КОМЕДІЯ ВЪ ПЯТИ ДѢЙСТВІЯХЪ.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ, 1869.
ТИПОГРАФГЯ А. МОРНГЕРОВСКАГО, ВЪ ТРОИЦКОМЪ ПЕРЕУЛКѢ, ДОМЪ ГАССЕ.
ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:
ѲЕОКТИСТА ГРИГОРЬЕВНА КОНДРАШОВА, еще бодрая и неглупая старуха, лѣтъ 65-ти, хлопотунья, рѣзка и скупа, одѣта по мѣщански, голова повязана платкомъ).
ВАСИЛІЙ СТЕПАНОВИЧЪ КОНДРАШОВЪ, ея сынъ, лѣтъ подъ пятьдесятъ, невысокаго роста, средней полноты, въ свободномъ платьѣ англійскихъ негоціантовъ, манеры мягкія и уклончивыя русскаго откупщика.
ГЛАФИРА ПЕТРОВНА, жена его, барыня лѣтъ сорока пяти, изъ роду раззорившихся дворянъ, до крайности озабоченная, чтобы ее не приняли за мѣщанку, и потому соблюдающая всякій этикетъ съ точностью китайца и подмѣчающая всякую модную новинку.
ЛЮДМИЛА ВАСИЛЬЕВНА, ихъ старшая дочь, замужемъ за барономъ Штернфельдомъ, хорошенькая блондинка, лѣтъ 22-хъ, любящая и впечатлительная.
АДЕЛАИДА ВАСИЛЬЕВНА, вторая дочь, лѣтъ девятнадцати, темнорусая, красивая и стойкая.
ВИКТОРЪ ВАСИЛЬЕВИЧЪ, ихъ сынъ, кавалерійскій офицеръ, лѣтъ 25-ти, здоровый и лѣнвый.
АНФИСА АЛЕКСѢЕВНА, по неблагозвучію тщательно скрывающая свою, фамилію, худая и сильно запаленая дѣва, лѣтъ тридцати, дальняя родственница Кондрашова приживалка, на правахъ компаньонки, добрая, смѣшная и вмѣстѣ жалкая, съ любовными помыслами, картавитъ не выговаривая буквы р.
БАРОНЪ ШТЕРНФЕЛЬДЪ, красивый, съ рыцарскимъ пошибомъ, но поиздержанный молодой человѣкъ, лѣтъ подъ 30, рыжеватый, вспыльчивый, гдѣ и насколько нужно, я мазурикъ въ душѣ.
АЛЕКСѢЙ ИВАНОВИЧЪ ПѢНКИНЪ, технологъ, высокій, недурной собою, холостякъ лѣтъ 28, развитой, нѣсколько желченъ и эгоистиченъ.
АННА ВАСИЛЬЕВНА ПѢНКИНА, его мать, пріятельница Ѳеоктисты Григорьевны, живетъ у ней на квартирѣ, смирная, сухенькая старушка, небогатая, вдова предсѣдателя уголовной палаты.
КНЯЗЬ ХИЛКОВАТЫИ, человѣкъ лѣтъ подъ 50, разсѣянный, озабоченный, очень богатъ, и очень чиновенъ.
АЛЕКСАНДРЪ ПЕТРОВИЧЪ ПАНКРАТЬЕВЪ, лѣтъ подъ 40, красивый собою свѣтскій человѣкъ, спеціалистъ и извѣстность по части волокитства.
ПАВЕЛЪ МАРКЫЧЪ ЕРЫНДИКОВЪ, прогорѣвшій мелкій откупщикъ, коренастый, темный и мрачный, 45 лѣтъ.
АНТОНИНА ГРИГОРЬЕВНА, жена его, сдобная, еще не дурная собой модница средней руки, щурится и имѣетъ привычку, говоря съ кѣмъ нибудь, смотрѣть въ сторону.
ХАРИТОНЪ ХАРИТОНОВИЧЪ НАПАНДОПУЗО, пройдоха, грекъ, съ черными глазами и крупнымъ носомъ, дальній родственникъ Кондрашова и управляющій его дѣлами въ уѣздѣ, лѣтъ 35.
ЛУКЕРЬЯ, стряпка Кондрашовой, баба тощая, грязная, раздражительная и растрепанная, неопредѣленныхъ лѣтъ.
КОРЯВЫЙ, ИНВАЛИДНЫЙ СОЛДАТЪ.
УСТИНЬЯ, женщина среднихъ лѣтъ, мѣщанка въ услуженьи.
Гости:
БУРКИНА, пожилая дама, спеціальностью сплетница.
КНЯГИНЯ МУХРАБАКАЕВА, молоденькая, черненькая, черезъ-чуръ развязная львица средняго круга.
ВОЕННЫЙ ГЕНЕРАЛЪ, сѣдой, коротко-остриженный толстякъ, обреченный удару.
БЛАГОНОСПИТАШІАЯ БАРЫШНЯ, ходитъ курочкой и всѣмъ пріятно улыбается.
ЧИНОВНИКЪ ИЗЪ ПОСОЛЬСТВА, съ англійскимъ проборомъ и pince-nez, вѣжливъ и нахально высокомѣренъ. (Безъ рѣчей.)
ФОНЪ-ГЕЛЬЗНИГФОРСЪ, молодой человѣкъ на прекрасной дорогѣ, рыжій, съ желтыми волосами -- весь преданность и почтительность, кланяется низко, опуская руки кольцомъ.
ПЕТЯ ГОРОШКИНЪ, франтъ мѣщанскихъ домовъ, съ гривой, ужасно развязный и довольный собой.
ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ЧИНОВНИКЪ, гемороидальный и желчный.
ПОДЧИНЕННЫЙ ЕГО, развязно подловатый.
ОФИЦЕРЪ ИЗЪ ГРУЗИНЪ, бъ національномъ костюмѣ стройный крупноносый брюнетъ.
ДѢЙСТВІЕ I.
(Прологъ.)
Въ уѣздномъ городѣ. Сцена представляетъ внутренность двора, направо стѣна дома съ мезониномъ и крыльцо, выходящее на аванъ-сцену, за нимъ рѣшетка палисадника, у которой стоятъ два простые стула; на лѣво сарай, калитка и клѣвушки съ курятникомъ. Въ глубинѣ сцены деревянный заборъ, посрединѣ отворенныя ворота, выходящія на улицу; вдали видна черезъ заборъ колокольня. По поднятіи занавѣса сцена пуста, по улицѣ бѣгаютъ собаки.
ЯВЛЕНІЕ I.
По поднятіи занавѣса черезъ нѣсколько времени въ воротахъ показывается ЕРЫНДИКОВА съ МУЖЕМЪ. Она идетъ въ пестрой шали и съ зонтикомъ, на который опирается. Мужъ въ длинномъ купеческомъ сюртукѣ,
Антонина Григорьевна. Ну хорошо, здѣсь собакъ ужь нѣтъ. Ступай же къ Канифольскому, постарайся достать счеты-то. Да тамъ еще писарь у нихъ Горкинъ есть, котораго Харитонъ-то выгналъ, такъ у него можно тоже многое добыть. Онъ всю суть знаетъ, и пьяница горькая. Ты ему поставь полу-штофъ, онъ на Харитона-то сердитъ, такъ поможетъ тебѣ.Павелъ Маркычъ. Ну, хорошо. (Идетъ.)
Антонина Григорьевна. Паша! Паша! Постой (тотъ ворочается и мрачно слушаетъ.) Коль Горкинъ-то будетъ упрямиться, такъ надо выбрать время, когда ему съ пьянства опохмѣлиться будетъ не на что; тогда онъ за вино отца роднаго продастъ.
Павелъ Маркычъ. Ну! кончила что-ли обѣдню то? Безъ тебя это знаютъ. (Идетъ.)
