Повесть

I

НЕПРИЯТНОСТИ

Играли в лапту. Козихинский двор против Лукьяновских. Козихинские загоняли Лукьяновских. Еще бы, у Лукьяновских столько малышей, только под ногами путаются, а у Козихинских даже два из второй ступени.

Колька злится, вспотел весь, но вида не подает, фуражку на бок сдвинул, носится по всему кону, кулаки сжимает, когда Митька-ротозей мячик проворонит.

Уж Колька им покажет! Колька их погоняет, только бы досталось!

Колька весь изогнулся, фуражка назад упала, протянул руки кверху, затанцевал… раз… каленый мяч прямо врезался в руку.

В ту же секунду Колька прищурился, прицелился, саданул и засалил Петьку Козихинского; тот даже подпрыгнул на месте от боли, и все Лукьяновские малыши загалдели, заплясали, побежали к воротам.

Ну, теперь Колька им покажет, побегают!

Не торопясь, подошел Колька к воротам, цыкнул на малышей, чтобы не совались, выбрал палку потяжелей, плюнул на ладонь и закатил, малыши только охнули и головы кверху задрали, а у самого дух захватило от радостного восторга…

Трах, дзинь. Дрыбызнуло, посыпалось, зазвенело в третьем этаже, в средней раме стекла как не бывало — чисто.

Малыши застыли, разинув рот. Колька тоже стоит с палкой в руках неподвижно, хмурит рыжие брови. Что же теперь делать; бежать, куда убежишь, отпираться бесполезно — все видели, а из пустой рамы лезет противная толстая рожа колбасника Карла Ивановича, и скрипучий визгливый голос раздается:

— Карош, очень карош… будет жаловаться комитет… покажет, драть нужно свинен, уличных свинен.

— Сам свинья немецкая, — заорал Колька, как обезумевший, и язык высунул.

Немец от негодования слов лишился, толь-ко жирным кадыком трясет.

А Колька, чтобы не зареветь, еще раз язык высунул, кулак показал, отвернулся и пошел на задний двор к помойкам.

Игра расстроилась. Игроки горячо обсуждали происшествие.

Колька забрался в самый дальний угол к забору за помойкой и тоскливо обдумывал свое положение.

Дело дрянь. Немец взыщет за разбитое стекло, мать плакать будет, отец отдерет, до полусмерти изобьет. Это еще ничего, стерпеть можно, а вот платить, и слезы бесконечные — это трудно перенести.

Стоял, ковырял забор, выдумать ничего не мог.

— Мальчик, а мальчик, послушайте, — раздался из-за забора голос, и к щелке приплюснулся чей-то нос и глаз.

Колька ничего не ответил, только мрачно посмотрел в щелку. У забора стояла девочка в клетчатом платье.

Колька ее не знал, хотя кажется не только всех мальчишек и девчонок, но и собак во всем квартале знал.

— Мальчик, посмотрите, пожалуйста, не забежал ли на ваш двор мой котеночек. — Голос девочки дрожал просительно и жалобно, еще заревет, пожалуй.

— А какой твой котенок, много здесь кошек шляется. — ответил Колька сурово.

— Серенький такой, с белыми пятнышками, Муркой зовут, пожалуйста, мальчик.

Колька неохотно вылез из своего угла и осмотрелся. Серенький котенок действительно сидел на крыше дровяника, щурился на солнце и умывался.

Колька влез на крышу и стал подбираться, котенок заметил его, поднял ушки, мяукнул, задрал хвост трубой и побежал. Гнилая крыша скрипела под Колькой, еще увидит кто, опять скандал будет.

А голос из-за забора жалобно молил:

— Мальчик, а мальчик.

Проклятый котенок знать ничего не хотел, будто дразнил. Колька и звал его и подкрадывался, ничего не помогало.

А если прыгнет на забор, да потом через помойку на дворницкую и оттуда на чердак, тогда пиши пропало, ни в жисть не поймать.

Колька решился на хитрость, вытащил из кармана веревочку, привязал бумажку, закинул на середину крыши, а сам разлегся и лежит неподвижно, как мертвый, только веревочку чуть-чуть дергает. Одним глазом зорко следит: котенок заинтересовался бумажкой, пригнулся, пополз к бумажке. Колька нитку потянул к себе. Котенок прыгнул, а Колька не прозевал, бумажку еще ближе к себе поддернул. Котенок за бумажкой, бумажка к Кольке все ближе и ближе.

Захватил, наконец, Колька котенка, держит крепко, но бережно, а тот мяучит, когти выпустил. Когда слезал с крыши, чуть было не опустил.

С торжеством крикнул Колька за забор: «поймал».

