лицо в данное время делает. При такой дивной обстановке святая мать была как у игумении Таисии, так и у всей обители и у всех знавших ее горожан в великом уважении.

Раз как-то по окончании обедни святая монахиня в испуге посылает штатных служителей не пускать в обитель идущую странницу, указав при этом самый вид и одежду этой грядущей странницы. Не успели еще посланные исполнить этого приказания, как странница вошла уже в монастырь; тут наша святая почти взбесилась; кричала и не велела пускать странницу в церковь. Вошедшая была монахиня средних лет, высокого роста и, по-видимому, самой постной жизни. Увидев ее, наша святая стала бегать по церкви и кричать таким голосом, какого у ней никогда не бывало, да и быть не могло; стала при этом поносить странницу непристойными словами, которые слышать и не в обители было бы весьма зазорно.

Все бывшие в церкви пришли в великий страх; пришедшая же странница приказывает схватить святую монахиню, как неприлично ругающуюся в храме. Сторожа и штатные служители, подкрепляемые некоторыми богомольцами, стали уже брать, но сила нашей святой была неестественная; однако, с помощию о. Нила, им удалось святую повалить на пол и так держать ее. Впрочем, держать святую было очень трудно, она всех держащих с силой поднимала кверху и билась жестоко; но вот пришедшая странная сделала над нею в воздухе крестные знамения и велела о. Нилу расстегнуть опоясывающий ее ремень и положить на громко и безобразно кричащую и барахтающуюся монахиню. 0[тец] Нил дрожащими руками едва расстегнул у пришедшей ремень и положил его, как было приказано, как после этого наша святая не пошевелилась и вдруг перестала кричать; только, выпуча глаза, она страшно глядела и вдруг громко и пронзительно свистнула и выпустила изо рта густой клуб дыма, странная же взяла клуб этот рукою и крестом проводила в двери вон из церкви, испуганным же зрителям и зрительницам сказала, что теперь все кончено. Святая наша лежала на полу, как мертвая; странная велела отнести ее в келью, потом поздравила игумению Таисию со днем ее ангела, а рассказчика о. Нила поздравила с новорожденной дочерью, которую велела назвать своим именем "Ксенией". После этого, бывши у игуменьи за трапезой, сказала, что она пришла издалека только за тем, чтобы выгнать из сестры пытливого духа, который уже больше не возвратится: простясь потом со всеми, ушла неизвестно куда. У о. Нила точно в то самое время, когда странная поздравила его, родилась дочь; монашенка же, исцеленная пришедшей, во время этого рассказа о. Нила была еще жива.

Настало время ехать моему отцу в Ростов; он собрался вместе со мной, и мы поехали в повозке, запряженной парой; кучером был тихвинский мещанин Савва Аникиев Субботин. В день отъезда отец и я ходили прощаться с архимандритом Самуилом и с Мартирием. Мартирий при расставанье дал отцу что-то мягкое и довольно немалое объемом, завернутое в бумагу, мне же подарил детскую чернильницу и песочницу на круглом деревянном поддонке, обложенном по бокам бронзой. Я и в настоящее время всегда пишу из этой чернильницы. Отец мой, придя на огород, развернул подарок Мартириев и нашел тонкую полотняную, новую и длинную монашескую рубаху, шелковый пояс с молитвой, нитяные чулки и мущинские большие башмаки; этот подарок он привез в село Угодичи, как и я свою чернильницу и самовар.

Под конец года начались приготовления к праздникам; шили различные обновы для молодцов и девиц. По заведенному обычаю предков, готовились к пивоварению, которое было довольно оригинально. Собравшись, миряне избирали доверенное лицо, которое должно было вести порядок варки пива; переписывали желающих пивоваров, кому сколько желательно, по их наречию от получетверика до кади (т.е. двух четвериков), потом миром же наваливали дров, поряжали мастера на несколько варь и почем с вари. Мастеров являлось тогда много; привезли потом инструменты, посуду: большие и малые чаны и котлы, потом доверенное лицо собирало муку или рожь на то количество пива, какое пожелал варить каждый домохозяин, а также и деньги на покупку солода и хмелю. Пивоварение продолжается несколько дней, беспрерывно день и ночь. Народа всякого возраста около пивного стана толпилось точно на ярмарке, в особенности же когда начинались "сливки пива" в хозяйские посуды; тут кидали жребий очереди; это большею частию производилось ночью, и все участвующие к этому времени оповещались. Охотники пьют пиво вдоволь из пивоварова общего корца и смакуют его достоинство; как только первая варя закончится, так начинается по очереди другая и других домохозяев и т.д., сколько различных домохозяев, столько и варь; пиво это заготовляется на всеобщий праздник села Угодич -- Крещенье. Я помню такие годы в своем детстве, что пивные станы бывали в трех местах: главный у чистого пруда, второй в Никольском конце близ дома Вьюшина или Панина, третий в овинном конце к деревне Уткиной. С умножением самоваров и чаепития пивоварение стало год от года производиться менее, и наконец в 1831 году было последнее пивоварение, после которого более никогда уже и не повторялось.

На праздник Рождества был обычай свозить взрослых девиц в селе Угодичи гостить из разных селений; конечно, каждая привозилась к своим родным или знакомым. В Рождество и во второй день хоровод, или круг девиц, собирался весьма велик. Тогда не стеснялися, что не у всех были особенно нарядные костюмы: у кого какой был, в том и шла гулять девица. Богатые и бедные гуляли вместе без зависти и были вполне довольны каждая своим нарядом; тогда было не то, что ныне; за неимением хорошей одежды не сидит дома, как ныне; теперь какая одежда на богатой, такую стараются иметь средние и даже бедные, не думая, что это сопряжено с разорением отца и что, исполняя прихоти дочери, он делается бессильным домохозяином-землевладельцем. Увы, всемогущая мода и роскошь на это не смотрит. Подумаешь, так за мужиков страшно!

В обыкновенные зимние праздничные дни молодые люди и девицы гуляли по улицам, ходя попарно: одна пара за другой; каждая пара имела за собой саночки, с которыми обыкновенно ездят с бельем на озеро. Молодцы в это время ходили группой подле этой длинной "гусеницы" девиц и их санок, высматривая невест, пели песни или играли чигами; дети в это время играли в "лопак", который устраивался на гладком льду, или катались на Мухиной и Фомичевой горах; теперь уже этого нет. Перешло все в одно предание старины. После праздника Рождества начинались свадьбы; обыкновенно дело начиналось с сиденья или смотрин невесты. Свадьбы были не так шумны и разорительны, как ныне; они были немногочисленны; сговор, девичник, княжий стол[41] -- и только. У богатых еще после княжьего брачного стола наутро бывал красный стол, потом у невесты почестье, и тем все заканчивалось; не было ни танцев, ни сборов молодцов и девиц на танцевальные вечерины и другие подобные многочисленные нынешние затеи.

Ведь это все ненужная трата для дармоедов и притом вовсе чужих. Когда просвещение откроет нам глаз Бог весть! Теперь пока молодой народ гибнет в своей необразованности и нравственности, а родители жалуются на непочтение детей, но кто виноват? Сами.

В это время в дом наш были вхожи две женщины: одна из деревни Борисовской, которую все заочно звали "свищ", а другую, из села Сулости, звали "жабихой". Женщина дер. Борисовской была девка лет пятидесяти или больше, ростом высокая, мужественная и еще красивая, хотя старуха по летам. Из разговора домашних по малолетству тогда я не мог понять, что у нее половые части были особого устройства, отчего она оставалась девкой и прозывалась "Борисовский свищ". Вот только теперь, не очень давно, читая "Воскресный досуг"[42] (не помню, которого года), в описании биографий знаменитых красавиц Парижа я нашел в одной из этих красавиц точно такой же субъект, как наша борисовская баба. Сулотская же баба, то ж лет около 50, ходила с толстоувитою холстиной и платками шеей; о ней говорили, что она жила со старушкой матерью, которую совсем не почитала и вела развратную жизнь; раз в первый день Пасхи мать попросила у ней молока, но она не только не дала молока, но всячески ее обругала. Мать весьма оскорбилась на это и в гневе своем будто бы сказала: "Чтобы тебе жаба в горле села". Дочь, не давши матери молока, потом захотела его выпить сама, и когда пошла за ним и только что раскрыла крынку с молоком, как видит наверху молока большую и страшную жабу; жаба будто бы мгновенно вскочила на шею и впилась в оную так крепко, что никакими средствами отнять ее было невозможно. Так она и осталась с жабой на шее до конца своей жизни. Сулотская "жабиха", впрочем, ходила весьма редко в Угодичи и сама рассказывала о своем преступлении против матери; "Борисовский же свищ" ходила в Угодичи часто, и мы, дети, всегда дразнили ее "свищом". Она очень сердилась и кидала в нас палками и каменьями; конечно, поймать нас ей никогда не удавалось; впрочем, старшие строго запрещали нам ее дразнить, но разве можно унять вольных крестьянских детей!

В то время после помещика нашего Карра остались три замечательные особы; это были малоумный лакей Прокофий, или Пронька, камердинер Григорий Ильин и господский шут, крестьянин села Угодич, Иван Андреев Болмасов, или Бебнев; отец его, Андрей Борисов Бебень, жил у отца моего постоянно в работниках и имел чудную способность ловить для меня диких сизых голубей: насыплет, бывало, овса, голуби и налетят. Он поговорит с ними ласково и потом берет руками того, которого ему укажешь. Сын его Иван был шутом у помещика; говорил он складно, с большим юмором и неглупо; его помещик, как в сказке "Емеля-дурак", одел всего с ног до головы в красное: красный картуз, красный кафтан и красные сапоги. Он не был учен грамоте, но имел чудную память: сказанное или читанное ему он не забывал никогда, а помнил все от слова до слова; он был живая библиотека без книжной мудрости; не ведая ее, он удивлял своим знанием круга церковного чтения и пения; содержание псалмов Давидовых он знал крепко; спрашивайте, сколько вам угодно о тексте какого-либо стиха, он ответит все: в которой кафизме и в котором псалме это значится; часто даже делал замечания церковному причту в чтении и пении; мог ответить желающим знать, в какой день каких бывает святых, не по очереди, а так, о каком деле у него спрашивают; он ответит как по книге и о рождении луны и ущербе ее; Пасху спросите за сколько вам угодно лет вперед или назад, он скажет тоже верно. Императорский дом он знал отлично, даже каждой особы время рождения и тезоименитства; помер он в 1865 году в селе Угодичах. Вообще эти отставные лакеи были большие говоруны и спорщики.