Антонина Григорьевна. Да, знаютъ! Ты все знаешь! Какъ пошла недовыручка, говорила -- перестань взносить. Теперь, по крайней мѣрѣ, были бы съ деньгами. Такъ нѣтъ! Тянулся до послѣдней, пока не лопнулъ -- и остались безъ откупа, и безъ денегъ.
(Голосъ Павла возвращающагося:) Антоша! а Антоша!
Антонина Григорьевна. Ну что тебѣ?
Павелъ Маркычъ (Мрачно и таинственно)'. А ты черезъ Анну Васильевну! Та ее слушаетъ!
Антонина Григорьевна. Ну хорошо, хорошо! (Павелъ Маркинъ снова уходитъ.)
ЯВЛЕНІЕ II.
Аитоппна Григорьевна, (одна). Туда же учитъ! (качаетъ головой и улыбается.) Эхъ ты скорбный! безъ меня совсѣмъ бы пропалъ! Кто придумалъ Харитоновы-то плутни открыть/да на его мѣсто попасть? Да! вотъ теперь и этому мѣсту радъ будешь. Разумѣется, лучше какъ бы Кондрашевская компанія городокъ какой дала! Да гдѣ! хоть бы залоги возвратила. (Вздыхая.) Упасть-то легко, а подняться-то куда трудно. Посмотрѣть дома-ли старушка-то. (Идетъ къ заднему крыльцу. На-встрѣчу ей выходитъ Лукерья съ ведромъ и запираетъ за собой дверь.)
ЯВЛЕНІЕ III.
АНТОНИНА ГРИГОРЬЕВНА и ЛУКЕРЬЯ.
Антонина Григорьевна. Здравствуй Лукерьюшка! Что, дома Ѳеоктиста Гавриловна?
Лукерья (сердито). Вотъ! Въ базаръ да захотѣли чтобъ дома была! И меня-то за посудой послала: вишни купила, да грибовъ.
Антонина Григорьевна. А скоро воротится?
Лукерья. А кто ее знаетъ! шляется, шляется по базару-то, а купитъ на мѣдный грошъ! Какъ будто некого послать! Что отъ ея гроша-то украдутъ что-ли?
Антонина Григорьевна. А почемъ вишни-то?
Лукерья (идетъ). А не я покупала, не меня и спрашивайте! Я вишь и цѣпы не знаю. Легкое ли дѣло, невидаль какая на полтину всю-то ея провизію искупить! Да я у становихи жила, такъ и та свою амбицію соблюдала, и сама на базаръ не таскалась: а все я, да я. И у меня, слава Богу, и копѣйки ея не пропадало! А эта тысячница-то алтынничаетъ! Мнѣ ея-то копѣйки не надо. Д безъ ея копѣйки проживу свой вѣкъ: съ голоду не умру. (Всхлипываетъ.) Подъ ея окно не приду милостыню просить! У меня, можетъ, и не эдакія деньги бывали на рукахъ!
Антонина Григорьевна. Полно Лукерьюшка! Ужь это у нея привычка такая: она не хотѣла тебя обидѣть.
Лукерья. Обидѣть? Да чѣмъ ей меня обидѣть? Да еще позволю ли я ей себя-то обидѣть? Велика фря: цѣловальница! Я не у эдакихъ жила, да обиды себѣ не видала! Меня упрекнуть не въ чѣмъ! А инфалида у меня никто не видалъ; еще никто не поймалъ инфалида-то... А бѣднаго человѣка завсегда обидѣть легко. (Всхлипываетъ, утираетъ глаза передникомъ и уходя за ворота кричитъ:) Нѣтъ ты застань сперва съ инфалидомъ, да и говори! Я на своемъ вѣку, можетъ, и не инфалидовъ видала...
ЯВЛЕНІЕ IV.
АНТОНИНА ГРИГОРЬЕВНА (одна).
Ну, теперь пошла на весь городъ кричать! И что съ ней это сдѣлается? Баба-бы ничего,-- да вдругъ ей стрѣльнетъ въ голову -- точно бѣшеная собака ее укуситъ, и пойдетъ и пойдетъ: хоть святыхъ вонъ выноси! И какого тутъ еще инвалида приплела? (Машетъ рукой.) Однако Ѳеоктисту-то Гавриловну видно не скоро дождешься. Посмотрѣть: Анна Васильевна не дома ли. (Подходитъ къ крыльцу и пробуетъ отворить дверь.) Нѣтъ, заперта! Развѣ въ огородѣ нѣтъ-ли. (Идетъ къ калиткѣ задняго двора и хочетъ ее отворить, какъ вдругъ ей на встрѣчу лѣзетъ инвалидный солдатъ. Она отскакиваетъ.)
ЯВЛЕНІЕ V.
АНТОНИНА ГРИГОРЬЕВНА и СОЛДАТЪ.
Антонина Григорьевна. Ахъ, чтобъ тебя тутъ! (Злобно.) Тебѣ кого надо?
Солдатъ. А я было тутъ къ кумѣ Лукерьѣ!
Антонина Григорьевна. (Налетаетъ на него.) Какую тебѣ куму Лукерью! Нѣтъ дома твоей кумы Лукерьи. Только развратничать таскаетесь. Убирайся, голубчикъ, убирайся: я вотъ твоему поручику скажу.
Солдатъ (грубо). Чего скажешь! Уйду и безъ тебя. (Медленно уходитъ.)
Антонина Григорьевна. Ахъ, подлецъ! еще огрызается! Смотрите, пожалуйста! Вишь, распустилъ васъ поручикъ,-- да я и баталіонному пожалуюсь. Я найду дорогу! Тьфу! (Плюетъ и отходитъ.)
ЯВЛЕНІЕ VI.
АНТОНИНА ГРИГОРЬЕВНА (одна).
Уйти отсюда, а то еще Лукашка эта, мерзкая, воротится, да кричать начнетъ. Не даромъ она про инвалида-то заговорила, видно знаетъ кошка чье мясо съѣла... (Въ воротахъ встрѣчается, ей Анна Васильевна.)
ЯВЛЕНІЕ VII.
АНТОНИНА ГРИГОРЬЕВНА и АННА ВАСИЛЬЕВНА.
Антонина Григорьевна. Ахъ, Анна Васильевна! какъ я рада! А я было къ вамъ заходила, да къ Ѳеоктистѣ Гавриловнѣ: анъ, нѣтъ никого, и домъ пустой.
Анна Васильевна. Да ходила я къ обѣднѣ и молебенъ служила: сегодня день рожденія моего Алеши, Антонина Григорьевна.
Антонина Григорьевна. Ахъ, вотъ кстати-то пришлось! А я и не знала,-- поздравляю васъ, Анна Васильевна, съ дорогимъ новорожденнымъ. (Трижды цѣлуются.)
Анна Васильевна. Благодарю васъ, Антонина Григорьевна, очень вамъ благодарна. Ужь подлинно дорогой: одна моя опора, какъ перстъ въ глазу, одна радость. (Утираетъ глаза. Антонина Григорьевна дѣлаетъ приличную мину. Другой-то еще когда на свои ноги встанетъ, а теперь только тратишь на него. Конечно, и онъ, благодаренье Богу, мальчикъ добрый, да все еще молодое деревцо: неизвѣстно, что выйдетъ. Сядемте здѣсь въ тѣни, Антонина Григорьевна: устала я немножко, а ключи-то Ѳеоктиста Гавриловна, видно, унесла. (Усаживаются.)
Антонина Григорьевна. Что же, Анна Васильевна, вамъ грѣхъ жаловаться, дай Богъ всякой матери имѣть такихъ дѣтей, особенно какъ вашъ Алексѣй Ивановичъ: и уменъ, и ученъ, самъ себѣ хорошій хлѣбъ заработываетъ,-- и къ вамъ: и ласковъ, и почтителенъ.