Девочка даже взвизгнула от восторга и в ладоши захлопала. Но нужно котенка еще через забор переправить, это дело нелегкое, забор высокий, и наверху гвозди вбиты — чтобы не лазили. Котенок мяучит, царапается. Колька одной рукой его крепко держит, другой на забор карабкается.

— На.

Но девочка хоть и на цыпочки поднимается, не достанет, пришлось самому спрыгнуть.

— Спасибо, спасибо вам, мальчик, — девочка прижала к лицу котенка, целует его, а сама даже пляшет от радости.

Колька снисходительно улыбается — глупые эти девчонки, право, глупые.

— Ах, как он вас исцарапал, — сказала девочка.

Действительно одна рука у Кольки в крови — или котенок, или об гвоздь царапнул. Девочка засуетилась, одной рукой держит котенка, другой хочет кровь платком стереть.

— Пустяки, — отмахивается Колька с мужеством настоящего героя. — Мне даже не больно нисколько.

— Спасибо вам, мальчик, вы спасли Мурку. Я так плакала, так плакала.

Колька презрительно усмехается: — Да, если б попался немцу Карлу Ивановичу, колбаснику, что на нашем дворе живет, он бы его быстро спровадил.

— Что он с ним сделал бы; глаза девочки округляются ужасом.

— Известно что: в колбасу бы его. Он у нас всех кошек перевел, за собак принялся. — Девочка судорожно прижимает котенка, сейчас заревет.

Колька воодушевляется, начинает врать.

— У него мясорубка огромадная, как бросит туда, он не только кошек и собак, до ребят добирается.

Девочка дрожит вся, губы опустились, на глазах слезы.

— А я его не боюсь, я ему окно назло высадил: пусть знает.

Но вспомнив про окно, Колька скисает и замолкает.

— Я теперь ночью не буду спать, — шепчет девочка, а на Кольку смотрит с восхищением.

— Не бойся, — подбадривает ее Колька. — Ежели опять котенок или что, только меня кликни, я его не боюсь нисколечко.

Девочка благодарно кивает головой.

— А как вас зовут?

— Колька Ступин. А тебя я не видел никогда.

— Мы позавчера с мамой к тете в гости приехали, к Варвариным.

— Знаю, у них еще старик безногий и Сережка.

— Да, да, это мой двоюродный брат. Он дразнится только очень и дерется.

— Ну, я ему пропишу, пусть только попробует еще. Ты мне только скажи.

Девочка кивает головой.

— Ну, я пойду, — собирается Колька, — мне долго у вас нельзя на дворе быть, у нас с вашими мальчишками война. Ты им смотри про меня ничего не говори.

Девочка клянется.

Уже на заборе Колька вспоминает:

— А как тебя звать.

— Катя Морозова, я во второй нолевой хожу.

Колька перелез на свой двор и сразу вспомнил все неприятности, так скучно стало и тоскливо. Убежать бы. Но куда убежишь? Решил идти домой навстречу всем опасностям.

Колбасник заткнул разбитое окно голубой подушкой. Ребятишек никого на дворе не было.

Мать возилась около печки, сразу захныкала.

— Окаянный, пропасти на тебя нет. Что отец-то скажет. В гроб меня загнать хочешь.

Мать не била, только рванула за вихор, нисколько не больно, но уж лучше бы избила, чем голосить, всю душу выматывать.

Сел Колька в угол, взялся за книгу, но буквы в глазах прыгают, никак не поймаешь. О на у, а на и — чепуха, ничего не поймешь, а в ушах свербит плаксивый материнский голос.

Отец-то, что скажет?

Чувствует Колька, что боится мать не меньше его и жалеет его, сморкается, грязным фартуком слезы вытирает. Такая маленькая, худенькая, волосы выбились — жалко ее до смерти Кольке и сделать ничего нельзя: стекла чудом не вставишь.

«Вот был бы я стекольщик. Стекло бы вставил, а немцу в морду», мечтает Колька, а в это время в сенях шаги раздаются — отец.

Мать заметалась по комнате, бросилась к печке, дрожали у нее руки, когда вытаскивала горшок. Колька понимает, что за него боится, а сам сидит неподвижно, руки, ноги будто чужие, каменные, не шевелятся, не движутся. Часом показалась эта минута, что отец возился в сенях. Скорей бы, скорей. Наконец, взвизгнула дверь, открылась. Вошел отец.

Как всегда после работы, его лицо черно от копоти, ничего не разобрать — сердитый или добрый. Впрочем с работы всегда приходит усталый и злой. Под руку не попадайся, разговоров не заводи.

Отец молча долго, без конца, кажется Кольке, умывается, потом медленно снимает рубашку.

— Обедать, — говорит сердито и садится подперев голову рукой.

«Знает или не знает», мучительно вертится в Колькиной голове, «уже лучше бы сразу».

Мать суетится без толку, тоже видно о том же думает.

— Опять напаскудил, дрянь паршивая, — говорит отец, и брови его сдвигаются.