Говоря о спорах, не могу умолчать о следующем событии, бывшем, кажется, в Тихвине в этом же году. Раз в присутствии моего отца был духовный диспут у именитых купцов тихвинских, Ивана Григорьича Климова и Петра Львовича Орлова, -- закоренелых староверов, с иеромонахом и казначеем Тихвинского монастыря Флавианом. Между прочим купцы завели речи о существовании города Тулы во времена пророка Давида и будто царь Давид в псалме 10, ст. 2 сказал: "Уготоваша стрелы в Туле"[43]. Все доводы иеромонаха Флавиана остались тщетны; напрасно он доказывал, что это говорится вовсе не о городе Туле; город этот при Давиде не существовал, и Флавиан сказал им, когда, как и кем этот город основан, но русских богословов это не удивило. В словах Давида они не допускали иного смысла и утверждали, что с того самого времени в Туле делают ныне хотя не стрелы, которыми прежде стреляли, а "пищали" которыми тоже стреляют. Диспут этот случился, кажется, в ярмарку, при покупке свежей уральской рыбы в кладовой моего отца, где она хранилась.

Глава V

Великий колдун Кузьма Грач. -- Знахарь XVIII в. -- Легенда о селе Сулости. -- Сулоцкий дьякон. -- Крещенский храмовой праздник в Угодичах. -- Воспоминание о В[еликом] к[нязе] Василии Ивановиче Темном. -- Болезнь и смерть моего отца. -- Зять, преемник моего отца по огороду. -- Пожар в Тихвине. -- Помощь погорельцам, сделанная Императором Александром 1. -- История с тихвинским городским головой. -- Посещение Тихвина Императором] Александром I. -- Царицыно озеро. -- Царица Колтовская. Ее могила. -- Место дома боярина Василия Колтовского. -- Сказочник гвардейский инвалид Яков Питерец. -- Книга Мартирия и его письма. -- Ларионова мельница.

Настал наконец и новый, 1823 год; родители мои поехали со мной в гости в село Сулость, куда отдана была моя сестра; это был Васильев день, и в Сулости был праздник. Отец зятя нашего Дмитрия -- Андрей Гаврилов Грачев -- был великий говорун. Он рассказал, как предок его Кузьма Грач в петровские времена слыл за великого колдуна и лечил воеводу от "лихой немочи". За это лечение он содрал с воеводы целую кису[44] петровских серебряных рублей и сверх того взял воеводскую лошадь с одноколкой, полной всякого добра, якобы в дар своим домашним. На эти воеводские рублевики дети Кузьмы Грача приобрели землю в "Измайловских светлицах" в правом берегу реки Таракановки, недалеко от ее впадения в реку Фонтанку. Потомки их и в настоящее время имеют там свою огородную землю и занимаются огородным промыслом, нося ту же фамилию Грачевых.

Сказывал он еще и о начале села Сулости. Первоначально в ней жил какой-то волшебник из князей с дочерью; отца звали Ласт, а дочь Сулой; потом жили различные князья, которые и выстроили здесь церковь; наконец половина села Сулости сделалась собственностью князей Голицыных, а другая половина была полковника Ярославова, а потом вся Сулость перешла к одному князю Сергию Михайловичу Голицыну. Рассказ этот был весьма плодовит и продолжался не в одно пиршество, а во многие; говорилось это больше во время чая, обеда и ужина. Вспомнишь про прежних стариков: сколько они знали рассказов, песен, повествований; почти в каждой деревне было свое предание о том, как произошло селение; теперь от этого скоро не останется и следа, все рассказчики перемирают, а с ними исчезнут предания; да и песни-то нынешние один срам слушать... В рассказываемое мною время на Сулости славился дьякон (имя я запамятовал); он считался по своему голосу первым по всему Ростовскому округу и притом твердо знал нотное итальянское пение. Роста он был высокого и очень красив собой; он был похож на Воржского (из села Воржи того же Ростовского округа); этот последний за свой голос был вызван в Петербург в Императорский зимний дворец и сделан протодьяконом, где и кончил жизнь свою с прозвищем "Ворожского дьякона".

Отец мой тут сулотского дьякона пригласил к себе на праздник Богоявления Господня. Дьякон действительно приехал и служил обедню, которая совершалась, несмотря на сильнейший мороз, в холодной церкви, по обычаю прежних лет, ибо в холодной церкви находится главный храмовой престол Богоявления Господня. После обедни был крестный ход из обеих приходских церквей для освящения воды, для чего вырубался во льду особого устройства крест, который, по преданию, приказал устроить в бытность свою в этот день в селе Угодичах Великий князь Василий Васильевич Темный. Предание говорит, что тогда после водоосвящения в тот день Великий князь имел кровопролитную битву с князем Василием Юрьевичем Шемякой косым, близ села Никольского, что на перевозе; Великий князь в этой битве победил Шемяку[45].

Как я сказал уже, что в день крестного хода был великий мороз, но он не воспрепятствовал стоящей в то время в селе Угодичах артиллерии стрелять из пушек, расставленных на берегу чистого пруда; пальба началась во время погружения священником в воду креста. В это время я был сильно напуган выстрелами из пушек. Много лет прошло, а я и по сей час не могу равнодушно слышать, как стреляют не только из ружья, но даже из самого малого пистолета; если приходится бывать при этом, то всегда отворачиваюсь и затыкаю уши.

Отец мой при этом освящении воды от сильного холода простудил голову и, сделавшись нездоров, скоро слег в постель и на 63 году 17 января в 8 часов утра помер; тут-то я вспомнил подарки Мартириевы, они пригодились моему отцу после смерти; во всю эту одежду и снарядили покойника. Погребен отец на родовом кладбище при церкви Николая Чудотворца с полуденной стороны церкви; положенная плита и сейчас показывает его могилу.

По смерти отца я остался единственный его наследник; мне было тогда 10 лет; составилась по малолетству домашняя опека из двух сватов отца, купца Василья Афанасьева Малышева и Андрея Гаврилова Грачева; привели в известность оставшийся капитал и положили в Петербурге в Опекунский совет до моего совершеннолетия; из этих денег положили для поминовения по 300 рублей серебром в Богоявленскую и Николаевскую церкви на вечные времена с тем, чтобы из процентов каждый причт получал каждогодно по 12 рублей, а 3 рубля серебром получал бы на потребу церковную староста. После этого опекуны повели речь о городе Тихвине. Кому и как там управлять огородами? Мать моя в этом деле была неопытна. У зятя Грачева был свой огород в Питере; зять ростовский, Гаврила Васильев Малышев, был уже с отцом моим по три года в Тихвине, и моя мать, по своему расположению к этому ростовскому зятю, отдала ему все огородное заведение; она выговорила впрочем, чтоб он занялся моим воспитанием. Когда нужно было ехать в Тихвин на ярмарку, то отправились: мать моя, зять Гаврила и я; дома же была оставлена старшая сестра моя Марья -- жена Гаврилы Малышева, с двумя работницами, так что опущения в хозяйстве не было нисколько.

В Тихвине все знавшие отца мать мою приняли вместо его и весьма сожалели о потере мужа. Зять наш стал править делом после отца полновластно, а выручаемые за товар деньги получал себе и посылал их по требованию своего отца в Ростов.

Жизнь свою я тогда проводил весело и беззаботно, и любимым моим товарищем был меньшой сын мещанина Ивана Колтовского по имени тоже Иван. Семейство это было бедное и многолюдное; старик Колтовский нередко сказывал мне, что в Введенском девичьем монастыре погребена царица Колтовская, супруга царя Иоанна Грозного[46], которая была сродни ему, как происшедшая от его предка Колтовского.

Тихвинские жители День Всех Святых[47] празднуют очень торжественно; из Тихвинского большого монастыря бывает крестный ход в церковь Всех Святых, стоящую на правом берегу реки Тихвинки против большого монастыря. По преданию, на этом месте сошла на землю с воздуха икона Тихвинской Богоматери. Эта церковь принадлежит монастырю.

Когда мы шли уже обратно с крестным ходом, случился в городе на Богородской улице сильный пожар, истребивший около 60 домов. Бедствие было ужасно.

Вскоре на вспоможение погорельцам от Императора Александра I на имя городского головы, Василья Ивановича Овинского, было прислано 60 тысяч серебряных рублей; курс рубля тогда состоял в обращении 3 рубля 80 копеек ассигнациями, но этот курс вскоре упал до 3 рублей 60 копеек. Деньги эти все были розданы по принадлежности погорельцам. В непродолжительном после этого времени с городским главой случилось следующее событие; тогда низшие чины городской полиции состояли из граждан; они отправляли эту повинность натурою. Частные и квартальные и прочие чины были тоже от купечества и мещанства. Из числа сих один квартальный чем-то провинился пред градским главой Овинским; голова посадил его в городническое правление под арест. Брат арестанта пошел просить градского главу простить брата и выпустить из-под ареста, тот отозвался, что это зависит теперь не от него, а от секретаря городнического правления Петра Захарыча, тогдашнего воротилы всего города; тот пошел к секретарю, который отозвался, что он тут ни при чем; голова-де посадил, голова пусть и выпустит. Ходатай пошел опять к голове, тот опять почему-то стал уклоняться, и вот у просителя произошел крупный разговор с головой, и в горячности проситель назвал голову Государевым вором. Это голове показалось невыносимо обидно; он велел укорителя взять в городническое правление, и там стали снимать с него допрос; обвиняемый от своих слов не отрекался и потребовал, чтобы показание свое в книге допросов дали ему написать самому; это ему дозволили.

Он в казенной шнуровой книге написал, что градский глава, получивши монаршую милость погорельцам, серебряный рубль считал за 3 рубля 60 копеек, а раздавал по 3 рубля 80 копеек и потому он желает знать, кому поступил остаток в 20 копеек серебром от каждого рубля? Все присутствующие в Думе, прочитав это, пришли в великое смущение, но "что писано пером, того не вырубишь топором". Началось дело. Из Новгорода была назначена следственная комиссия; доносчик остался прав, а градского голову, мужчину рослого, дюжего и красивого, в одно прекрасное утро нашли на постели мертвого с признаком приема сильного яда. Этим судебное дело и кончилось.

В августе, не помню, которого числа, приехал в Тихвин Император Александр Павлович, подъехал он в коляске вместе с гр. Аракчеевым прямо к Тихвинскому монастырю[48]. Это было в полдни. Народа в монастыре толпилось множество, в числе мальчишек-зевак был и я. Государь подъехал ко вторым святым воротам с западной стороны, над которыми царем Феодором Иоанновичем[49] построена небольшая церковь св. Феодора Стратилата. Подле этой церкви, к югу, устроен двухэтажный корпус с настоятельскими кельями, с северной стороны, подле церкви тоже двухэтажные кельи, занимаемые монастырскими казначеем и экономом; корпуса эти строены еще Иваном Грозным.