Анна Васильевна. Что говорить, Антонина Григорьевна! Ежечасно благодарю Господа за утѣшеніе, которое онъ послалъ. И любитъ онъ меня: пишетъ къ старухѣ еженедѣльно и ужь ни за что не пропуститъ,-- опять же вѣдь и живу, можно сказать, на его счетъ: послѣ покойника пенсіи-то всего сто двадцать рублей. Ну можно ли этимъ жить? Дочь отдавала -- онъ пособилъ, и за братнино ученье платитъ. Теперь, говоритъ, матушка, я на свои ноги сталъ, могу и тебѣ пособить. И слава Богу, говоритъ, хорошо получаетъ. Вотъ, Василью Степановичу заводъ сахарный устраивалъ, и тотъ пишетъ: скажите, говоритъ, маменька, Аннѣ Васильевнѣ, что я очень доволенъ ея сыномъ.
Антонина Григорьевна. И много получилъ за устройство-то?
Анна Васильевна. Не пишетъ онъ мнѣ этого никогда-только, конечно, ужь получилъ: заводъ тысячъ двѣсти, говорятъ, стоитъ. И все бы хорошо, Антонина Григорьевна, да не вижу его, моего голубчика, ужь вотъ 4-й годъ. Шутка ли, даль какая? Ни мнѣ къ нему, ни ему ко мнѣ. Подзываетъ меня Ѳеоктиста Григорьевна съ собой, да гдѣ же! Боюсь я въ этакую даль и пуститься; а Алешу-то пожалуй стѣсню, дѣло холостое -- а у чужихъ людей жить не хочется,-- опять же здѣсь двѣ дочери замужемъ! Потерплю ужь: обѣщаетъ на будущій годъ самъ пріѣхать,-- тоже здѣсь, у Василья Степановича, строить что-то думаетъ.
Антонина Григорьевна. А который годъ пошелъ Алексѣю-то Ивановичу?
Анна Васильевна. Двадцать девятый, Антонина Григорьевна. Двадцать девятый годъ сегодня пошелъ!! Ужь жениться бы пора; писала я ему не разъ: утѣшь меня, Алеша, устрой себя, голубчикъ, года-то уходятъ. Такъ нѣтъ, только посмѣивается: погодите, говоритъ, матушка -- некогда, да и невѣсты подходящей не нашелъ. А ужь какъ бы мнѣ хотѣлось видѣть его, голубчика, устроеннымъ! Вотъ пріѣдетъ -- коли Богъ дастъ доживу,-- здѣсь нападу на него и авось пріищемъ кого.
Антонина Григорьевна. Э, полноте, Анна Васильевна, какія ему здѣсь невѣсты! А вотъ, подумываю я, чтобы ему жениться на младшей-то дочери Василья Степановича, на Аделаидѣ-то Васильевнѣ.
Аина Васильевна. Что вы, Антонина Григорьевна! гдѣ же! Пойдетъ ли она за него!
Антонина Григорьевна. Отчего же, Анна Васильевна? Чтоже, вѣдь Василій-то Степановичъ только что богатъ, а вѣдь его здѣсь многіе помнятъ, какъ въ халатишкѣ-то за прилавкомъ стоялъ! Вѣдь вашъ-то мужъ штатскій совѣтникъ былъ, почти что енералъ! И Василій-то Степановичъ за честь считалъ съ нимъ знакомство вести! Опять же и Алексѣй-то Ивановичъ съ Аделью вмѣстѣ росли, почитай съ пздѣтства дружны.
Анна Васильевна. Ну, мой-то десятью годками старше ея, а на рукахъ точно носилъ. Да вѣдь тогда, мать моя, Василій-то Степановичъ еще только поднимался, а мужъ мой былъ предсѣдателемъ палаты -- хоть и уголовной -- ну да все человѣкъ не послѣдній, а подъ часъ, неровенъ грѣхъ, и нужный. А теперь что имъ предсѣдательскій сынъ; имъ князей, да графовъ надо, или чиновныхъ! А мой-то какъ нарочно,-- Богъ его знаетъ,-- объ чинахъ совсѣмъ и мнѣнія не имѣетъ. Какъ отправили его въ Петербургъ, тогда дай Богъ ему царство небесное, губернаторъ, покойникъ, Иванъ Степановичъ отправилъ и хлопоталъ, по дружбѣ съ моимъ мужемъ, такъ предлагалъ его въ такое училище отдать, гдѣ прямо капитанами выпускаютъ,-- и такъ, говорятъ, они потомъ по службѣ происходятъ и великатно держатъ себя, такъ и летятъ въ генералы. Такъ нѣтъ; самъ объявилъ желаніе въ это свое училище -- такое названіе, прости Господи, что и не выговоришь! И теперь, вмѣсто того, чтобы по казенному мѣсту гдѣ пристроиться, все у частныхъ людей заводами занимается, и меньшого хочетъ либо въ эдакое же какое заведеніе, либо въ ниверситетъ. Ужь такой странный человѣкъ вышелъ.
Антонина Григорьевна. Да, это странно! А вотъ бы куда вамъ Фединьку-то: слышала я отъ Гаврила Гаврилыча, когда онъ изъ Москвы пріѣхалъ, что тамъ устроено, говоритъ, удивительное заведеніе: и не училище оно, и не ниверситетъ, а еще важнѣе что-то,-- и живутъ, говоритъ, это начальство и учителя за городомъ во дворцѣ -- одна, говоритъ, отдѣлка чего стоила!-- И какіе, говоритъ, сады и ранжереи -- на удивленье, а для развлеченія себѣ, говоритъ, и пашеньку небольшую завели и жалованье, говоритъ, преогромное получаютъ. И только, говоритъ, и занятіе ихъ есть, что эвти цвѣточки, да по полямъ и рощамъ гуляютъ. И набираютъ себѣ, говоритъ, для кампаніи учениковъ взрослыхъ, и дѣлаютъ видъ такой, что этихъ учениковъ въ управляющіе готовятъ. Подержатъ ихъ годика два и коль видятъ, что благонравенъ да почтителенъ, такъ не то что капитанами, маіорами даже отпускаютъ, да еще и наградятъ; просто, говоритъ, рай земной! Такъ вотъ, матушка, въ это бы заведеніе вамъ бы Фединьку.
Анна Васильевна. Полно, такъ ли, Антонина Григорьевна? На что же управляющихъ-то маіорами дѣлать? кто же маіора въ управляющіе возметъ: вѣдь ему какое жалованье надо дать! Развѣ, что это для большихъ баръ, а у мелкой-то сошки всѣхъ-то и доходовъ нынче на жалованье не хватитъ.
Антонина Григорьевна. А это, можетъ, нарочно такъ и дѣлаютъ, что какъ теперь жалованье управляющимъ давать не изъ чего, такъ имъ чины будутъ идти!
Анна Васильевна. Наврядъ ли! Опять вы говорите, Алешѣ жениться на Аделинькѣ: вѣдь вотъ старшую-то дочь Василій Степановичъ за знатнаго, говорятъ, какого-то выдалъ?
Антонина Григорьевна. И не говорите! Правда ваша, Анна Васильевна: деньги-то, деньги-то что дѣлаютъ! Тогда Фисочка писала мнѣ: вотъ, говоритъ, какое намъ счастье -- отдали, говоритъ, нашу красавицу за перваго, что ни на есть кавалера. Военный, говоритъ, и адъютантъ, и знатенъ, и изъ себя красавецъ; а ужь танцуетъ, говоритъ, такъ танцуетъ, что супротивъ его никто во всемъ Петербургѣ не станцуетъ: за это, говоритъ, единственно генералъ себѣ и въ адъютанты взялъ! А опять же -- знатенъ-то какъ, знатенъ-то!