«Знает», думает Колька, что-то внутри будто оборвалось, — сейчас бить начнет.

Но отец сидит молча, только кидает матери раздраженно: — Да ну же, возись скорей.

Колька старается сжаться в угол, сделаться совсем маленьким, незаметным, даже глаза жмурит.

— Садись обедать, — говорит отец уже совсем спокойно.

Колька даже не сразу понимает, что это ему мать делает знак рукой, чтобы шел скорей. Обжигается горячими щами Колька, а кашлянуть боится, ни на отца, ни на мать не смотрит.

Едят, как всегда, молча, только мать иногда не выдержит и вздохнет.

После обеда Колька не знает, что ему делать, будет ли его бить отец сейчас или нет.

— Иди на двор погуляй — только не балуй больше. За стекло платить не дешево, — говорит отец.

Колька стрелой летит в дверь, ничего не понимает, обошлось или не обошлось. Поверить не может, что все кончилось благополучно.

На дворе скучно, ребятишки куда-то разбрелись. Да и не хочется играть.

Колька бродит по двору, помахивая прутиком, — верхом ездит, а сам думает. Колька любит думать. Вспоминает котенка и Катю Морозову, она такая маленькая, бледная, а глаза голубые и в косичке бант смешной. Сережка ее бьет, с девчонками дерется, а сам чуть что, скуксится и заревет. Ну хорошо, только попадись, Колька ему припомнит. Заглянул в щелку на соседний двор, никого не видно: ни котенка, ни Кати.

Митька позвал, в классы играть, разрисовали на земле клеточки, кидают камни.

У Кольки красивые камни и битки и голованы, полный карман — на живого воробья в школе выменял у Степки Кудрявцева, тому дядя-матрос с моря привез. А какое такое море, Колька не знает, хотя читал много о нем в книжках. Митька тоже не знает, и Колька начинает выдумывать.

— Море большая, большая лужа, больше Патриарших прудов, и вода синяя, как чернила, обмакни перо и пиши, а руку вымажешь, так на всю жизнь и останется синей, как у негра.

— Негры черные, — нерешительно возражает Митька.

— Много ты знаешь! Всякие негры бывают, а самая дорогая порода синие. Они камни и лягушек жрут, а вместо зубов у них вилки железные.

Колька чувствует, что начинает завираться, ему делается скучно и хочется придраться к Митьке.

— Ты скажешь я вру, да, я вру? Ну. скажи растяпа!

Он наступает на Митьку, но тот боя не принимает, а старается отступить.

— Я вру? Я вру?

— Колька, Колька иди скорей, отец зовет, — звонко на весь двор кричит мать.

— Иди, иди, сейчас тебя выдерут, — дразнится Митька, отскакивая сам подальше.

Колька идет к дому медленными, но твердыми шагами. Тоскливо замирает сердце — пришел час расплаты. Ничего не поделаешь. Мать стоит на крылечке заплаканная, смотрит на Кольку жалобно. Отец сидит у окна на табуретке, раскладывает молоток и шилья.

— Снимай сапоги, подметки-то протаскал, — говорит отец.

Колька поспешно разувается, смотрит, как отец ловко и быстро орудует с сапогом — все-то он умеет и на заводе, и сапоги шить, и плотничать, все умеет отец и так ловки его большие черные пальцы. Колька смотрит на отца с недоумением. Нет, кажется, не сердится, ужели простил, броситься бы к нему, прижаться, но, конечно, нельзя, нельзя, — что за бабьи нежности.

Отец взглядывает на Кольку из-под лохматых бровей, будто хочет улыбнуться, но говорит строго.

— Балуешь много. Мать только в расстройство вводишь. Не маленький уж.

Колька сопит, еле сдерживается, чтобы не зареветь.

— Не буду больше никогда, — шепчет Колька.

Мать подходит, сзади обхватывает голову, слышит Колька ее горячее дыханье, видно плачет.

— Ну, брось, Лизавета, антимонию разводить. Пусть лучше почитает парнишка, а мы послушаем, — говорит отец.

Колька влезает на подоконник и начинает читать.

Сначала запинается, буквы путаются, а в голове вертится — почему отец такой не сердитый сегодня. К добру ли это, и почему мать заплаканная, если отец не рассержен. Чтобы все это значило?

Потом, чем дальше читает, тем больше увлекается и уж все забывает. Читает про индейцев, про сражения, про верных друзей и коварных предателей. Кажется Кольке, что сам это он храбрый и великодушный вождь ирокезов, что это он подползает в глухой чаще к становищу злых врагов, зорким взглядом окидывает пылающие костры, пляшущих беспечно врагов, это он издает пронзительный крик совы и за ним кидаются верные воины, рубятся, колят пиками, натягивают луки. Это он — смелый победитель.