Государя бывший архимандрит Герасим встретил приветственною речью. Герасим в это время случайно приехал из Москвы; он жил уже на покое в Симоновом монастыре. После речи Герасим пошел с Императором в соборную церковь. Там настоятель обители архимандрит Самуил сказал тоже приветственную речь. После молебствия Император, приложась к иконе Богоматери, долго разговаривал, как будто со старым знакомым со старцем Мартирием, потом посетил его келью, оттоле архимандрит с Мартирием водили Императора в трапезную церковь -- казать шебуевскую картину перенесения Божией Матери; на этой картине изображен несущим на руках икону Император Павел Петрович. Император долго смотрел на эту картину и благодарил архимандрита Герасима за мысль осуществить это событие на холсте; потом Император молился находящейся там иконе Божией Матери, принесенной из Старой Руссы. Икона эта более трех аршин ширины и около 5 аршин вышины; затем Император посетил настоятельские кельи, где была приготовлена закуска. Государь был весьма весел и много разговаривал с обоими архимандритами и старцем Мартирием, находящимся тут же возле Государя. -- Из обители Государь поехал в отведенный ему дом купца Ивана Максимовича Калашникова. Из Тихвина Государь поехал по Ярославскому тракту.

Моя мать познакомилась с игуменией женского Тихвинского монастыря Таисией и нередко ходила к ней со мной. В одно время ходил я с матерью в находящийся в недальнем расстоянии от этого монастыря лес и на небольшое окруженное со всех сторон этим лесом озеро, называемое "Царицыно озеро", здесь [скрывалась] Царица Колтовская, супруга Грозного, во время нашествия на город Тихвин шведов, которые город и женскую обитель разорили, и только не могли они взять Тихвинского большого монастыря[50]. Во время осады этого монастыря в стане, находившемся на южной стороне луга, называемом Таборы, на них вдруг нашло такое ослепление и исступление, что враги не узнали себя и боролись сами с собой, так что лишь малая часть их вернулась на свою сторону. На месте, где жила царица, поставлена небольшая часовня, куда она впоследствии часто ходила для богомолья. При своей жизни Царица возобновила обитель обширнее и лучше прежнего Она потом со старицей Дарьей приходила поклониться в Ростов св. Леонтию и на гроб его приложила пелену, на которой вышита золотом и шелком Божия Матерь с св. Николаем, беседующая на упавшем на земле дереве с поповичем Юрьем. Старицу эту ростовский святитель Иоанн Власатый[51] сопровождал в город Владимир. Царица померла в схиме под именем Марии, в лето 7091 мая в 16 день и погребена в притворе или паперти Соборной церкви Тихвинского женского монастыря.

Это передала моей матери в рассказе игумения Таисия.

На месте дома, где жил боярин Василий Колтовский, отец царицы (незаконный сын кн. Василья Юрьевича Шемяки, рожденный от княгини Феодоры, дочери кн. Ивана Феодоровича Голенина Ростовского, супруги кн. Семена Юрьевича Вороны Ростовского)[52], находилась кладбищенская деревянная церковь св. Иова многострадального; это я слышал из разговора с отцом моим тихвинского купца Ивана Тимофеевича Бередникова. Многие небогатые женщины ходили работать к нам на огород; одна из таких -- солдатская дочь, у которой мать была полька, очень понравилась первостатейному тихвинскому купцу Якову Ивановичу Бередникову, который за красоту ее, невзирая на такое низкое положение, на ней женился и жил потом в великом согласии; имя этой солдатской дочери было Александра; я, бывало, часто на огороде с ней дрался.

Еще ходил к нам работать на огород старый гвардейский инвалид, по прозвищу Яков Питерец; он за какое-то преступление прислан был из гвардии в Тихвин под тамошний полицейский надзор. Он был мастер рассказывать сказки; я почти от него не отходил, особенно он хорошо рассказывал арабские сказки. После, когда я приобрел это сочинение в нескольких томах и стал их читать, то вспомнил давно уже умершего Якова Питерца. Он рассказывал тогда мне эти сказки точно по этой книге.

Тихвинский купец Иван Тимофеич Бередников, кроме двух сыновей, имел еще дочь. Она была старее меня годами тремя или четырьмя. Мне тогда было с небольшим 10 лет; у матери моей с купцом Бередниковым дело было условлено, чтобы когда мы вырастем, то чтобы соединить нас браком; я хотя не часто, но ходил с матерью моей к Бередникову в гости и видал названную мою невесту. Она была ростом высокая и красивая, но я тогда ничего не понимал и разницы между ей и полькой Александрой или Шушкой (которая впоследствии вышла за брата моей невесты) никакой не знал, играли, ссорились и дрались также одинаково. Увы! время все изменило; я через год остался в Ростове; купец Бередников в это время помер; сын его Яков женился на сказанной выше польке Александре, а сестра его, моя невеста, вышла за господина казначея; фамилию его я теперь позабыл. Казенное казначейство тогда находилось в нижнем этаже дома купца Бередникова. Таким образом, условие старших не состоялось; видно, правду говорит пословица: "Человек предполагает, а Бог располагает". Впоследствии времени мать моя спрашивала о своем условии у образного старца Мартирия, но тот на это ей ответил молчанием, не сказал ни да, ни нет. Мне, впрочем, и еще раз не удалось жениться; уже по совершеннолетии, когда поехал я получать деньги из Опекунского совета в Петербурге и по пути заехал в Тихвин к сестре и зятю. Они поселились уже там и сделались гражданами. Там они и нашли для меня невесту, одну дочь у отца одного из первых овощных торговцев по имени Степана Бусарова. Послали письмо в Ростов о согласии на этот брак моей матери. Я же между тем поехал в Питер, купил там черно-бурый мех, часы, стулья и кровать красного дерева; шубу и часы я и теперь ношу на себе, и мебель цела, только одной Бусаровой невесты нет; покуда я ездил, девица Бусарова пошла с какой-то пастушкой по обычаю гражданок помолиться Божией Матери в Тихвинский монастырь и вместо монастыря очутилась близ города с полуденной стороны в селе (имя села я забыл), там поп Тимофей, брат ростовского соборного протоиерея Андрея Тимофеевича Тихвинского, обвенчал ее с небогатым мещанским сыном без воли и тайно от отца, в то время подобные браки там были не редкость, а поп Тимофей, весьма жадный на деньги, венчал свободно такие браки, говоря: мне хоть с висельницы приди, обвенчаю, только дай деньги.

Впрочем, случай все-таки привел несколько исполниться желанию моей матери: она женила меня на купеческой дочери ростовского купца Федора Федоровича Бабурина, с которой я счастливо прожил двадцать восемь лет. Она умерла в 1860 году ноября 10 дня. Вступить в другой брак я отказался и не увлекался выгодностию партий, сравнивая это с лотереей, где не все билеты бывают с выигрышами, а чаще всего пустые.

Но возвращаюсь последовательно к рассказу.

В ноябре месяце моя мать с зятем Гаврилом ездили в Питер гостить к своей дочери Грачевой и была там около двух недель; я оставался в это время в Тихвине на огороде со старухой Прасковьей Ивановной и сказочником Яковом Питерцем; это время я считал лучшее из моей жизни; сказки Якова Питерца, и притом все разные, лишь тогда и прекращались, когда я лягу спать или засну. Его сказки я слушал неутомимо и охотно.

При отъезде нашем в Ростов, в начале декабря месяца, мы ходили прощаться с Мартирием. Он благословил мать мою иконою Тихвинской Богоматери, которой, умирая, благословила потом и меня. Мне тогда Мартирий подарил письмовник в двух частях, "кому какие писать письма". На первой части была им сделана надпись следующего содержания: "Петра Егорова Грузина". Жалко, что эта первая часть утратилась, вторая же сохранилась и до настоящего времени; еще не знаю, каким-то чудом сохранились у меня многочисленной переписки Мартирия с отцом моим два письма своеручные Мартирия 1813 года с подписью "образной иеромонах Мартирий Грузин". В это лето Мартирий обходился со мной так же, как и при отце; раздача Мартириевой муки происходила у меня по-прежнему; различные подарки и новая экипировка тоже, как и прежде, шла от Мартирия.

За неделю до Рождества мы приехали в Ростов на своих лошадях в двух повозках. По отчетам зятя Гаврила, отданным моим опекуном, оказалось, что лето было самое плодотворное для всех огородных овощей. Приезд Государя в Тихвин был в самый сбор всех плодов, и потому расход на плоды слишком велик, прилив же разного рабочего народа в город был огромный. Это произошло оттого, что приводились в благовидное состояние трактовые дороги на тех пунктах, где поедет Государь, и в самом городе устраивались проспекты и красились обывательские дома. Все это для торговли огородными овощами было очень прибыльно, так что у нас за всем расходом оказалось пользы более 6000 рублей ассигнациями. На всю эту сумму зять без всякого видимого документа, по одному будто бы словесному желанию моей матери, взял себе, как и все огородное заведение; давно ведь уже сказано: "Греча не хлеб, а зять не кормилец".

В первой половине XVIII столетия в селе Угодичах был крестьянин Лaрион Ларионов Подуруев; он близ села Угодич в урочище, называемом ныне Меленки, имел мукомольную мельницу. Велика ли, мала ли была эта мельница -- история молчит, только память об этой мельнице сохранилась в селе Угодичах и в настоящее время, если кто много говорит, тогда скажут об нем: "Ну, замолол, как Подуруева мельница!" Худо ли, хорошо ли она молола, история тоже об этом умолчала. Вот теперь и, я думаю, скажут обо мне: "Ну, замолол, как Подуруева мельница!" И немудрено: дядя мой Михаил Дмитриев был женат на дочери Лариона Подуруева, по имени Марфа. Она была мне восприемницей при св. крещении; но что кому до этого: я мелю свой помол, а не чужой. За хороший помол живые, может быть, скажут спасибо, Что помянул старину, которую они забыли, а потомки узнают о своих предках; крупно мелю, что делать, -- посердятся, а все-таки как смолол, так и скушают.

Глава VI

В Тихвине. -- Кончина архимандрита Самуила. -- Новый архимандрит Иларион. -- Его неосновательное подозрение на Мартирия. -- Отказ Мартирия от обязанности образного старца. -- Мартирий за монастырской оградой. -- Разъяснившийся донос на Мартирия. -- Дома, выстроенные Мартирием. -- С. Грузино. -- Аракчеевщина. -- Легенда о князе "Перей Туча". -- В Питере. -- Происшествие с зятем. -- Трагическая история громовского приказчика с купцом Парихиным.