Анна Васильевна. Кто же онъ такой? сказывали мнѣ, да забыла я: не могу я этихъ званій-то понять.
Антонина Григорьевна. Отъ нѣмецкихъ онъ рыцарей, говорятъ, и очень, очень что-то древней фамиліи: такая древняя, Фисочка говоритъ, что никто и не помнитъ, когда зачалась!-- А подъ Ригой, говоритъ Фисочка, замокъ у него есть,-- такъ тотъ весь отъ древности теперь до кусочка развалился, да и камни-то всѣ мохомъ- обросли. И не князь онъ, и не графъ, а что-то еще важнѣе...
Анна Васильевна. Что же, мать моя, не нѣмецкій же онъ владѣтельный принцъ какой.
Антонина Григорьевна (горячо). А можетъ и владѣтельный принцъ! что-то очень ужь, очень важный! Вотъ что деньги-то значатъ, Анна Васильевна! Опять же, пишетъ мнѣ Фисочка: зимой былъ, говоритъ, здѣсь балъ въ пользу бѣдныхъ; наши красавицы были, говоритъ, такъ одѣты, что просто и описать невозможно: платья имъ шила модистка, которая ни на кого тамъ, ни на кого во всемъ Петербургѣ не шьетъ,-- только на однѣхъ свѣтлѣйшихъ княгинь: на силу, говоритъ, умолили ее. А на головѣ-то у нихъ, Анна Васильевна, вы не повѣрите: у брунетки-то чистымъ золотымъ пескомъ посыпано, а у шатенки-то серебрянымъ! Роскошь-то, роскошь-то, Анна Васильевна! Ну да что ему значитъ: у него вѣдь свои золотые-то пріиски.
Анна Васильевна (качая головой). Экая роскошь, подумаешь! Ну, а какъ же, мать моя, что же это, въ пользу бѣдныхъ деньги что ли тутъ собираютъ?
Антонина Григорьевна. А вотъ этотъ песокъ-то золотой да серебряный, что изъ головы-то послѣ вычешутъ,; такъ его, говорятъ, и пожертвовали.
Анна Васильевна. Ишь, что выдумали! Ну, такъ гдѣ же, мать моя, моему-то тутъ соваться: гдѣ у него золотые-то пески,:кенѣ голову-то посыпать?
Антонина Григорьевна. Василій Степановичъ дастъ! За старшей-то что дали приданаго-то -- никакъ полтораста, тысячъ.. Да и тутъ, говорятъ, женихъ какъ въ церковь ѣхать, еще сорвалъ: дайте, говоритъ, всѣ двѣсти, такъ поѣду, а то меньше, говоритъ,-- никакъ не могу: мой генералъ не велитъ! (Немного помолчавъ.) А знаете, что мнѣ въ голову пришло, Анна Васильевна? Ѳеоктиста Гавриловна соглашается никакъ на просьбу-то сына, и въ Петербургъ собирается. Ну, а какъ ей ѣхать одной въ такіе годы? Конечно, Харитонъ Харитонычъ должецъ ее отправить, да съ кѣмъ? А мнѣ бы по нашимъ дѣламъ нужно было съѣздить, похлопотать, нельзя-ли, хоть часть залоговъ освободить; а мой-то -- сами вы знаете, какъ одного отпустить! Такъ вотъ, еслибы мнѣ это удалась, я ужъ бы, Анна Васильевна,-- тамъ коль не уладила -- такъ все бы это разузнала. Фисочка -- мнѣ старая подруга, и мы съ ней душа въ душу живемъ, а она, вы знаете, родня имъ и въ одномъ домѣ живетъ замѣсто компаньонки, да, говоритъ, и любятъ ее дочери-то: ужъ я бы все могла разузнать, а можетъ, кто знаетъ, и уладить. Вѣдь Алексѣй Ивановичъ вашъ -- человѣкъ совѣстливый, деликатный; можетъ онъ изъ мнительности только этой одной не осмѣливается попробовать, а тамъ это все можно будетъ увидать, какъ барышня, и какъ самъ Василій Степановичъ на этотъ счетъ. А ужь я такъ люблю вашего Алексѣя Ивановича, что за удовольствіе себѣ поставила бы доставить ему всякое удовлетвореніе.
Анна Васильевна (разчувствовавшись). Ахъ, какія вы добрыя, Антонина Григорьевна, право! Да нѣтъ ужь, гдѣ-же, чай! А знаете: вы это хорошо придумали проводить Ѳеоктисту-то Гавриловну: ну какъ ей, въ самомъ дѣлѣ, одной пускаться въ эдакую даль! А вѣдь у ней, отъ скупости, и горничной нѣтъ, вѣдь ей не съ Лукерьей же ѣхать! Положимъ, горничную наймутъ какую,-- да вѣдь это все народъ продажный,-- а ужь васъ чего бы лучше.
Антонина Григорьевна. Не ловко мнѣ только предложить это: вѣдь вы знаете, какая она, Богъ съ ней, разсчетливая, да сумнительная! Василіи Степановичъ для нея ничего не жалѣетъ; да и какой для него разсчетъ, а она и надъ его-то копѣйкой дрожитъ -- себя на старости успокоить не хочетъ.
Анна Васильевна. Правда, правда, мать моя: ужь какъ скупа! Дружны мы съ ней,-- дружны, а замедли я ей перваго числа за квартиру заплатить, такъ вѣдь сколько разъ намекнетъ да спроситъ! А однако я ей поговорю о васъ, можетъ и согласится. Да и съ кѣмъ же ей ѣхать-то? Сынъ-to Василій Степановичъ пишетъ -- надо ему отдать справедливость, примѣрный онъ сынъ и вообще человѣкъ родственный -всю родню свою пристроилъ и не забываетъ,-- такъ онъ пишетъ ей: маменька, успокоивайте вы себя, не жалѣйте ничего; а она вотъ горничную себѣ не найметъ -- все со своей Лукерьей возится, да бранится.
Антонина Григорьевна. Ужъ не говорите Анна Васильевна! А Лукашка-то эта... (увидавъ входящихъ умолкаетъ).
ЯВЛЕНІЕ VIII.
ТѢ же и ѲЕОКТИСТА ГАВРИЛОВНА (въ воротахъ) за ней ЛУКЕРЬЯ несетъ ведро съ вишней и кузовокъ съ грибами.
Ѳеоктиста Гавриловна. Такъ ты смотри-же, перемой грибы-то, откинь на рѣшето, да дай обсохнуть, а то они отсыкнутъ!
Лукерья. Знаю, развѣ впервой!
Ѳеоктиста Гавриловна. То-то не первой -- не первой и гноить то! А, компанія какая! (Пѣнкиной и Ерындиковой, которыя встали и подошли къ ней.) Здравствуйте! Уфъ, устала! Такъ разопрѣла, таскаясь но жарѣ -- индо въ поясницу ступило, дайте передохнуть: въ холодкѣ-то здѣсь хорошо продуваетъ (Распахиваетъ платокъ съ красной шеи и помахиваетъ имъ.)
Анна Васильевна. Садитесь на мое мѣсто; а мнѣ дайте ключъ, я пойду кофейку сварю, да къ вамъ сюда съ нимъ и выйду. Здѣсь хорошо, а въ горницѣ-то мухъ этихъ,-- мухъ -- такъ куска съѣсть не дадутъ, такъ въ ротъ и лѣзутъ.
Ѳеоктиста Гавриловна (роется въ карманѣ, вынимаетъ связку ключей и, поискавъ въ ней, подаетъ одинъ ключъ Пѣнкиной). Дѣло, матка, дѣло; можно тебѣ насъ и кофейкомъ побаловать -- сегодня у тебя праздникъ.