Остановился на минутку Колька, мать шьет у стола отцовскую рубашку, вздыхает, а отец держит в одной руке сапог, а другой ус крутит и смотрит на Кольку так ласково, ласково, никогда еще так не смотрел.

Поужинали, будто под великий праздник, тихо и торжественно, хотя ничего, кроме пустых щей, на столе не было. И мать, и отец оба задумчивы и ласковы.

Колька лег на скамейку, но долго ворочался— заснуть не мог, — все вспоминал то Катю Морозову с котенком, то выбитое окно, то взгляд отца непонятно ласковый.

Отец и мать за занавеской на кровати о чем-то говорили, но так тихо, ни одного слова не услышишь.

Заснул Колька. Видел во сне — скачет он по полю на черной лошади, в руках сабля, грива коня развивается. — «Ура» крикнул Колька и проснулся.

В комнате темно, а за занавеской отец говорит совсем громко:

— Ничего, Лиза, не поделаешь, не навек, может, расстаемся и напрасно ты меня только расстраиваешь. Уклоняться невозможно и подло. А о Кольке я не меньше твоего думаю. Он — парнишка шустрый и ладный. Из него человек выйдет…

Жалостно стало Кольке и радостно. Не удержался он и заплакал, засовывая в рот рваное одеяло, чтобы не слышно было.

Так в слезах и уснул.

II

ВОЙНА

Случилось это так: Колька тащил из районки селедки и хлеб, обе руки заняты. У Варваринских ворот стоял Сережка Варварин. Завидев Кольку, пользуясь тем, что руки у того заняты, да и не посмеет драться на улице у чужих ворот, Сережка принялся задирать.

— Рыжий красного спросил —… затянул Сережка ужасно противным голосом песню, которой Кольку дразнили.

Не стерпело сердце, в глазах даже потемнело от ярости на такую наглость.

Колька быстро положил хлеб и селедки на тумбу и, как вихрь, налетел на Сережку. Тот только лицо руками закрыл, как куль повалился и загундосил.

А Колька сидел уже на нем верхом и колотил, сам ничего от гнева не соображая.

— С девчонками драться, а сам гундосить, я тебе покажу, — вопил Колька и дубасил Сережку. Но, вспомнив про селедки, да и на улице все-таки еще Варваринские на помощь выйдут, Колька последний раз с наслаждением дал тумака по пухлой Сережкиной шее и поднялся, забрал свою поклажу и важно победителем направился к дому, мало обращая внимания на Сережкины вопли.

— Черт рыжий, это тебе не пройдет, не пройдет, черт рыжий.

Колька сдал матери хлеб и селедки и побежал на двор, где малыши его еще с утра ждали.

Конечно, малыши Кольке неровня, немножко даже стыдно возиться с ними, но зато они так слушаются Кольку, так просят всегда поиграть с ними. А начнешь играть и забудешь, что это малыши.

Отправились на задний двор к старым конюшням: давно уже задумали тут крепость смастерить и ров начали копать глубокий. Закипела работа. Колька распоряжался и делал самое трудное, что малышам не под силу.

Таскали доски, складывали стену. Подземный ход задумал рыть Колька, да лопата тупая. Внутри целую квартиру устроили, печку класть начали из кирпичей.

Вдруг Толька закричал:

— Варваринские на нас идут с палками.

Колька сначала не поверил. Никогда еще не бывало, чтобы на чужой двор забирались, это нарушение всех международных прав. Драться, — так на улице или на пустыре около свалки. Но выглянув из-за стенки крепости, Колька увидел — действительно, идут человек десять и все с палками, и среди них Сережка с шишкой на лбу — это его давеча Колька угостил.

Отступать было поздно. Можно было бы забраться на крышу и бежать через чердак, но малышам не залезть. Малыши сбились в кучу около Кольки, трусят; Дунька Хмелева заревела. Колька почувствовал, что должен все снести, но малышей не выдать, скомандовал твердым голосом.

— Не трусить, мы их навозом забросаем, — а потише — Тольке сказал: — Лезь через крышу на Козихинский двор, зови на помощь. Мы будем защищаться до последнего.

Толька, ловкий и расторопный, живо взобрался по столбу и побежал по крыше, а Варваринские уже приближались с криками:

— Ну, рыжий, вылезай, пришел тебе карачун. Мы тебя в помойке выкупаем.

Колька набрал сухого навоза, да как пальнет, а за ним малыши. Варваринские не ожидали, заколебались, у Сережки фуражка слетела. Колька еще и еще раз пальнул. Малыши тоже старались, только сил у них мало, снаряды не долетали.

Варваринские опомнились и с диким воплем бросились на приступ, размахивая палками. Кроме Дуньки, еще два — три малыша заревело. Колька схватил старую оглоблю и стал отмахиваться, отбил первое наступление. Тогда Варваринские пошептались и разделились на два отряда.