По обычаю прошлых лет, в 1824 году зять Таврило собрался на пестрой неделе[53] опять в Тихвин с купленным в Ростове товаром: семенами и луком; поехал он вместе с рабочими и со мной, мать же моя осталась в Угодичах. Летом жизнь моя текла однообразно, как и в прошлые годы. Я опять более занимался игрой с товарищами, нежели делом. Весну торговал в лавке семенами, а рядом угольная семенная лавка была крестьянина села Угодич Ивана Алексеевича Истомина, тестя ростовскому купцу Петру Андреевичу Веснину; этот старик Иван Алексеевич, сидя в лавке, в свободное время учил меня арифметике и рассказывал о моих предках: об отце крестном, Андрее Иванове Никонове, отце моей матери и о брате его Иване Иванове Никонове, о том, как они под покровительством генерал-майора Василия Алексеевича Карра[54], брата помещика своего Филиппа Карр, открыли в городе Уральске торговлю панскими товарами во времена Емельки Пугачева.

Андрей Иванов после Пугача поселился в с. Угодичах, построил каменный двухэтажный дом, который и продал своему зятю Якову Артынову, моему отцу, а брат его Иван после Пугача поселился в Уральске со всем семейством, где и жил до самой смерти. В это время в Тихвинском большом монастыре произошла перемена: архимандрит Самуил по слабости здоровья был уволен на покой в том же Тихвинском монастыре, где он в непродолжительном времени и помер; вместо его вступил настоятелем архимандрит Иларион[55] из Валаамского монастыря, человек постный и скупой, щедрость Мартирия стала казаться ему что-то подозрительной, он начал с придирчивостью следить за поступлением доходов от иконы Богоматери, придираясь без всякого поводу к медным грошам. Каково должно было это казаться Мартирию? Правя 17 лет должность образного старца, он не только никем и ни в чем не бывши замечен, но, напротив того, всей братии было видно, что доход от иконы при нем с каждым годом умножался, ввиду же этих неосновательных подозрений архимандрита Илариона, во избежание нареканий, старец Мартирий от должности образного отказался сам. 17 лет назад он принял при иконе разного драгоценного имущества на 6000 рублей, а сдал драгоценностей в каменьях, золоте, серебре и жемчугах на 100 тысяч рублей. Всеобщий ропот братии смутил настоятеля и поставил его в неловкое положение; он было стал оставлять Мартирия опять по-прежнему в той же должности, но Мартирий остался непреклонен и не сдался ни на какие просьбы.

По условию с огородником монастырь отбирал для обители в число аренды известное количество гряд капусты. Казначей со старыми иеромонахами, числом человек 6, бывало, идут отбирать по договору капусту самую хорошую; после этого оставшуюся капусту огородник и будет уже продавать гражданам. В это время казначей в числе братии привел с собою и Мартирия; это всех очень удивило, как небывалое событие; точно как будто кто встал из могилы. По городу пошла молва, что Мартирий отбирал у огородника капусту; кто этому верил, а кто нет, зная хорошо, что Мартирий не выходил никогда и за первую ограду монастырскую, состоящую из жилых корпусов вокруг соборного храма внутри монастырской ограды, а не то чтобы Мартирий вышел за первую ограду, да еще на огород: так рассуждала публика. Каково же было Мартирию, который, точно живой мертвец, 17 лет не выходил за первую ограду монастыря, а тут вышел и за другую ограду да еще на огород? По отобрании капусты потрудившейся братии была предложена роскошная закуска и изобилие пития.

Относительно подозрения архимандрита на Мартирия дело разъяснилось так: по словам иеромонаха и любимца Мартириева, эконома старца Антония, архимандриту было донесено иеромонахом, приехавшим с ним с Валаама, что Мартирий построил дом одной вдове не совсем хорошего поведения, и это показалось ему неприличным. На самом деле подобные постройки у Мартирия были не редкостью. О таких постройках знал прежде архимандрит Самуил и вся братия, но только архимандрит Иларион с своим доносчиком не знал то, что знал весь народ, и разговор об этом слыхал и я. Когда Мартирий выстроит кому дом, то не было примера, чтобы в нем повторился разврат; обитательницы этого дома изменяли навсегда свою жизнь и делались почти монахинями или честно выходили в супружество; рассказывали, что были примеры возобновляющих прежнее знакомство в доме, выстроенном Мартирием; подходя к нему, они видели или какое-нибудь страшное Видение, или при входе в дом с ними приключалась болезнь, которая долго заставляла помнить дом, выстроенный Мартирием. Событие это было с упомянутым выше мещанином Колтовским. У него, кроме моего любителя товарища Ивана, был еще старший сын Петр и две взрослые дочери: Александра и Марья; с одной из них тихвинский городничий имел тесную связь несмотря на то что у него была жена красавица, другая же дочь была тоже развратная девка. Ходя работать к нам на огород, она иногда служила моей матери, стирала и мыла белье. В прошлом 1823 году брат Петр выгнал их из дома. Они обратились к Мартирию, и он поставил им дом, и в нем молодые еще девки стали жить как в монастыре; безукоризненная жизнь их известна стала всем. Знали это и мы, так как они жили в этом доме недалеко от нашего огорода. Вот что значили Мартириевы дома. Они исправляли нравственность на всю остальную жизнь.

Мартирий оставил Тихвинский монастырь уже без нас, по нашем отъезде в Ростов. Он был переведен настоятелем в Филиппо-Ирапскую пустынь[56], в Череповский уезд. Но об этом я расскажу в свое время.

В конце ноября зять Гаврило поехал со мной в Питер на своей лошади; путь наш был на село Грузино, имение известного любимца Императора Александра Павловича, графа Алексея Андреевича Аракчеева; на пути туда мы проезжали большим рябиновым лесом, где на деревьях было видно такое множество ягод рябины, что и сказать нельзя. Этот дикорастущий рябиновый лес удален был от населенных мест; проезжие рубили деревья с корня и пользовались вдоволь ягодами рябины, которая зимой и прямо с дерева имела особо приятный вкус; мы тоже, смотря на других, срубили дерево и набрали столько ягод, что лакомились досыта всю остальную дорогу и еще половину плодов привезли в подарок в Питер. Это имение графа Аракчеева заинтересовало меня своею оригинальною своеобразностию; некоторые достопримечательные предметы удержались в моей памяти и до настоящего времени. Селения и деревни этого имения построены были весьма своеобразно, имея фасад домов на манер иностранной, но никак не русской архитектуры.

Дома были изящны и поместительны; по их виду вы думаете, что в каждом таком доме живет зажиточный крестьянин, а на деле совсем того не было, и теперь еще с ужасом и отвращением рассказывают про "аракчеевшину" потомки этих аракчеевских крестьян. Все дома построены были с большими, не крестьянскими окнами, с большими связями по лицу; сзади этих великолепных хором у крестьянина не было ни кола ни двора; особые люди ходили каждый день утром свидетельствовать домашний обряд хозяйки; чистота должна быть благородная: чашке, ложке и даже ухвату назначены были свои места; горе и истязание хозяйке, если дозор найдет что-либо против установленного правила. Каждое селение стояло в одну продольную линию, тянувшуюся иногда более версты; по обеим сторонам села или деревни были каменные, вроде городских, заставы со шлагбаумом и висящими на чугунных красивых приделках фонарями, и все это изящной и прочной работы. Столбовая дорога (шоссе) была обрыта канавами и поднята высоко. Версты гранитные, вроде пирамид, какие я видел в Петербурге по Царскосельскому проспекту времен Екатерины II. В каждом селении средину занимает полукруглая обширная церковь итальянской архитектуры, одинакового плана и фасада с высокой четырехугольной колокольней и высоким шпилем белого железа; полукруг площади ограничивают три каменные двухэтажные корпуса, покрытые железом. В одном из них помещается духовенство, во втором -- вотчинное того села правление, тут же помещаются и судьи, если они другого селения или деревни; третий корпус -- сельская больница, аптека и жительство фельдшеров. Проселочные дороги от деревни в деревню однообразные, столбовые только наполовину уже. Имение графа имело более 2000 душ мужеского пола, как передавал это хозяин постоялого двора села Грузина.

В одном из селений этого имения подле имения, подле церковной ограды, росло и зеленело огромное можжевеловое дерево, пересаженное графом на это место издалека, с расстояния нескольких верст; штамба[57] ровная и гладкая до его сучьев была около четырех аршин; толщина этой штамбы, как я сам мерил, без малого моих два обхвата (мне тогда было 11 лет); вершина его с самый большой стог сена, была густая и зеленая. Ограда церкви для этого дерева была сделана полукруглая. В самом Грузине водил меня престарелый хозяин постоялого двора, показывая мне достопримечательности. Впрочем, теперь я все уже забыл, даже не помню, какой был дворец гр. Аракчеева, как называл его мой вожатый, а помню только круглый бельведер этого дворца и флаг, высоко развевавшийся над бельведером, вероятно, хозяин был дома. Еще помню обширный парк и везде между флигелями дворца чугунные решетки, тесаный гранит и панели из плиты, посыпанные, как в Петербурге, песком; еще помню высокий в виде горы холм, на котором на чугунных столбах стоял круглый балдахин с железною невысокою по железным стропилам крышею. Под этим круглым балдахином, на гранитном пьедестале, стоял колоссальный бронзовый крест в виде римского X или русского X, на котором был распят св. ап[остол] Андрей Первозванный. Фигура его была колоссальная, много больше роста человека: это, как мне сказали, был дар Императора Александра I графу Аракчееву.

По словам моего путеводителя, на этом холме стоял терем новгородского князя Перея-Тучи[58], у которого сын был опасно болен; кто-то сказал отцу, что он излечится только кровью и водой; вследствие этого находящиеся тут жрецы убивали всех странных, плывущих рекой Волховом, и кровью их мазали больного, кровь потом смывали водою реки Волхова; в числе странных взят был и св. апостол Андрей Первозванный, едущий по реке Волхову в Ладожское озеро. Когда привели апостола к Перею, то болящий сказал отцу, что этот странний исцелит его от болезни. Так и сбылось. Апостол одним словом исцелил болящего, крестил в христианскую веру и приобщил телом и кровию Искупителя весь дом князя Перея-Тучи. Так исполнилось предсказание, что от воды и крови исцелен будет сын Перея-Тучи. После уже в 1840 году я, списывая рукопись стольника Андрея Богдановича Мусина-Пушкина[59], встретил в ней следующее: "Князь Перей-Туча получил себе имя Иоанна, которого апостол рукоположил во иерея новокрещенным им христианом, а брата княжего Мунга Германа апостол на корабль взял с собою и оставил его проповедовать веру Христову язычникам на острове Валаам на том же море Неве находящемся. Жрецы, изгнанные Переем-Тучей с бесчестием из дому, воздвигли против его в Новеграде великую крамолу, от которыя он ушел в Ростовскую область к другу своему князю Землесилу со всем домом своим и со всеми христианами паствы своей и поселился с ними на берегах реки Могилки". Спустя после этого несколько лет, случай привел меня списывать у ростовского гражданина Петра Васильевича Хлебникова список князей Ростовских, где они жили в своих уездах. Рукопись эта была в четвертку начала XVII века; там опять встретилось следующее: "На берегу речки Могилки на том месте, где стоит ныне деревня Перово, по преданию старины стоял терем князя, Землесила, в котором поселился новгородский князь Перей-Туча, которому на р. Волхове в его тереме св. ап[остол] Андрей Первозванный воскресил умершего сына и крестил князя Перей-Тучу со всем домом его; брата князя Перея Мунгу оставил проповедовать слово истины на море Неве, на острове Валааме. В этом же селении Перово в XV--XVI веках князь Борис Федорович Щепин построил терем, в котором старший сын его, кн. Федор Борисович, выдавал дочь свою Лукерью за кн. Ивана Ивановича Приимкова".