Анна Васильевна. Да вотъ, что-то моя Устинья нейдетъ. Послала я ее къ дочкѣ за крендельками -- та хотѣла мнѣ крендельковъ напечь. А, да вотъ и она!
ЯВЛЕНІЕ IX.
Тѣ же и УСТИНЬЯ (входитъ съ узелкомъ).
Анна Васильевна. Что долго?
Устинья. Да неготовы были, Анна Васильевна; какъ изъ печи, такъ я и къ вамъ.
Анна Васильевна. Ну, а что дочка?
Устинья. Приказали кланяться, приказали поздравить; я, говоритъ, къ обѣду приду, а теперь никакъ нельзя -- съ дѣтишками возится.
Анна Васильевна. Да, какъ ихъ пятеро-то, такъ повозишься (вздыхаетъ.) Вѣдь вотъ мнѣ жить бы, да жить на старости съ дочкой, да ей помогать; такъ съ тещей-то ея не уживемся. И коротай вѣкъ одна. Хоть бы Алешу-то устроить привелъ Господь! о, хо-хо! Ну, пойдемъ, Устинья (Уходитъ.)
ЯВЛЕНІЕ X.
КОНДРАШЕВА и ЕРЫНДИКОВА.
Антонина Григорьевна. Что, Ѳеоктиста Гавриловна, подумываете сынка-то навѣстить?
Ѳеоктиста Гавриловна. Зоветъ онъ меня, больно зоветъ, и хотѣлось бы мнѣ и его, и внучатъ посмотрѣть, да жена у него модна больно: порядки у нихъ не по мнѣ! Пишетъ онъ: пріѣзжайте, маменька; я вамъ все устрою, какъ дома у васъ. Да своихъ-то, вѣдь, онъ не передѣлаетъ! Я вотъ видѣть здѣсь не могу, какъ Лукашка моя тащитъ: съ тѣхъ поръ какъ замужъ вышла -- пятьдесятъ лѣтъ -- всякій кусокъ сама куплю, да осмотрю; а тамъ, я думаю, какъ воронье около него все тащитъ! Да у меня сердце кровью изойдетъ, глядя на это. Я вотъ здѣсь этого пуза греческаго видѣть не могу.
Антонина Григорьевна. Какого пуза?
Ѳеоктиста Гавриловна. Ну вотъ Харитона-то.
Антонина Григорьевна. А, Папандопузо.
Ѳеоктиста Гавриловна. Длинно больно! на-тощахъ и не выговорить. Такъ и его-то желудокъ мой не варитъ: чую я,-- что онъ Васю-то обворовываетъ: глаза у него воровскіе.
Антонина Григорьевна. Это вы въ своей справедливости, Ѳеоктиста Гавриловна! Слышала я, что дѣло его очень нечисто, и, признаться сказать, велѣла своему Паничкѣ присматривать за нимъ. Говорю: Василій Степановичъ можетъ въ несчастій не оставитъ насъ, и мы должны наблюдать за его антересомъ.
Ѳеоктиста Гавриловна. Это хорошо, мать моя,-- да гдѣ же ужь твоему-то усмотрѣть за нимъ! За своими-то усмотрѣть не могъ!
А и то ни на Григорьевна. Нѣтъ, это вы напрасно, Ѳеоктиста Гавриловна: вы не смотрите, что онъ такой, его не скоро проведешь это я могу васъ завѣрить!
Ѳеоктиста Гавриловна (въ сторону.) Ну, какъ тебѣ этого не знать -- чай, часто пыталась.
Антонина Григорьевна. А что наши дѣла въ упадокъ пришли, такъ это совсѣмъ отъ другихъ причинъ: два года неурожая -- у мужиковъ хлѣба не было, не токмо что на вино; а тугъ казенное управленіе назначили, имущество описали,-- и пошло все наше добро прахомъ! Эгго къ исправнику зашли, гляжу, а наши-то фортепьины ужь къ нему попали. Дочка его -- польку-трамбланъ на нихъ такъ-то барабанитъ, а у меня, вѣрите-ли, слезы-то такъ и подступаютъ къ горлу, такъ и душатъ.
Ѳеоктиста Гавриловна. Это чего и говорить! Ужь это послѣднее дѣло смотрѣть, какъ твое-то добро тащутъ. Ну, думаю себѣ опять: какъ я здѣсь все свое-то оставлю?
Антонина Григорьевна. А Анна-то Васильевна на что? объ этомъ вамъ и думать нечего. А вотъ, съ кѣмъ вамъ ѣхать-то?
Ѳеоктиста Гавриловна. Вася хотѣлъ, коли соглашусь, такъ и горничную и человѣка оттуда прислать. Опять и тутъ трата: изъ Питера присылать, да еще вора какого нибудь пришлетъ.
ЯВЛЕНІЕ XI.
(Устинья несетъ столъ.)
Тѣ же, УСТИНЬЯ И ПѢНКИНА.
Анна Васильевна. Богъ и я управилась. Устинья, ставь сюда столъ, да сбери намъ тутъ кофейку-то.
Антонина Григорьевна (Ѳеоктистѣ Гавриловнѣ). Это вы дѣйствительно въ своей" справедливости: Богъ вѣсть кого еще пришлетъ. А дорога дальняя, мало-ли чего случиться можетъ; надо бы своего человѣка имѣть. Вотъ и мы тоже раздумываемъ и давича я съ Айной Васильевной совѣтовалась; намъ бы, по нашимъ дѣламъ, тоже нужно бы въ Петербургѣ побывать, а какъ этакую даль пуститься!
Анна Васильевна. Да вотъ бы вамъ, Ѳеоктиста Гавриловна, чего бы лучше -- Антонину-то Григорьевну да и Павла Маркыча съ собой взять: и свои люди, и кампанія, и услужатъ, коли что надо. Опять же поѣдете пароходами да чугунками,-- тамъ лакея не ну но -- а мужчину имѣть необходимо: безъ мужчины нельзя!
(Антонина Григорьевна изподлобья впивается глазами въ Ѳеоктисту Гавриловну. Та задумывается.)
Ѳеоктиста Гавриловна. Что же, это бы можно! Вы за одну-то лошадь прогоны заплатите?
Антонина Григорьевна (нѣсколько смущенно). Да вѣдь вапшто издержки, Ѳеоктиста Гавриловна, Василій Степановичъ на себя беретъ, такъ что же вамъ значитъ.
Ѳеоктиста Гавриловна- Втгь-те и разъ! что значитъ? Да развѣ Вася-то мнѣ не сынъ? Кому же о его-то добрѣ радѣть?
Антонина Григорьевна (кротко). Это, конечно, Ѳеоктиста Гавриловна; да я полагаю, что Василью Степановичу это никакого разсчета не составитъ.
Ѳеоктиста Гавриловна. Эво-на! да что же, у него деньги-то слѣпыя что-ли, бросать-то ихъ зря и на свой счетъ всѣхъ развозить?
Анна Васильевна (дергаетъ Антонину Григорьевну, и даетъ знать, чтобы не спорила). Ну, ну, какъ нибудь сладитесь! Вѣдь Василью Степановичу горничную-то да лакея высылать дороже станетъ.А дѣло такъ рѣшить: коль онъ потребуетъ, такъ Антонина Григорьевна заплатитъ, а захочетъ уважить, такъ уважитъ. (Ѳеоктиста Гавриловна чихаетъ.)
Антонина Григорьевна. Ну, вотъ, значитъ правда. Будьте здоровы. (Ѳеоктиста Гавриловна еще чихаетъ.)