Одни наступали и старались захватить Колькину оглоблю, другие пошли в обход. Колька понял, что сопротивление бесполезно, одному с десятью не справиться, а от малышей какой толк.

Варваринские сделали веревочную петлю и стали ловить оглоблю. Долго не удавалось, наконец, закинули петлю на оглоблю. Все кончено. В этот же миг сзади раздался треск, упали доски. Неприятель ворвался в крепость.

Вопили Варваринские, ревели малыши. Колька только сопел и отбивался, здорово смазал Сережку прямо в нос, но в ту же минуту его уже схватили, руки назад завернули.

Кто-то из малышей кинулся на выручку, но его только ногой отбрыкнули. Сережка ревел и лез на Кольку.

— Черт рыжий, попался, теперь не пройдет тебе. За девчонку вступаешься, я и Катьку отколочу.

Колька не выдержал, дернулся и плюнул в Сережку. Тут все Варваринские бросились на него и стали дубасить, а Сережка щипался и визжал:

— В помойку его, в помойку.

Кольке казалось, что он погибает, сейчас убьют до смерти, замучают злые враги. Кто-то из Варваринских вдруг крикнул:

— Козихинские идут.

В ту же минуту Варваринские побежали, а Колька остался лежать еще, не веря, что пришло чудесное спасение.

Козихинские приближались с громкими криками «ура». Малыши отвечали им восторженным воем и закидывали бегущих Варваринских комьями сухого навоза.

Колька привстал и оглянул поле сражения. Козихинские преследовали Варваринских, ловя и колошматя их по всему двору. Красный флаг Козихинских с зеленым треугольником победно развевался на полуразрушенной крепости.

Через несколько минут бой был окончен. Варваринские, прихрамывая, с громким ревом отступили на улицу.

В виде военной добычи были захвачены две фуражки, ремень с медной пряжкой, пять гнезд бабок и трое пленных, среди последних ненавистный Сережка.

Пленных и трофеи под барабанный треск и звуки походного марша, разыгрываемого на губах, доставили к стенам отбитой у неприятеля крепости.

Колька чувствовал боль во всем теле, лицо горело от ссадин и царапин, но дух был бодр и весел. Его приветствовали как доблестного героя. Все войска и свои и Козихинские прошли мимо него церемониальным маршем.

Потом приступили к дележу добычи. Кольке, как пострадавшему, была предоставлена лучшая часть — ремень с медной пряжкой и два гнезда бабок.

Вспомнили про пленных, запертых в пустом свинарнике.

— Их нужно судить, — заявил Козихинский Костя Трунин. — Они нарушили все законы — ворвались без официального объявления войны. Мы должны считать их просто шайкой бандитов.

— Судить, судить, — заорали все.

Сейчас же был организован трибунал под председательством Кольки с участием Кости, Андрюшки косого и Леньки Степанова.

Здесь же, в стенах крепости, где все еще носило следы вероломного нападения неприятеля, соорудили из досок стол и скамью для трибунала.

— Приведите бандитов, — скомандовал Костя, который как старший и знакомый со всеми делами распоряжался.

Малыши, изображающие конвойную команду, вывели из свинарника пленных.

— Вы обвиняетесь, — начал Костя строго, — вы обвиняетесь в том, что напали без всякого предупреждения на мирных жителей. Вы поступили так, как никогда не поступают настоящие благородные воины. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— А зачем он сам, он первый, — заикаясь начал Сережка, указывая пальцем на Кольку.

— Что ты хочешь наврать на нашего доблестного вождя гуронов, который храбро и честно защищал свою крепость, — прервал его Костя гневно.

— Ничего не вру. Он первый драться начал, — хныкал Сережка. — Он за девчонок вступается, это Катька наябедничала. Я ей…

Произошло замешательство. Колька густо покраснел и, забыв, что он председатель трибунала, хотел броситься на своего врага.

— Что ты можешь сказать по поводу разоблачений обвиняемого, — остановил его Костя и поглядел подозрительно.

— Ничего не скажу. Я ему маску разобью, — мрачно проворчал Колька.

И суд и зрители впали в тяжелое недоумение.

— Катька наябедничала… Он за девчонок. — хотел было продолжать свои разоблачения Сережка, но умолк при виде грозно сжимаемых кулаков Кольки.

Однако тень подозрения все же пала на доблестного вождя гуронов. Сам Костя растерялся и не знал, какое направление дать ходу собрания.

— Объявляю перерыв. Уведите подсудимых, — наконец, заявил он.

Колька чувствовал, что его слава поколебалась. Костя решил не делать больше открытого заседания.

— Все равно они бандиты, и мы должны их строго наказать, — обратился он к членам трибунала.

Колька молчал.