Но возвращаюсь опять к Грузину. Помню еще великолепно сделанную из гранита пещеру, или грот, в котором стоял ветхий рыболовный челн, во многих местах замазанный глиной; в нем лежали ветхие же два весла; на этом челне император Александр Павлович один переехал через реку Волхов к графу Аракчееву, на правый берег с левого, где оставил свиту свою, сам греб этими двумя веслами и переехал реку благополучно. Спуск к реке Волхову на правом ее берегу, близ дворца графского, сделан весьма отлого и очень удобен; спуск [защищен] этот каменными высокими стенами и вместо перил покрыт чугунными плитами. Более про село Грузино я ничего не помню[60].

Приехавши в Питер, зять мой остановился на постоялом дворе у Мосягина под Невским близ Лавры, а я у сестры Грачевой, на собственном их огороде, подле Измайловского парада. Гостить мне было весело; три раза водили меня в большой театр, близ Николы Морского, в эти три раза играли пьесы: "Сын любви", "Гамлета" и комедию "Ябеда"[61]. Зять мой купил для Ростова в лавке Буренина сахару; Буренины в то время ездили на ярмарку в Ростов, где торговали сахаром, деревянным маслом и кубовой краской. Лавка их была в Питере у "пяти углов" близ Владимирской. Года через четыре нужда была мне быть у этих пяти углов; не зная хорошо местоположения улиц, я вместо пяти углов нанял подешевле деревенского неопытного извозчика везти себя на "шесть оглобель". Долго ездили мы с ним по Питеру и не могли найти места "шести оглобель", которого в Питере совсем и нет. Смотрел я еще, как под Исаакиевский собор устраивали деревянный бут, били сплошные сваи и на них настилали из толстых тесаных бревен плоты, а потом клали гранитный камень и плиту для фундамента[62]. Площадь Исаакиевского собора и близлежащие места завалены были мрамором, разобранным из бывшего построенного уже прежде собора.

Замечательное событие случилось в это время с зятем нашим Гаврилом в бытность его в Питере. В одно время он был в гостях у товарища своего по Ростову, Федора Максимовича Плешанова[63], который правил делами по Петербургу от фирмы Плешанова; квартира его была под Невским, близ Александровского деревянного рынка; зять просидел у него долго и поздно вечером пошел от него на постоялый двор. Дорогой на легковом извозчике[64] наехали на него два жандарма, набросили ему на голову толстое покрывало, посадили в сани и велели ему молчать, если хочет жив быть, и таким образом привезли его на небольшой двор, среди кругом обстроенного высокого Дома; там провели его по черной лестнице в довольно хорошую комнату, где сидели за столом с роскошной закуской генерал с густыми эполетами, с орденами и звездой; рядом с генералом сидела великолепно одетая дама и, весело смеясь, вела разговор, в углу на полу лежал без движения лицом вниз и стонал, вероятно, только что жестоко наказанный человек. Полотняная его сорочка была вся в крови и на спине вся в лоскутках; тела у лежащего было совсем не видно, оно было все избито и виднелась одна запекшаяся кровь.

Генерал приказывает моему зятю отвезти избитого на его квартиру, говоря что кучер знает ее, и затем велит молчать о виденном, говоря, "что и тебе то же будет".

Дама же с генералом в это время все шутила и смеялась над избитым говоря, что другой раз к ней не придет. Жандармы набросили на избитого какой-то старый ватный халат и, вынеся из дома, посадили в сани, велев зятю его поддерживать; кучер полетел стрелой по разным улицам и переулкам и наконец остановился перед одним тоже большим домом, сказав, что здесь квартира избитого седока. Дворник сразу узнал своего постояльца и со слезами понес с зятем в занимаемую им довольно просторную и чистую квартиру. Какой-то человек, вроде приказчика, очевидно ожидавший своего хозяина, увидел его в таком положении и с ужасом закричал, да и зять мой пришел в великое удивление и жалость, когда по снятии халата, он узнал в измученном своего знакомого, тихвинского купеческого сына Парихина, имевшего в Тихвине свои скотные бойни и торговлю свежей и соленой говядиной, которую он поставлял в Петербург; Парихин был человек зажиточный; я уже выше упоминал о нем при посещении Никольского монастыря.

Событие это, как разъяснилось, было следующее: молодой Парихин (кажется, Алексей Григорьев) был один сын у отца, молодец рослый и красивый; его я часто видал, ходя с поручением от зятя Гаврила в дом отца его, купца Парихина. Он свел близкую связь с содержанкой одного из приказчиков купца Громова; барыня эта вела дела свои искусно; соперники ничего друг о друге не знали; в одно время Парихин чем-то остался недоволен своей любовницей и, прибив ее, ушел; вскоре пришел содержатель ее, громовский приказчик, и застал ее в слезах; она рассказала, что приходил к ней молодой купчик, хотел ее обольстить, а за непокорность ее прибил, при этом указала и квартиру Парихина. Дня через два после этого вдруг на квартиру Парихина, ночью, приезжает генерал в орденах и со звездой, в сопровождении двух жандармов и требует его к генералу Милорадовичу[65], начальнику столицы. Парихин перепугался, увел генерала в свою контору и, дав ему значительную сумму, просил сказать, зачем он потребовался. Тот успокоил его тем, что, вероятно, у генерала встретилось в его фамилии какое-нибудь недоразумение и что дело все пустяки. Парихин оделся прилично, надел енотовую хорошую шубу и, взяв с собой на случай еще немало денег, поехал с генералом вместе; жандармы же отправились на другой лошади сзади. Парихина привезли в неизвестный ему дом; любовница, которую бил Парихин, вышла встретить его со свечкой, а генерал спросил: этот ли твой обольститель, оскорбивший тебя так жестоко? Та сказала, что он самый. Тогда по знаку генерала два здоровых жандарма бросились на Парихина, повалили на под, раздели до рубашки и избили ленком[66] до полусмерти. Шуба и взятые Парихиным деньги остались у генерала, который оказался мнимым. Полиция с зятем нашим ходила на квартиру, где жила эта женщина; квартира оказалась, но только не та, где происходило сказанное событие. Женщину эту зять наш хотя и признал за ту самую, которая компанировала с генералом, но она отозвалась неведением и призвала в свидетели жильцов-соседей, которые показали, что в сказанный вечер она была у одной из жилиц на именинах и никуда не выходила.

Больного Парихина привезли к отцу в Тихвин, где он, быв недолго болен, помер. После были слухи, что генерал, взявший Парихина, и был приказчик Громова, а жандармы его товарищи, тоже громовские приказчики. Полиция, получая от самого Громова большие приношения и "праздничные", хотя и знала о сем событии, но дело замяла. Да такие ли не только тогда, а еще и в недавнее время, делались дела в полиции и все было за деньги шито да крыто.

Глава VII

Переселение мое в Ростов. -- Скрипка. -- Ряженые. -- Поп с рогами в Петербурге. -- Рассказы Андрея Гавриловича. -- Угодические крикуши. -- Вернейшие средства излечения этого недуга. -- Огородник Савков. -- Не осуждай и не осужден будеши. -- Воинский постой в нашем доме. -- Определение меня в лавку к ростовскому купцу Малышеву. -- Проказа фокусника Пинетти в Петербурге. -- Торговля и купцы в Ростове за полвека до сего времени. -- Купеческая стоянка и ораторы старожилы. -- Предсказание Давыдушки юродивого. -- Ростовский гордец в Питере. -- Рукописи и ростовские летописи. -- Судьбы этих рукописей.

По приезде из Питера в Тихвин зять мой скоро собрался ехать в Ростов на своих лошадях, куда мы и приехали благополучно, и я навсегда оставил и город Тихвин, и все тамошнее наследие моего родителя; конечно, по малолетству моему это было нечувствительно; я тогда жалел более всего о скрипке, которую подмочили в повозке, переезжая через Волгу около города Углича; это случилось по причине бывшей тогда оттепели и появления на льду воды.

Скрипка эта досталась мне следующим образом. Во время лета приезжал в Тихвинский монастырь молиться больной капельмейстер петербургских театров и остановился в монастырской гостинице, в монастырской ограде, напротив нашего огорода; он часто ходил на огород за покупкой овощей; познакомясь с моим зятем, он пожелал обучить меня играть на скрипке, и до отъезда нашего в Ростов он учил меня месяца два; способности мои удивляли его; на прощание он подарил мне свою скрипку и новую азбуку Моцарта -- книгу большую и в переплете. Скрипка от подмочки расклеилась, столяры наши, поправляя ее, совсем испортили, и я потом уже не играл. Несколько лет тому назад эту скрипку и с азбукой подарил я своему приходскому дьякону Василью Степанову Прозорову и не знаю теперь -- жива ли она у него или нет.