Антонина Григорьевна. И еще будьте здоровы. (Ѳеоктиста Гавриловна машетъ рукой и еще чихаетъ.)
Анна Васильевна. Ужь вы оставьте ее; она всегда до четырехъ разъ.
Ѳеоктиста Гавриловна (чихаетъ). Ну и баста. (Антонинѣ Григорьевнѣ.) У меня на всякое чиханье не наздравствуешься. Сперва все по два раза чихала, потомъ но три пошла, а нынче до четырехъ дошла.
Антонина Григорьевна. А у меня бабушка до девяносто лѣтъ дожила, такъ та по восемнадцати разъ чихала. Можетъ, Богъ дастъ, и вы до этого доживете.
Ѳеоктиста Гавриловна. Нашла чего пожелать! А прогоны-то все-таки заплати, безъ этого не возьму!
Антонина Григорьевна (которой Анна Васильевна снова дѣлаетъ знакъ). Да ужь если вы безпремѣнно желаете этого, такъ можно будетъ и заплатить на одну лошадку. Опить же мы съ На. и и ч вой хотѣли и Василью Степановичу услужить. У него все, говорятъ недовыручка, да недовыручка, а Харитонъ-то Харитонычъ себѣ все откладываетъ, да откладываетъ. Паничка писалъ Василью Степановичу: они левизора присылали, онъ и левизира обошелъ. Василіи Степановичъ ему пуще вѣритъ теперь. Мы съ Паничкой хотимъ -- можетъ удастся -- подлинные его счеты достать, да намъ онъ все не повѣритъ, если вы сами, Ѳеоктиста Гавриловна, не убѣдите его, какой это есть человѣкъ, этотъ Харитонъ, и какъ онъ его раззоряетъ. Ужь, для этого одного, вамъ слѣдовало бы повидаться съ Васильемъ Степановичемъ: а то, пожалуй, вѣдь, не къ тому будь сказано, и здѣшній откупъ лопнуть можетъ.
Ѳеоктиста Гавриловна (задумывается). Гмь! Это подумать надо. Панандопузо -- воръ, и говорить нечего: да поймать его трудно, хорошо, какъ бы твоему-то удалось счеты-то достать, да гдѣ! Блаженный онъ у тебя.
Антонина Григорьевна (нѣсколько обидясь). Напрасно вы его такъ понимаете, Ѳеоктиста Гавриловна. Конечно, если кто поверхностно его будетъ судить, такъ можетъ и все такое подумать. а если... (Входитъ Панандопузо и Антонина Григорьевна умолкаетъ.)
ЯВЛЕНІЕ XII.
ТѢ же и ПАПАНДОПУЗО.
Папандопузо. Ѳеоктиста Гавриловна, наше наиглубочайшее! Отъ Василья Степановича вамъ сыновнее почтеніе и порученіе есть. Анна Васильевна, Антонина Григорьевна, честь имѣю кланяться!
Ѳеоктиста Гавриловна. А, пузо греческое! ну, что Вася-то пишетъ? здоровъ?
Папандопузо. Благодаренье Богу! Пишетъ по своимъ дѣламъ. Между прочимъ поручаютъ вновь просить васъ... да вотъ... (Вынимаетъ письмо, ищетъ и читаетъ.) Проси, говорятъ, маменьку и убѣждай ее пріѣхать ко мнѣ, и порадоваться на мое житье: какъ я живу, и какіе люди бываютъ у меня; а время теперь самое для сего удобное: здѣсь мы ее успокоимъ, и курятничекъ, коль пожелаетъ, выстроимъ.
Ѳеоктиста Гавриловна. Курятничекъ?! А куръ-то я отсюда что-ли повезу? Тамъ, чай, и куры то такія, что на нашу братью свысока смотрятъ, да наровятъ, какъ бы объѣсть тебя... А что ты мнѣ не скажешь: какъ выручка-то идетъ?
Нанандонузо (въ сторону). А! ужь это вѣрно Аитоха (киваетъ на Антонину Григорьевну) жучка-то подпустила! (Къ Ѳеоктистѣ Гавриловнѣ.) Выручка ничего-съ, конечно, не бойко, а идетъ-съ. А вотъ, Василіи Степановичъ, прислали мнѣ еще штучку, и приказали всѣмъ, кто помнитъ его, прочитать. (Ищетъ въ карманѣ.)
Ѳеоктиста Гавриловна. Да ты штучкой-то мнѣ зубы не заговаривай, а говори дѣло. (Въ сторону.) Воръ! воръ! Ужь глаза то одни такъ и говорятъ: "воровскіе мы".
Папандопузо. Да я же вамъ докладываю, что ничего, а впрочемъ Василью Степановичу все извѣстно изъ рапортичекъ. (Насмѣшливо.) Угодно и вамъ подавать буду.
Ѳеоктиста Гавриловна. Очень нужно! Бумагу-то только переводить: что ты наврать-то въ нихъ что-ли задумаешься? ты, чай, не только въ нихъ, да и на исповѣди попу отъ роду правды-то не говорилъ. Ну, читай, что Вася-то пишетъ.
Папандопузо (вынимаетъ большой листъ бумаги, разставляетъ ноги и обращаясь къ Антонинѣ Григорьевнѣ и Аннѣ Васильевнѣ). Прошу прислушать. (Прокашливается и начинаетъ читать, выговаривая слова по-книжному: такъ какъ они пишутся, а не говорятся.) Кхм! Отъ коммерціи совѣтника и кавалера Василья Степановича Кондрашова, всѣмъ меня знающимъ и вспоминающимъ привѣтъ и повѣсть! (Нѣсколько наклоняется, вновь растопыриваетъ ноги, принимаетъ торжественный видъ и читаетъ громко.)
Лѣтопись
О благословеніи дома моего!
Родился я убогъ и не знатенъ, мѣщаниномъ города Бирюча. Учился въ приходскомъ училищѣ и съ 11 лѣтъ былъ сидѣльцемъ въ питейномъ заведеніи.
Нынѣ Божіимъ соизволеніемъ состою совѣтникомъ отъ коммерN
ціи, имѣю медали: серебряную на Станиславской лентѣ, златую на анненской, орденъ св. Анны 2 степени на шеѣ. Имѣю откупа въ трехъ губерніяхъ и четыре золотые пріиска. Супругу поялъ изъ древняго дворянскаго рода; отъ нея имѣю дѣтей, составляющихъ мою гордость и на старости лѣтъ утѣшеніе: сына, служащаго въ кавалеріи, дочь въ замужествѣ за древняго рыцарскаго рода барономъ, и дщерь дѣвицу, имѣющую, можетъ быть, еще болѣе возвысить убогій родъ мой. Состою членомъ ученыхъ и иныхъ обществъ: испытателей природы, любителей россійской словесности, Императорскаго вольнаго экономическаго, географическаго, садоводства, коннозаводства, хоругвеносства...
ЯВЛЕНІЕ XIII.
ТѢ же, и КУХАРКА.
Кухарка (вбѣгаетъ растрепанная и съ азартомъ). Нѣтъ! позвольте васъ спросить: что же это такое будетъ, что куму къ кумѣ придти нельзя! Приходитъ человѣкъ, а его выгоняютъ! Да я въ благородныхъ домахъ жила, и тамъ завсегда кумовьевъ принимать не токма не запрещаютъ, а и сами благородныя барыни при себѣ ихъ имѣютъ, а этто: фу-ти, ну-ты! Барскій домъ изъ посконнаго ряда: богатые люди,-- норовятъ какъ бы изъ блохи, голенище скроить!
Ѳеоктиста Гавриловна. Да ты что: бѣлены что-ли объѣлась, что такъ глотку-то во всѣ ворота растворила? Чего тебѣ?