— Предлагаю их расстрелять мячиками!..

Все согласились. Приговор был объявлен и встречен громкими восторженными криками. Приговоренных вывели. Сережка размазывал слезы кулаками по всему лицу и хныкал, двое других держались мужественно.

Костя объявил приговор. «За нападение на чужой двор и бандитизм приговариваетесь к расстрелу. Каждого будут расстреливать по десяти раз. Должны стоять смирно у стены. Кто сделает попытку к побегу, того будут дуть ремнями и палками».

Колька чувствовал какое-то смущение, не испытывал больше радости, что враги посрамлены и так жестоко наказаны.

Осужденных поставили носом к стене. Костя отсчитал десять шагов и провел черту на которой выстроились три лучших стрелка, каждый с мячом в руках, готовые по первому приказу выпалить.

Сережка вопил во все горло:

— Не буду больше, не буду… Он сам всегда лезет!

Костя дал приказ стрелкам приготовиться.

— Мальчики, мальчики, что это вы делаете, не нужно! — раздался вдруг сзади пронзительный голос.

Все невольно обернулись.

По двору бежала Катя Морозова. В руках у нее был котенок, один чулок спустился, волосы выбились, по щекам текли слезы.

— Пожалуйста, не нужно, простите моего Сережу.

Увидев Кольку, она бросилась прямо к нему с мольбой. Колька сконфуженно отвернулся. Девочка дергала его за рубашку и жалобно умоляла. Непреклонное сердце вождя гуронов дрогнуло. Он решительно шагнул вперед и сказал твердо:

— Не будем расстреливать. Пусть идут к черту.

Все в недоумении молчали. Костя сказал обиженно:

— Как же это так! Они приговорены. Ты не смеешь отменять приговор!

— А ты не смеешь на чужом дворе распоряжаться. Нашелся тоже. Второй класс свиней пас.

Костя окинул его презрительным взглядом.

— Дурак! Девчонок слушается. Жалко, что тебя в помойке не выкупали. Дураки мы были, тебя выручили. Айда, ребята! Мы больше с вами не дружимся!

Козихинские захватили свой флаг и удалились, кидая оскорбительные и насмешливые замечания.

Катя, Сережка и Варваринские пленные поспешили скрыться, даже не поблагодарив великодушного освободителя. Впрочем, Кольке было и не до благодарностей. Он был смущен и расстроен. Малыши молчали, но тоже, кажется, осуждали своего вождя. Колька побрел домой в тяжелой задумчивости.

У стола спиной к двери сидел кто-то незнакомый с бритым затылком в серо-зеленой солдатской шинели. Пока Колька разглядывал его, незнакомец обернулся:

— Не узнаешь?

Только по голосу понял Колька, что это отец. Коротко обстриженный, побритый, в новенькой шинели показался он таким новым, молодым и красивым. Мать выглянула из-за печки. Колька подошел к отцу и вдруг совсем неожиданно прижался крепко, крепко. А отец не рассердился, не засмеялся, а прижал к себе обеими руками крепко и неловко. Жесткое сукно щекотало лицо, нос больно прижался к пуговице, но было так хорошо, так радостно Кольке.

III

МАНИФЕСТАЦИЯ

Солнце светило в то утро по-особенному, по-праздничному, по-первомайски. Ребята еще с вечера знали, что повезут сегодня на автомобилях кататься с красным флагом и музыкой. Спать совсем невозможно было, поднялись ни свет, ни заря, торопили матерей чистые рубашки выдавать.

Колька нацепил на фуражку красную ленту, сапоги отец починил, дегтем смазал — блестят, как новые, ради такого дня обрядили в отцовский пиджак, великоват, конечно, немножко, но рукава мать подогнула, и вид важный.

Ходит Колька среди малышей степенно, ничем старается своего волнения и нетерпения не выдать, а малыши бегают за ворота, высматривают автомобиль, визжат, суетятся. Колька их даже останавливает:

— Чего замельтешились. не маленькие, кажется. Автомобиль еще на водокачке воду набирает.

Но, наконец, стало и ему невтерпеж, вышел на улицу.

У всех ворот ребята собрались, ждут и Варваринские и Козихинские. Костя Трунин, забыв все обиды и осложнения, подбежал взволнованный.

— За нами пулеметный автомобиль приедет, огромный! Я сам видел.

— Да ну, правда? — спрашивал Колька, чувствуя, что от восторга горло сжимает. — Пулеметный?

— И с пушкой кажется, — воодушевлялся Костя, — двенадцать флагов!

У Кольки глаза заблистали, о недавних недоразумениях, где тут помнить, и с Варваринскими-то всякую вражду забыли.

— Надо бы нам и свое знамя сделать, — вспомнил Костя.