Рождественские праздники прошли так же, как и в прошлые годы, после которых нечувствительно приблизился и новый год. Были у нас ряженые, один парень нарядился чертом с рогами и весьма нас, детей, пугал. Говоря об этом ряженом черте с рогами, припоминаю я и следующий случай. Незадолго до нашего отъезда из Питера пришел я к своему зятю под Невской и увидел там перед воротами Невской лавры великое множество карет и других различных экипажей петербургской аристократии, а также и бесчисленное множество народа. Такое стечение повторялось уже не один день. Собравшийся народ требовал от митрополита показать попа с рогами. Увещания митрополита, что никакого попа с рогами у него нет, не удовлетворяли публику; она еще больше требовала показать ей попа с рогами. В числе зевак очутился и я с зятем Гаврилом; впрочем, как нас, так и всю публику недолго заставили ждать. Вскоре приехало несколько частей с пожарными трубами и стали разгонять, обливая из рукавов водой и кареты и пешеходов; тем вся эта процессия и кончилась. Впрочем, в народе долго и много было об этом различных толков и все не в пользу духовенства. За несколько дней перед этим кем-то была пущена в столице следующая утка: в одном селении Новгородской губернии крестьянин нашел клад и будто бы довольно немалый. Крестьянин почему-то стал просить местного попа окропить его святой водой. Поп отложил это до утра. В полночь под окно крестьянина приходит поп, переряженный чертом с рогами, и требует своего клада как бы обратно; испуганный крестьянин отдал найденный клад, с которым поп и ушел от окна. Придя домой, поп поскользнулся и упал головой на шкуру убитого им козла, и когда встал, то увидел, что козлиная шкура крепко приросла к его телу, а надетые раньше на голову козлиные рога не отставали. Затем будто бы поп в таком виде и приведен был ко владыке, чему были и самовидцы, которые видели, как везли попа с рогами в Невский монастырь. В истину этой басни верила вся столица и съезжалась смотреть попа с рогами. В числе других и мы с зятем, облитые водой, ушли на постоялый двор Мосягина, не видав попа с рогами.

Новый 1825 год, по обычаю сельскому, мать моя праздновала со мной в селе Сулости у свата Андрея Гаврилова Грачева, который, как я уже говорил, был красноречивый рассказчик разных событий. Вот два его рассказа, удержавшиеся с того времени в моей памяти: одного недоросля, крестьянского сына села Сулости, проезжие попросили указать дорогу к Ярославлю; он охотно согласился, сел рядом с кучером на беседку и поехал с ними проводить только до околицы, но, проехав дальше, так и пропал; только ярославская полиция через несколько дней нашла его сидящим на плоту реки Которосли в Ярославле. По его изнуренному и растерянному виду, растерзанных и избитых от ходьбы ног, его взяли в больницу, где он нескоро и образумился. Когда пришел в себя, то сказал, кто он и отколе, и как с проезжающим выехал только за околицу села показать дорогу, и как во время этой езды он услышал благовест колокола и перекрестился. В этот момент проезжающие и лошади исчезли, и он увидел себя на плоту. Колокольный звон гудел во многих местах, и он не знал, где находится, и чувствовал болезнь в подошвах, которые не давали ему встать на ноги.

Грачев рассказывал еще о крикушах[67], которые в селе Сулости были тогда в моде и их называли порчеными. Эти крикуши каждый праздник, во время херувимского пения, бесились своеобразно и обдуманно выкликали по именам тех, кто их испортил, или врали что-либо на своих домашних. Выкликали они в особенности в великую субботу Страстной недели, когда понесут плащаницу, или во время приобщения св. Тайн. Из числа таких-то крикуш и была крестьянка села Сулости, жена питерского огородника ДМИТРИЯ Дмитриевича Совкова, соседа по селу Сулости Андрею Грачеву. Раз она была с мужем за обедней в прежней деревянной церкви св. великомуч. Екатерины, близ Калинкина моста в Питере, где и открыла было неслыханное там свое искусство; но Питер не Сулость: там ее взяли как больную в находящуюся тут Калинкинскую больницу, где съехался целый консилиум докеров для дознания причины такой болезни. Доктора так заинтересовались Этой болезнью, что муж крикуши с немалым трудом и тратою денег выручил Из больницы свою супругу, которая от такого переполоха исцелилась навсегда от своей болезни.

У нас в Угодичах такие проделки крикуш прекратил тоже навсегда становой пристав Виктор Иванович Тараканов; раз как-то за обедней в день св. Пасхи было много причастников и причастниц, мастерицы кричать в числе нескольких начали целым хором показывать свое искусство; пристав строго приказал им молчать или идти под арест; что же случилось? Нечистый дух не захотел быть под арестом и замолчал; с тех пор, благодаря становому приставу, нынче нечистый дух к нашему женскому полу уже не касается.

Сказанный выше огородник Совков был человек богатый, был весьма горд и своенравен, мечтал быть великим человеком, имел на огороде большие артели рабочих людей, которых когда рядил, то всегда спрашивал: вино пьешь? табак куришь? и если кто был подвержен этим слабостям, то такого работника не рядил, а прогонял без всяких разговоров. В настоящее время он старик 80 лет и сам подвержен всем тем слабостям, которые порочил в других; теперь, пьянствуя и куря в кабаках, он живет в селе Сулости в самом бедственном положении и притом в чужом доме. Вот каково осуждать пороки ближнего!

С Нового года сельское правление у нас в доме отвело квартиру начальнику батареи, стоявшей в Угодичах. Квартирант-полковник весьма полюбил меня и подарил мне крест св. Анны с нумером, какой носили нижние чины за непорочную службу, и медаль 1812 года. Обе эти вещи хранятся у меня и в настоящее время. Во время Ростовской ярмарки купили мне барабан полковые барабанщики, научили меня бить тихий и скорый марши и зорю. Я часто перед своим домом вместе с ними бил вечернюю зорю; это весьма занимало нашего постояльца, особенно когда я украшал свою грудь двумя сказанными медалями. Постоялец наш был холостой и очень добрый человек; звали его Егор Савочкин, и стоял он потом у нас в доме много лет, по неимению в селе более приличных квартир.

После Ростовской ярмарки, в апреле, мать моя отдала меня в мальчики свату своему, ростовскому купцу Василью Ананьеву Малышеву, в овощную лавку, в которой торговал его второй сын Константин Васильев; жить мне, как родственнику, было там хорошо, и мать моя часто брала меня гостить в Угодичи, где я проживал иногда по неделе, наслаждаясь полнейшей свободой и беспрепятственно детскими играми с своими товарищами. Хозяин мой Малышев был поставщиком чего-то во дворце в то время, когда был там знаменитый магик, кажется, Пинетти[68], которого он хорошо знал лично. Об этом магике из рассказов хозяина я удержал в памяти только следующее: в одно собрание, в доме какого-то знатного вельможи, где Пинетти показывал свое искусство, будто бы несколько бывших знатных дам и фрейлин вдруг сделались как Евы до грехопадения. Магик всю их одежду моментально снял и развесил по стенам залы. Это весьма оскорбило вельмож, и ему велено было немедля выехать из столицы, причем полиции было приказано сообщить, куда он выедет, то есть чрез какую заставу. Что же? Губернатору были поданы рапорты из всех застав, что Пинетги выехал из них в один час, в одни минуты и, судя по описанию, в одинаковом экипаже.

Теперь я обращусь к Ростову, каким встретил его за 57 лет сему назад. Весь Гостиный двор, лицевая полуденная сторона и все внутренние темные ряды были, как и ныне, частных владельцев -- ростовских граждан; лицевая полуденная сторона средним проходом в темные ряды разделялась на две равные половины: с юго-восточного его угла производили торговлю следующие личности: 1) лавка Федора Семеновича Шестакова; 2) Николая Николаевича Дьячкова; 3) Василья Афанасьева Малышева. Между этими лавками был проход в темные ряды: 4) Ивана Семеновича Пономарева-Лобанова; 5) Федора Михайловича Земского; 6) Анны Нефедьевны Молявкиной; 7) Алексея Васильева Малышева; 8) Ивана Григорьева Щапова; 9) Осипа Ивановича Пономарева-Лобанова; 10) Александра Яковлева Горбунцова; 11) Михаила Семеновича Пономарева-Лобанова; 12) Евграфа Иванова Кайдалова; 13) Диомида Ивановича Глазкова; 14) Марфы Ивановой Шестопаловой или Юровой. Западную половину занимали мучные лавки; из них лучшие торговцы были два брата Рыбаковы, Петр и Иван Ивановичи Малыгины и разные другие мелочные торговцы*.

На противуположной стороне Гостиного двора перед Спасской церковью стояли два корпуса дощаных лавок, где торговали пряниками и разной бакалеей, и еще небольшой корпус таких же лавок лицом на восток; тут торговал один из первых тогда торговцев, Василий Иванов Хранилов; у восточных же ворот Кремля было несколько таких же дощаных лавок, где торговали сайками, несколько обжорных лавок, где продавали жареную баранину и Рыбу; против северо-восточной башни было несколько живорыбных полок без всяких навесов. У северо-восточной башни была съестная харчевня, также одноэтажная харчевня с продажею чая и водки была в северо-восточном углу соборной ограды; более никаких помещений не было на всей Спасской площади.

Торговцы железными товарами, Яков Федорович Рыкупин и Федор Ильич Бабурин, помещались против корпуса лавок, за Храниловым, в каменном здании, принадлежавшем различным частным владельцам. Под трактиром Алексея Дмитриева Соколова, под всеми жилыми домами обывательскими были торговые ярмарочные лавки с передовыми перед лавками галереями, какие под некоторыми домами кое-где видны и в настоящее время, а прочие давно уже превращены в лавки.

Торговцы панскими товарами торговали в темных рядах; проходы к ним были с южной и восточной сторон, так, как и ныне. Торговля этими товарами была только в базарные дни: вторник, четверток и субботу, и то только до половины дня, потом все запирались.

Весь торговый оборот был тогда против настоящего не более как десятая часть, а пожалуй, и того менее. Торговля в овощной лицевой линии была самая ничтожная в сравнении с настоящим временем, кроме двух лавок купцов Пономаревых, Ивана и Михаила Семеновых, торговавших, как и прочие, только в базарные дни, т.е. во вторник, четверг и субботу; в прочие же дни торговцы хотя и выходили на несколько часов в лавки, но покупателей никого не бывало, а потому они только вели между собой разговоры про старину и другие предметы.

Товарищей у меня было трое: два сына Федора Семеновича Шестакова, Федор и Николай, и сын Анны Нефедьевны Малявкиной Алексей. Игра в шашки была тогда в нашем ряду в большой моде, и играли все от старого до малого. Непобедимый игрок был Федор Михайлович Земской, и самый веселый говорун и юморист при этой игре был Николай Николаевич Дьячков (отец московского купца Алексея Николаевича Дьячкова, известного московского благотворителя по приюту для детей сосланных в Сибирь преступников). Он меня очень любил. Ростовское передовое купечество в описываемое мною время собиралось почти каждодневно в кружок на стоянку и всегда против лавки Малышева; вот имена этого сборища, или купецкой "биржи", собиравшейся под открытым небом. Личности этих купцов, теперь уже покойников, и в настоящее время я могу передать в точности: Василий Михайлович Хлебников, Алексей Иванович Хлебников-Горноусов, Андрей Абрамович Титов, Максим Михайлович Плешанов, Федор Борисович Мясников, Иван Борисович Мясников, Федор Алексеевич Кекин, Михаил Алексеевич Кекин, Иван Иванович Балашов, Алексей и Иван Гавриловичи Малышевы, Петр Петрович Чикин, Михайла Алексеевич Кайдалов, Федор Дмитриевич Пичугин, Иван Иванович Мокеев, Алексей Васильевич Щапов, Федор Семенович Шестаков, Алексей Алексеевич Говядинов, Андрей Андреевич Мальгин, Леонтий Андреевич Мальгин, Никита Андреевич Иванов-Карачуновский, Александр Иванович Щеников, Евграф Иванович Серебренников, Иван и Андрей Петровичи Маракуевы, Иван Якимович Гонов, Дмитрий Алексеевич Хлебников, Иван Афанасьевич Малышев, Никита Андреевич Нарядчиков, Сергей Александров Фигурин, Дмитрий Алексеевич Маскалев и Иван Андреевич Толоконников. В полном составе господа эти сходились не часто, но каждодневно их бывало не менее 10 человек из вышепоименованных лиц.