Кухарка. А того мнѣ, что жить у тебя не хочу: подай мой разсчетъ! Вотъ тебѣ и весь мой сказъ!
Ѳеоктиста Гавриловна. Да чего тебѣ недостало, что ты вдругъ какъ курица съ нашести налетѣла?
Кухарка. А всего мнѣ недостаетъ! Билась, билась -- моченьки моей нѣтъ: ни ты купи,-- ни ты возьми;-- да еще родного человѣка въ гости не принимай! У самой день деньской работа, да еще и души съ добрымъ человѣкомъ не отводи! А кому какое дѣло, что кума съ кумомъ сидѣла? Подай разсчетъ!
Ѳеоктиста Гавриловна. А вотъ тебѣ разсчетъ... коли такъ, вотъ тебѣ весь мой разсчетъ. (Показываетъ ей кукишъ.)
Кухарка. Сама имъ, сухимъ, подавись! а мнѣ разсчетъ подай. Я мѣсяцъ зажила, подавай мнѣ денежки, а не то я дорогу найду: завтра губернаторъ проѣзжать будетъ, ему въ ноги паду, а тебѣ, скареду, копѣйки не прощу! (У воротъ сходятся бабы и мужики, глазѣютъ.)
Ѳеоктиста Гавриловна. Что? Ты со мной тягаться вздумала?
Папандопузо. Э, Ѳеоктиста Гавриловна, плюньте вы на нее: что тутъ срамиться-то, и то народъ собирается. Позвольте, я ее сейчасъ разсчитаю. (Вынимаетъ бумажникъ.) На, тебѣ, твои два рубля.
Ѳеоктиста Гавриловна (налетаетъ какъ птица и вырываетъ деньги). Какъ два рубля?-- Кто тебѣ сказалъ? Рубль я ей всего плачу: на, тебѣ, твой рубль, подавись имъ, убирайся!
Папандопузо (смущенно). Да вѣдь вы отъ меня два рубля на нее получаете.
Ѳеоктиста Гавриловна. А тебѣ какое дѣло: хочу -- три получу, а сколько платить, это я знаю!
Кухарка. Такъ ты это на меня десятый мѣсяцъ лишній рубль получала, а мнѣ хоть бы тряпку подарила;-- ай да барыня! Это ты у нищихъ-то суму хочешь отнять? Да подавись ты моимъ-то рублемъ, чтобы онъ тебѣ неотесаннымъ коломъ сквозь все нутро прошелъ, чтобъ ты...
Ѳеоктиста Гавриловна. Вонъ мразь! (Папандопузо.) А ты что глаза-то, какъ рогатины, уставилъ: гони ее.
Папандопузо (кухаркѣ). Убирайся, убирайся.
Кухарка. Нечего гнать -- сама уйду! А тебѣ, чтобы за мою денежку на томъ свѣтѣ чортъ весь вѣкъ верхомъ ѣздилъ да не заѣздилъ, чтобы тебя... (Папандопузо выгоняетъ ее за ворота и затворяетъ ихъ.)
Народъ. Ай, да баба! молодецъ! вотъ такъ молодецъ!
Ѳеоктиста Гавриловна (Папандопузѣ). А ты, что это, вздумалъ меня при всемъ свѣтѣ, да при бабѣ моей усчитывать?
Панандопузо. Помилуйте, да я развѣ зналъ...
Ѳеоктиста Гавриловна (перебивая). Самъ-то воруешь у сына-то, чай, обѣими руками, а мнѣ не даешь его копѣйки сберечь? Постой, я тебя выведу на свѣжую воду: чего бѣлками-то ворочаешь?-- меня не обойдешь! Ниши Васѣ -- что ѣду! Завтра же ѣду! Антоша, собирайтесь! на пол-лошади только, прогоновъ возьму.
(Занавѣсъ опускается.)
ДѢЙСТВІЕ II.
Сценой малая гостиная въ петербургскомъ домѣ Кондрашовыхъ, богато меблированная удобною мебелью, разставленной въ красивомъ безпорядкѣ.
Направо окна, налѣво дверь въ заднія комнаты, прямо въ парадныя.
ЯВЛЕНІЕ I.
АДЕЛЬ, съ книгой въ рукѣ, сидитъ съ ногами къ углу дивана. Входитъ подпрыгивая ФИСОЧКА съ рабочей корзиной.
Фисочка. Вотъ и я управилась. (Подсаживается къ Адели.) И такъ сезонъ открылся!... Ну, душечка, разсказывай про вчерашній вечеръ.
Адель (лѣниво опуская книгу). Да нечего разсказывать: все тѣ же лица, та же толкотня и танцы, точно никто и не разъѣзжался по дачамъ, да по деревнямъ.
Фисочка. Ну, а кто лучше всѣхъ одѣтъ былъ, и успѣхъ имѣлъ?
Адель. Французскія актрисы, Фисочка.
Фисочка (дѣлаетъ огромные глаза и съ ужасомъ). Неужели онѣ тамъ были?
Адель. Нѣтъ, мы заѣзжали передъ вечеромъ въ Михайловскій; и когда посмотришь, Фисочка, какъ восторгаются мужчины актрисами -- не талантомъ ихъ, а просто какъ женщинами, такъ увидишь, что наши дамы никогда не имѣютъ и десятой доли такого успѣха.
Фисочка. А-фи! не говори мнѣ про нихъ. Не говори! слышать не могу про безнравственность. Нѣтъ, разскажи, кто изъ хорошаго круга имѣлъ успѣхъ.
Адель. Да кто имѣлъ? За сестрой много увивались, за Кудасовой, что съ мужемъ развелась, и всего больше за Ольгой Жижемской. Отчего это, Фисочка, мужчины все ухаживаютъ за замужними, да безмужними, и чѣмъ свободнѣе тѣ обращаются, тѣмъ больше успѣваютъ.
Фисочка. Оттого, что мужчины всѣ безнравственны и притомъ же глупы. Они не знаютъ, какой огонь горитъ въ сердцѣ зрѣлой (стучитъ себя въ грудь) дѣвушки.
Адель. Только они не очень-то гоняются за нашимъ огнемъ.
Фисочка. Оттого, что глупы! Ну, а за тобой, душка, кто ухаживалъ?
Адель. Да никто особенно: кто же за дѣвушками ухаживаетъ.
Фисочка. Ну, не можетъ быть, чтобы за тобой не ухаживали: ну, душка! душка, разскажи (подвигаясь къ ней на стулѣ) -- я ужасно люблю это слушать.
Адель. Да, право же, никто особенно. Такъ, офицерики разные, да статскіе пѣтушки; есть и пріятные: я съ ними люблю танцовать,-- да такъ, мелюзга, безъ положенія, а изъ настоящихъ-то Панкратьевъ что-то удостоилъ вниманія.
Фисочка. Ну, видишь, душка -- Панкратьевъ! вѣдь это левъ большаго свѣта.
Адель. Да ужь это мнѣ, видно, по сестрѣ честь: онъ изъ ея свиты. Еще полуумный князь Хилковатый что-то вертѣлся.
Фисочка. Ну, этотъ -- старикъ. Нѣтъ, изъ молоденькихъ, изъ молоденькихъ... Душка, вѣдь не можетъ быть, чтобы у тебя не было какого нибудь избраннаго, не было одного, котораго бы ты предпочитала всему свѣту. Душка, ну, откройся мнѣ, откройся; душка, сдѣлай меня повѣренной твоего сердца...
Адель. Полно, Фисочка! нечего мнѣ повѣрять: я тебѣ- говорю что никого не было, кто бы мнѣ нравился: все такіе пустенькіе вѣчно болтаютъ все такой вздоръ,-- какой тутъ избранный!