Стали горячо обсуждать, откуда знамя достать, но в это время у Варваринских ворот произошла суматоха, и кто-то громко, на всю улицу, заревел. Ребята все туда хлынули, побежали и Колька с Костей.

Там случилась целая драма. Катина мама не хотела пускать Катю. Колька видел, как жалобно вздрагивали две косички с красными бантиками, уткнувшиеся в забор. Катя плакала криком.

Мама хотела тащить ее за руку, говорила строго:

— Глупая девчонка, иди сейчас же.

Колька важно подошел к Катиной маме.

— Почему вы не хотите ее пускать? Всех детей велено на манифестацию.

Костя авторитетно подтвердил, что такой приказ был от милиции. Катина мама, рыхлая и румяная, посмотрела на них сердито и растерянно.

— Какой такой приказ, такого приказа быть не может, а если свалится и разобьется, она очень глупая.

— Я беру на себя ответственность, — сказал Колька, надув щеки.

Катина мама вдруг засмеялась.

Кольке стало немножко обидно, но он чувствовал, что дело может выгореть, заговорил вежливо, почти просительно.

— Да вы не бойтесь, с нами учительница поедет, Анна Григорьевна. Вон у нас малыши еще гораздо меньше и тоже поедут. Мы ее в самую середину посадим и я смотреть буду.

— А учительница наверное поедет, — спросила Катина мама, как бы колеблясь.

— Право слово — твердил Колька, а Катя, перестав плакать, утирала покрасневший нос и жалобно умоляла:

— Пусти, милая мамочка! Я смирно буду сидеть. А он Мурку спас и Сергея освободил.

Колька густо покраснел, хоть провались на месте, но в это время Анна Григорьевна подошла, и все ребята к ней хлынули, загалдели, затормошились.

— Спасибо, что вы за меня всегда заступаетесь, — сказала Катя и слегка улыбнулась, и взгляд ее от слез еще блестящий был такой ласковый и благодарный.

Катина мама в это время отошла к Анне Григорьевне посоветоваться.

Хотел Колька сказать Кате тоже что-то ласковое, да только засопел от смущения и глаза опустил. А ведь не трусил, никого, даже учителя арифметики не боялся.

Анна Григорьевна сегодня тоже такая нарядная, веселая, красивая, прямо узнать нельзя. Подошла к Кате, погладила но голове, в щеку поцеловала.

— Ах, какие трагедии! Ну ничего, все уладилось.

Колька не знал, чем выразить Анне Григорьевне свою благодарность.

В это время загудел, загромыхал на горке за углом автомобиль.

Ребята завизжали, запрыгали, Анна Григорьевна всех перекричала:

— Смирно, порядок, ребятишки, прежде всего. Стройтесь парами!

Катя бросилась и крепко уцепилась за Колькину руку, будто боялась, что ее оставят. Неловко было немножко с девчонкой в паре стоять, но не погонишь же, да и такая суматоха поднялась, что никто ничего уже больше не замечал.

Автомобиль оказался простым грузовиком без всяких пулеметов и пушек, только с флагами.

Впрочем, разбирать было некогда.

— Ну, сопливая команда, залезай! — скомандовал весело, но не совсем вежливо весь блестевший в черной коже шофер.

По свешенной с автомобиля доске первая ловко поднялась Анна Григорьевна, за ней полезли спотыкаясь, цепляясь друг за друга все ребята. Едва все разместились.

Автомобиль заревел; ребята закричали «ура». Дрогнул, ковырнулся автомобиль, хорошо что упасть некуда — стоят тесно один к другому — завернули за угол, поднялись на гору, выскочили на бульвар и помчались, — только ветер в ушах жужжит, собственного голоса не слышишь, хотя все орут и поют, широко разевая рот.

Катя судорожно уцепилась за Колькин рукав, тоже рот разевает, а когда Колька посмотрит на нее, улыбается ласково и благодарно: косички ее с красными бантиками бьются так смешно от ветра.

Автомобиль гудит, сопит, рычит — все прохожие в сторону шарахаются, и потом смотрят на ребят с любопытством и, как Кольке кажется, с завистью. Колька чувствует такую радость, такую гордость, надо было бы сделать что-то особенное, геройское.

Звенят трамваи, на всех домах колышутся флаги, со встречных автомобилей машут и кричат что-то.

На углу задержались: солдаты шли с музыкой и с флагами.

Другой автомобиль подъехал тоже с ребятами, только наш-то побольше. Поздоровались с чужими ребятами, помахали им шапками, покричали «ура» и разъехались.

А потом въехали в узкий извилистый переулочек. Казалось, и не проехать такой махине. Зафыркал, завертелся автомобиль и так ловко обходил все углы. Вот, вот в стену воткнется, даже страшно, а он на всем ходу избочится и дальше; только в одном месте извозчика чуть не сшиб: дама на извозчике сильно ругалась, зонтиком грозилась, а ребятам только смех, даже Анна Григорьевна рассмеялась.