К слову пришелся анекдот о сыне Толоконникова, тогда первого ростовского суконного торговца. Иван Андреевич Толоконников имел двух сыновей: Федора -- моего товарища и Димитрия. Димитрий вел себя весьма неважно и любил щеголять. Раз в летнее время Дмитрий шел к себе в лавку, и против самой нашей лавки Малышева набежал на него сзади юродивый Давыдушка и стал упрекать его, говоря: "Разве ты не видишь: и Государь стоит с открытой головой; а ты в шляпе": и снял с него шляпу. Толоконников сконфузился, взял из руки Давыдушки шляпу и ушел к себе в лавку. Давыдушке он на это ничего не сказал, ибо в Ростове все считали его за святого.

Что же значили слова Давыдушки? Прошло с тех пор немало годов (я уже был женат), как раз мне случилось летом, перед Нижегородской ярмаркой, быть за покупкой на эту ярмарку сахару и деревянного масла в Петербурге. Будучи с одним торговцем этих товаров в трактире, я беру "Северную пчелу" и случайно встречаю статью под названием "Ростовский гордец": это меня заинтересовало. В ней было следующее: при спуске корабля в малом адмиралтействе, в присутствии Государя Императора, во время молебного пения все стояли с обнаженными головами и только один, как бы на отличку, стоял в шляпе. Государь заметил это и велел эту личность убрать; по справке оказалось, что это был ростовский купеческий сын Дмитрий Иванов Толоконников. Дело становилось нешуточное, однако Государю было представлено, что это человек молодой и иногородний, не знающий обычаев, притом же еще и пьяный. Император приказал его отпустить и назвал "Гордец ростовский". Тут-то я вспомнил слова Давыдушки. Долго этот номер "Пчелки" сохранялся у меня, и не знаю, куда девался[69].

Сказанная выше купеческая биржа часто вела речи о старине. В то время ростовских летописей было в изобилии, и почти у каждого было по многу разных старинных рукописей. Нарочитая и самая лучшая рукописная библиотека древних списков была у Федора Семеновича Шестакова[70]. Об этих рукописях и событиях в стоянке между любителями старины бывали сильные споры, и их всегда разрешал Федор Семенович. По своей начитанности и красноречию он был живая история древнего Великого Ростова. Я хотя и видал приносимую им иногда для разрешения споров рукописную книгу довольно почтенной толщины, писанную полууставом, но по малолетству своему не обращал на нее внимания. Впрочем, нередко с его детьми -- Федором и Николаем, кое-как разбирая, читывали, разумеется в отсутствие хозяина. Меня более занимал словесный рассказ его о князьях Тостовских. Случай привел меня в 1829 году торговать уже на отчете у того же Василья Малышева, но через четыре года много изменилось: Федор Семенович помер, дети его куда-то разъехались, лавку занял Василий Иванович Путилов; прежнюю же лавку Малышева подле прохода, где я был первоначально, занял Федор Михайлович Земсков; знаменитая же рукописная книга, как мне передавали, поступила Петру Ивановичу Попову по праву какого-то родства с Шестаковым, что я слышал впоследствии от дочери Петра Ивановича, старой девицы Павлы Ивановны, но об этом будет речь впереди. Куда теперь девалась эта книга -- неизвестно. Вероятно, как и многие другие рукописи, утрачена. Немало рукописей сгорело у П.В. Хлебникова во время сильного пожара в Ростове. Весело вспомнить обычаи старинных торговцев, которым много было свободного времени: сидя на галерее и чаще у лавки Дьячкова. Чего тогда они не переговорят между собою! Была бы только охота слушать.

Глава VIII

Наводнение в Петербурге 1824 года. -- Епископ Августин на обеде у ростовского купца Плешанова. -- Устройство Плешановым Троицко-Варницкого монастыря в Ростове. -- Смерть Императора Александра I. -- Присяга в Ростовском Успенском соборе Константину Павловичу. -- Другая присяга Николаю Павловичу. -- Ростовские кладоискатели. -- Неудача их поисков. -- Фокусник в Ростове. -- Архиерейские старые конюшни. -- Казармы и их строители. -- Судьба этих казарм. -- Моя тетка Татьяна. -- Ее старинные песни. -- Мастрюк Темрюкович и князь Воротынский.

В начале мая приехала из Питера моя сестра Настасья с своей грудной дочерью Татьяной. Будучи беременна, она спасалась на крыше во время наводнения, бывшего 7 ноября 1824 года, держась за дымовую трубу своего дома, который чуть не весь был покрыт водою; только одно чудо спасло ее от несомой сильным ветром барки, едва не коснувшейся роковой трубы, за которую она почти в беспамятстве держалась. Она потом и дома, на своем озере едва не подверглась той же участи; это было в день Вознесения Господня и в день обретения мощей св. Леонтия (23 мая)[71]. В сильную бурю едва не опрокинуло лодку с народом, где сидела и она, возвращаясь из Ростова в Угодичи. В этот день в соборе было особое празднество по случаю освящения царских врат, которые были обложены новой чеканной серебряной позлащенной ризой. В августе месяце сего 1825 года был именинник Максим Михайлович Плешанов, которого по св. Максиму блаженному прозвали во хмелю блаженным. Во время именин в числе гостей Плешанова были: епископ Августин[72] и Василий Афанасьевич Малышев; последний, придя домой со этого пиршества, сказывал нам, что "Максим блаженный", напившись, обругал всех гостей, в том числе и архиерея Августина, укоряя его бедностию, и ударил по лицу. После, опомнившись, пошел на мировую; как всем известно, Плешанов, прося прощения, обещал выстроить теплую каменную церковь вместо ветхой деревянной в Троицком Варницком монастыре, где Августин жил на покое, что он и исполнил впоследствии, не жалея денег[73].

В сентябре месяце Василий Афанасьев купил другую половину отцовского дома у брата своего Ивана Афанасьева Малышева, который с двумя сыновьями, моими товарищами, Александром и Леоном, и дочерьми Марьей и Александрой, по желанию тестя своего Ивана Борисовича Мясникова, переселился в Москву.

В конце ноября месяца, по смерти Государя Императора Александра Павловича, в Ростовском соборе всем без различия возраста людям мужеска пола была присяга Императору Константину Павловичу, которому и я, хотя и малолеток 11 лет, подписывался на присяжном листе. Не помню, через сколько времени, только вскоре была другая присяга Императору Николаю I. Эта присяга для народа обошлась без подписи и целования креста и Евангелия, а только прочитали в соборе присяжный лист и подписывали тогда его одни лишь служащие статские и военные. Больше же никому подписываться не предлагали. Что за причина была сему, я не знаю, хотя, помнится мне, что-то об этом говорили не совсем ладно, больше все шепотом и чего-то боялись. Войска, находящиеся в городе и окрестностях, все были сдвинуты к собору. Они с ропотом едва повиновались начальству, выражая желание служить Императору Константину. Это волнение я как теперь помню. Я хотя и был в соборе, но, как и прочие, держал только руку со сложенными перстами, доколе читали присяжной лист, но креста тоже не целовал и нигде не подписывался, как это было при присяге Константину.

Новый 1826 год праздновали, гостя в селе Сулости, а Крещенье у себя в Угодичах. После Крещенья Василий Афанасьев женил четвертогосвоего сына Алексея Васильевича, взял у купца Ивана Ивановича Гогона Глазкова дочь Анну. Я пировал на этой свадьбе и во время брака вез впереди поезда икону.

Вскоре после этого приехали в Ростов по высочайшему повелению кладоискатели. От купечества в числе почетных граждан в качестве депутата прикомандирован был и Василий Афанасьев Малышев. В день, когда отыскивали клад, я с однолетком своим товарищем Семеном, учеником первого ростовского мастера Филиппа Можайского, и Алексеем Малявкиным находились все время кладоискания; искали как в доме Василья Рохманова (того самого, который в Крымскую войну послал в действующую армию 9000 финифтяных образов по 1000 штук каждого ростовского чудотворца), так и в некоторых местах поблизости Благовещенской церкви, что на рву; работа всюду была безуспешна; продолжалась она с утра, а с наступлением вечера работа прекратилась и более уже не повторялась. Проводя кладоискателей с конвоем в Ярославль, ростовский квартальный надзиратель Григорий Васильевич Агалевцев в присутствии моем рассказывал Василью Афанасьеву Малышеву, как кладоискатели городов Корчевы, Бежецка и Ростова сблизились между собою. Со слов самого главного ростовского кладоискателя Садикова дело было так: бежецкая помещица Матрена Ивановна Рачинская видела во сне дивное видение; неизвестный ей человек берет ее под руку и ведет в подземный подвал, сделанный из крупного булыжного камня. Придя в подвал, она увидела там груды и бочки золота и серебра и склады различных дорогих мехов; "Все это будет принадлежать тебе, -- сказал спутник, -- только надо иметь тебе для поднятия клада "прыгун-траву", а она находится в городе Корчеве у мещанина Алексея Варламова Садикова; он снабдит тебя и этой травой и покажет место в городе Ростове, где хранится это сокровище"; точно такой же сон видел и Алексей Садиков, только в подвале были не груды золота и серебра и меха, а одни бочки золота и серебра, каждого металла по двенадцать бочек, а в каждой бочке по четыре ведра. Путеводитель Садикову назвал себя посадским человеком города Ростова Васильем Ивановым Коноваловым Коньковым*, у которого в заведовании находится это сокровище, только не имеет он "прыгун-травы" для поднятия этого сокровища. Помещица Рачинская отыскала чрез посланных в Корчеву Алексея Садикова, а Алексей Садиков отыскал в Ростове Василья Коновалова Конькова, таким образом и устроилось дело между тремя кладоискателями: Рачинским, Садиковым и Коноваловым. Впрочем, о сем ведении Садиков перед следственной комиссией умолчал[74].