Колька нагнулся к Кате, спросил заботливо:

— Не зазябла?

— Нисколечко. Ах, как весело! — кричала Катя в самое Колькино ухо, улыбалась не только губами и глазами, а и ленточками и волосами, развевающимися от ветра, и голубеньким платьем, всем улыбалась так радостно и благодарно.

Вырвались на Тверскую: тут не раскатишься: идут и по мостовой и по тротуарам, едут конные, автомобили пыхтят медленно.

— В ряд, товарищи, в ряд, крикнул кто-то с красной перевязью на рукаве, когда удалой шофер попробовал и тут разогнаться.

Ничего не поделаешь, втиснулись в ряды и двинулись шагом. Куда ни поглядишь, и вверх и вниз по улице флаги длинными красными языками облизываются будто дразнят, везде поют с одной стороны:

— Вставай, проклятьем заклейменный, — в другой — Смело, товарищи, в ногу, — шипят автомобили, гремят трубы, и ничего, что разное— выходит дружно и главное весело.

— Аэроплан — крикнул Костя Трунин.

Ребятишки все головы задрали: на голубом небе плавно плывет блестящая птица, дрыгает слегка крылышками, поет песню, будто кузнечик потрескивает.

— Вот бы на аэроплане, — загорелся Колька, заволновался, задергался, а Катя испуганно прижалась к его руке.

— Нет, страшно, и мама не позволит, — подумала и добавила: — А с вами и не страшно бы.

Докатились, наконец, и до площади. Площадь огромная — конца-края не видно, но народу такая куча, что еще теснее, чем на Тверской, не провернешься никак, и со всех сторон новые и новые напирают.

— Детские автомобили вперед пропустить, — передавалось откуда-то издалека приказание от одного к другому.

Засвистел автомобиль пронзительно, Соловью-разбойнику впору, и стал вперед продираться. Народ ругался, а пропускал, ребята чувствовали себя такими важными, важными, даже малыши смотрели вниз на бородатых рабочих снисходительно.

Толкались, толкались, наконец, выбрались на середину к самому помосту: тут еще множество автомобилей с ребятами стояло, к ним и завернули, на самый перед выпятились и встали.

— Приехали, баста, — сказал шофер, ручку отвернул и слез, пошел курить к соседнему автомобилю.

В это время музыка загремела, загрохотала, а народ шел рядами мимо помоста и ребячьих автомобилей.

Помост увешан флагами, украшен зеленью, много на помосте людей, все больше в серых солдатских шинелях. Кричат они тем, что проходят мимо, машут руками и фуражками, поздравляют с праздником, что-то о войне слышит Колька, о врагах, а внизу уже не пешие, а конные едут с винтовками и красивыми красными знаменами.

Один с помоста такой усатый, в очках, громким голосом речь говорит:

— Вот — дети, наше прекрасное будущее. Если мы не доживем, они придут нам на смену.

Рукой на ребячьи автомобили взмахнул, и вся площадь заревела, заклокотала, замелькали вверх шапки, флаги, платки.

Неужели это все в их честь, ребятишек Лукьяновских, Варваринских, Козихинских и других прочих, которых только за вихры драли и в угол ставили.

Неужели это на них тысячи глаз сейчас смотрят.

Кольке даже как-то неловко стало, съежился, за Катину спину нагнулся, и в носу щекотно — как бы не зареветь.

А Костя Трунин — ничего, фуражкой машет и «ура!» кричит. Катя тоже кричит тоненьким, таким жалобным голоском, как котенок мяучит.

Колька приободрился, выглянул, — шагают мимо них новые и новые ряды в солдатских шинелях, что-то кричат им, улыбаются, руками машут.

Нагнулся Колька за край автомобиля, смотрит пристально. Вдруг в рядах мелькнула рыжая борода подстриженная и улыбка такая знакомая. Не сразу опомнился — отец. А может, огляделся. Хотел прыгнуть, совсем изогнулся, туда вниз бы к нему, в серые ряды, зашагать бы в ногу, раз, два, раз, два, под развевающимся гордо красным знаменем.

Анна Григорьевна за пиджак потянула.

— Вывалишься, обалдел совсем.

А ряды все новые и новые наступают.

Пропала рыжая борода, не найти теперь, не разыскать никогда.

— Ну, держись, ребятишки, — крикнул шофер.

Зафыркал автомобиль, загудел, дрогнул и понес опять ребят по площадям, бульварам, улицам, переулочкам.

IV

В ПОХОД

Отец исчез незаметно. Жил в казармах, приходил домой все реже и реже. Мать плакала, задумывалась, а как-то получается вдруг письмо.

Мать кликнула Кольку, стоит бледная, конверт в руках дрожит.