В этот год помер соборный священник о. Сергий; место его заступил соборный дьякон Симион. В это же время от восточных ворот соборной ограды до северных начали воздвигать каменные соборные лавки.

Приезжал летом в Ростов какой-то знаменитый фокусник и давал свои представления в архиерейских конюшнях, в северной лицевой стороне, где помещались когда-то архиерейские кучера. Меня отпустили смотреть на этого фокусника с товарищем Алексеем Малявкиным; мы пришли задолго до начала представления и от нечего делать обозревали запустелые архиерейские конюшни**. Нижний этаж со всех трех сторон, восточной, южной и западной, занимался, как видно, стойлами, каретными сараями и другими хозяйственными помещениями, он состоял из больших и малых отделений, разделенных каждое каменного стеною: прочные вековые своды были в каждом таком отделении. Мы, как векши[75], взобрались во второй этаж; там были такие же помещения, только много более нижних и с таким же прочным вековым сводом; каждое такое отделение тоже разделялось каменного стеною, в средине которой была большая арка вроде ворот, сквозь которую можно было свободно проехать с возом сена; пол второго этажа был кирпичный и сохранился в целости не во многих местах. По рассказам старожилов, тут хранилось сено и солома; для въезда туда были поделаны и самые удобные въезды с возами сена и соломы, что было видно из двух больших арок на южной стороне в лицевой стене, выходящей на двор, в которую мы взобрались туда; три глухие конюшенные стены, восточная, южная и западная, вышиною были равны кремлевской стене; бывшая когда-то тесовая крыша уже не существовала, и кое-где еще видны были истлевшие стропила. Это обширное здание, как и другие кремлевские здания, крепко противилось всеразрушающему времени, доколе не коснулась рука всеразрушающей вековые здания Ярославской строительной комиссии[76].

Наконец звонком собрали зрителей в театр. Представлено было какое-то пантомимное разбойничье похищение княжны. Актеры были как куклы; делали различные движения руками, ногами и головой по стуку палочки фокусника; потом было показываемо что-то вроде фокусов, и все закончилось пляскою по канату, натянутому внутри пространного конюшенного двора. Последняя штука нас заинтересовала всего более.

Но возвращаюсь к архиерейским конюшням. Полвека стояли они в запустении. Воззрела наконец своим смертоносным оком строительная комиссия и на это вековое здание, и вопреки желанию граждан, хотевших это здание покрыть железной крышей, пробить в стенах окна и исправить сообразно потребностям экономическим образом для казарменных помещений, но комиссия не согласилась, а нашла какого-то добросовестного подрядчика Паскина, отдала ему с торгов разобрать до основания это не сокрушенное временем здание и на том же фундаменте воздвигнуть существующие ныне казармы. Сказано -- сделано; приступили к разрушению здания. С прискорбием граждане видели, как, строя казармы, Паскин отправлял в Ярославль обозы старых железных связей этого векового здания. Эти связи были квадратные, брусчатой формы, весьма более пуда в каждом аршине, чему я был самовидец. Как тогда говорили, эти связи он заменил чуть ли не шинным обыкновенным железом, а оставшийся в его пользу от постройки казарм кирпич он продавал десятками тысяч. Все это граждане видели и скрепя сердце принуждены были молчать и платить в строительную комиссию из думы за работу деньги своевременно без просрочки. Принятие казарм от подрядчика для всех членов строительной комиссии закончилось лукулловским пиршеством. Так тогда граждане передавали друг другу на обычной своей стоянке в кружке и при этом удивлялись и не знали, каким чудом устоял еще находившийся близ казарм каменный мост, который тогда же назначено было комиссией заменить деревянным, будто бы за ветхостью. Этот ветхий мост стоял еще 40 лет без всяких поправок.

Прошло немного лет после этого, и в новых казармах жить стало страшно, и всюду грозило падение стен и потолка. Строительная комиссия, опасаясь худых последствий, снова за красную цифру сдала с торгов перестройку казарм ростовскому купцу Ивану Михайлову Шугоркину, указав между прочим опоясать вокруг эти новопостроенные казармы железным поясом под карнизом и тем сохранить их от падения. Купец Шугоркин пробил в лицевой стороне стены ров, глубиной и шириной в полкирпича, и в этот ров вложил полосовое железо. Злые языки говорили тогда, что вместо полосового шло полуполосовое, да и почем кому знать? ибо ров этот опять заклали кирпичом и заштукатурили, как будто ничего и не было. Но на этот раз сдать не пришлось, и казармы стояли в развалинах до 1881 года. В этом году дума без строительной комиссии отстроила казармы, и мне прилучилось быть на освящении соборным духовенством возобновленных казарм; мне весьма понравилось удобство произведенной так скоро перестройки; сомневаюсь только в прочности стен против прежних, бывших в архиерейской постройке; тогда получали за кирпичную работу не потысячно, а по алтыну и две деньги за каждое "печное чело". Но возвращаюсь к прерванному рассказу о своей жизни и продолжаю свое повествование.

К концу года мой хозяин Константин Васильев, имея свой погребок, от употребления напитков ослаб до того, что отец его принужден был нарушить торговлю, вследствие чего и я возвратился к своей матери в село Угодичи. В последующее время бывший мой хозяин вроде нищего ходил по лавкам сбирать копейки; он жив и по сей час и так же занимается этим промыслом. Боже мой, подумаешь, что было и что стало с семейством Малышева!

В это время бурмистр села Угодич Михайло Михайлов Щапов потребовал с матери моей внести за меня четверть рекрутской квитанции, которая полагалась в 500 рублей ассигнациями. Мать моя внесла деньги немедленно, хотя мне было от рода только тринадцать лет.

В это время выступила навсегда из села Угодич артиллерия, начальником которой был полковник Еремей Андреевич Белич; он вместе с своей женой Варварой Павловной стоял у нас в доме немалое время.

На праздник Рождества перешла жить к нам в дом сестра моей матери, старая девка Татьяна Андреева Никонова. Она передала мне две старинные песни, существовавшие в Угодичах от времени Грозного царя, когда село Угодичи было наследственной вотчиной его матери, княгини Елены Глинской[77]. Одна из этих песен называлась: "Мастрюк Темрюкович", а другая "Воротынский князь"; хорошо, что я их записал[78]; вот их содержание:

Мастрюк Темрюкович

Как у нас на святой Руси,

На святой Руси, в каменной Москве,

А и женится православный царь

Православный царь Иван Васильевич.

А берет он не у нас на Руси,

А берет во турецкой земле,

Молодую княжну Марью Темрюковну.

А за ней три посла пришли,

А и триста татаринов,

Полтораста черкешенов,

Пятьсот донских казаков,

Удалых, добрых молодцев,

А еще с ней посол пришел

Мастрюк-то Мастрюкович,

Молодой князь Темрюкович;

Он по палатам похаживает,

Дорогих гостей потчует:

А вы кушайте дороги гости,

А и триста татаринов,

Полтораста черкешенов,

Пятьсот донских казаков,

Удалых добрых молодцев!

А те ему в ответ говорят:

А что ты сам князь не пьешь -- не кушаешь,

А и белу лебедь не рушаешь,

Не на нас ли ты думу думаешь,

Что на царство Московское,

На царя православного,

На Ивана Васильевича?

Отвечал им тут Мастрюк Мастрюкович,

Молодой князь Темрюкович:

Не на вас я думу думаю,

Не на царство Московское,

На царя православного,

На Ивана Васильевича.

Уж я семь городов прошел,

По себе я борца не нашел!

Как идет тут Ивашечка с крошечку,

Он на ножку прихрамывает,

На язык пришепетывает.

Стал с Мастрюком он боротися,

А и перву пошибку пошиб,

С Мастрюка черну шляпу сшиб,

А другую пошибку пошиб,

С Мастрюка цветно платье сшиб,

А и третью пошибку пошиб,

Мастрюка с ног долой сшиб.

Тут Мастрюк со стыда побежал.

А... ладонью зажал.

Увидала тут Марья Темрюковна

Из высока нова терема,

Взговорит тут Ивашечке с крошечку:

Ты мужик, ты мужицкий сын,

Ты крапивные семена,

Не за свой ты кус принимаешься,

Этим кусом ты подавишься!

Воротынский князь ***

А и вот моя измена за столом сидит,

А и пьет и ест и кушает,

А и белу лебедь рушает!

Испужался тут царевич млад,

А и млад царевич Федор Иванович,

Побежал он к своему любимому дядюшке,

К тому ли ко Никите Романычу.

Он бежит, кричит зычным голосом:

А ты гой еси ты мой дядюшка,

А и стар боярин Никита Романович!

Ты не знаешь, не ведаешь,

Что у нас в дому поделалось.

Опрогневался на меня Осударь-батюшка,

Он велел меня палачу казнить,

Что тому ль злодею Олешке Куратову.

Он велел вынять мое ретиво сердце,

И принесть его пред очи царские,

Чтобы царские очи ужаснулися.

А и хочет он взять меня за белы руки

И вести меня на место лобное,

На ту колоду сыродубовую,

Окровянить свою саблю острою.

Услыхал его стар дядюшка,

А и стар боярин Никита Романович;

Надевал он шубочку нараспашечку,

А и шапку поверх головы;

Он бежит запыхается,

За сыру землю запинается,

Во слезах кричит зычным голосом,

А ты гой еси Олешка Куратов сын,

Не за свой ты кус примаешься,

Этим кусом ты подавишься.

Не известь тебе семя царское,

А и молодца царевича Федора Ивановича;

А и есть у меня тридцать конюхов,

Ты бери из них что наилучшего,

За царевича православного

Молода Федора Ивановича,

Окровяни ты свою саблю острую!

А люба стала его речь Куратову;

Выбирать себе идет конюха,

Из стремянников, из приспешников:

Тут большой за меньшего хоронится,

А меньшой не люб Куратову;

Лишь идет тут Кашеваров сын,

Стремянной конюх стара-дядюшки,

А того ль Никиты Романыча.

Он кричит ему зычным голосом:

А и свет ты кормилец наш батюшка,

А и стар боярин Никита Романович,

Ты вели меня палачу казнить,

А тому ль злодею Олешке Куратову;

Умереть я рад за царевича,

За царевича православного,

А и молода Федора Иваныча!

Тут злодей Олешка Куратов сын

Брал он Жданика Кашеварова,

Распорол ему груди белые,

Вынимал его ретиво сердце,

Окровянил свою саблю острую

И понес сердце пред очи царские,

А и у того ль царя Ивана Васильевича;

Заревел он тут о царевиче,

А и о молодом Федоре Ивановиче;

В той печали он платье цветное

Обменял на платье черное

И звонить велел по покойнике

Во большой самый во Царь-колокол;

А звонарь звонил по покойнике

Во большой самый во Царь-колокол;