Фисочка (обиженно). Однакожъ это странно, что изъ всей молодежи, изъ всѣхъ офицеровъ и штатскихъ не нашлось ни одного, кто бы тебѣ понравился! Въ твои года нора подумать, кому подарить сердце! (Колко.) Или, у тебя можетъ и есть предметъ, да его въ хорошіе дома не пускаютъ?
Адель (смотритъ на нее лукаво). А пускаютъ въ такіе, какъ нашъ? (Въ сторону.) Знаю, куда камешекъ-то летитъ! (Фисочкѣ.) Такіе-то лучше, Фисочка: они не скучны, по крайнѣй мѣрѣ!
Фисочка. Это тебя все Пѣнкинъ твой сбиваетъ. У него вкусы хороши нечего сказать! Этто попался мнѣ подъ ручку съ какой-то стриженой да растрепаной! Фи! Никакого въ тебѣ нѣтъ аристократическаго чувства. Ахъ, другъ мой, осмотрительно отдавай сердце -- съ этимъ шутить нельзя, но не медли и не упускай случая: ты еще молода, ты не знаешь, что такое носить въ груди огонь, которымъ некого согрѣть! (Адель улыбается.) Ахъ, не улыбайся, душка! Я знаю,-- всѣ смѣются надъ нами, пожилыми дѣвушками; но не дай Богъ никому испытать того, что мы испытываемъ...
ЯВЛЕНІЕ П.
ТѢ же и СЛУГА.
Слуга. Анфиса Алексѣевна, пожалуйте въ кладовую: провизіи нужно.
Фисочка. Ахъ, какъ это скучно, и скоро ли воротится эта экономка: терпѣть не могу заниматься этими мѣщанскими заботами. (Уходитъ, и за ней слуга.)
ЯВЛЕНІЕ III.
Адель (одна). Аристократическія то наклонности куда забрались! Сама хоронитъ отъ всѣхъ насъ, какъ великую тайну, свою фамилію, потому что она, должно быть, не очень аристократична, а мѣщанствомъ гнушается: въ нашемъ-то домѣ, гдѣ бабушка мѣщанка еще здравствуетъ, да и къ намъ катитъ! Ахъ, забавная эта Фисочка. (Задумывается.) А права она: надо подумать, кому отдать -- да и не сердце, а всю себя. Да, надо замужъ выходить! Что это за жизнь наша хваленая, дѣвичья. Дѣвичья воля? Какая тутъ воля! нельзя шагу ступить, свободны только замужнія... Какъ это странно: связать себя клятвой и сдѣлаться свободнѣе... А.мы что? Полируютъ на:ъ, да отдѣлываютъ только съ наружности, готовятъ только въ невѣсты, и нѣтъ другого интереса въ жизни: сиди и кротко плѣняй, съ дозволенія родителей, да жди, пока кто нибудь не ангажируетъ въ жены, какъ на кадриль. А вотъ Фисочка тридцать лѣтъ, ждетъ и не дождется, и вся жизнь прахомъ пошла! А если сватается, да немилый? А если милый-то да не сватается? Ахъ, мы бѣдныя! Хорошо еще, если есть приданое -- спасибо папочкѣ, нажилъ,-- такъ хоть около него вертятся. (Задумывается.) Надо замужъ выходить! а милый-то не сватается! Что же это Пѣнкинъ? И любитъ ли онъ теперь меня? Когда я была ребенкомъ, онъ меня любилъ какъ сестру, а какъ вышла изъ института, сталъ онъ отдаляться и отдаляться, и вотъ нынче лѣтомъ совсѣмъ почти не показывался. Можетъ -- разлюбилъ? полюбилъ другую? съ кѣмъ это Фисочка встрѣтила его?.. Отчего же я-то перестала ему нравиться? Отчего онъ когда встрѣтится со мной становится желченъ, все придирается ко мнѣ? странно! А мнѣ онъ все нравится, все такъ и тянетъ къ нему: есть въ немъ что-то серьезное... умный онъ. Конечно, партію я могла бы сдѣлать и лучше,-- у него тоже нѣтъ положенія, да онъ съумѣетъ сдѣлать его, особенно съ моимъ приданымъ. Не такое, какъ баронъ: не свѣтское и блестящее, но какое ни будь свое, дѣльнѣе, а сдѣлаетъ. Развѣ онъ боится, что откажутъ? Гордъ онъ! Или думаетъ, что мнѣ не нравится? Странно: нынче всѣ женщины о равноправности толкуютъ, а никто изъ насъ не смѣетъ въ любви объясниться. Говорятъ: самолюбіе, а какъ откажутъ. Ну, что же! вѣдь у мужчинъ тоже самолюбія-то не меньше нашего, да имъ отказываютъ! Конечно, у насъ есть способы и безъ предложенія узнать... Однакожъ надо это разъяснить и понять: что онъ, любитъ меня или нѣтъ. Ну, а если нѣтъ... (Вздыхаетъ и пожимаетъ плечами.) надо будетъ другого.
ЯВЛЕНІЕ IV.
АДЕЛЬ и ЛЮДМИЛА.
Людмила. Здравствуй, Адочка! Что это ты одна? а гдѣ maman?
Адель. По обыкновенію уѣхала съ визитами да поздравленьями: ты знаешь, она, вѣдь, какъ огня боится пропустить кого нибудь.
Людмила (презрительно). Да вѣрно еще къ своему Паисію заѣдетъ.
Адель (улыбаясь). Можетъ быть.
Людмила (пожимаетъ плечами.) А Фисочка?
Адель. Фисочка огорчена: у насъ экономка отправилась на недѣлю къ дочери погостить, и мама просила Фисочку на это время ея обязанности исправлять,-- она въ отчаяніи отъ этихъ, какъ говоритъ, мѣщанскихъ заботъ.
Людмила. И никого у васъ не было?
Адель. Никого.
Людмила (про себя). Вѣрно Панкратьевъ еще не пріѣзжалъ. Или я ошиблась.
(За сценой голосъ Фисочки.)
Ахъ, это баронесса пріѣхала, кажется!
Людмила. Ахъ, эта засохшая фіалка надоѣстъ; ну, да я ее спроважу сейчасъ: она страшно любитъ на моихъ лошадяхъ прокатиться!
ЯВЛЕНІЕ V.
Тѣ же и ФИСОЧКА.
Фисочка. Баронесса! ахъ, милая аристократочка моя! (Здоровается съ ней.)
Людмила. Здравствуйте, Фисочка! У меня есть къ вамъ просьба: съѣздите, пожалуйста, въ гостинный дворъ и купите мнѣ тонкихъ иголокъ и булавокъ черныхъ, съ большими головками.
Фисочка. Нѣтъ, я, душечка, лучше въ англійскій магазинъ.
Людмила. Ну, пожалуй, хоть въ англійскій магазинъ. Вотъ вамъ деньги. (Вынимаетъ изъ портмоне и отдаетъ.)
Фисочка. А вы на вашихъ сѣрыхъ?
Людмила. Да, на сѣрыхъ.
Фисочка. Съ удовольствіемъ, душечка, съ удовольствіемъ. Ахъ, да какъ же я съ ключами? (Дѣтски плаксивымъ голосомъ.) Вѣдь я нынче при ключахъ.
Адель. Ну, довѣрьте мнѣ ихъ; оно и кстати къ моимъ мѣщанскимъ вкусамъ.
Фисочка. Ну, душка, не сердись! (Цѣлуетъ ее въ щеку, отдаетъ ключи, подпрыгиваетъ и уходитъ, говоря скоро про себя.) Надѣну розовую шляпу, опущу вуаль и меня молодежь за баронессу будетъ принимать, а я имъ... (показываетъ, какъ будетъ раскланиваться направо и налѣво. Скрывается.)
ЯВЛЕНІЕ VI.
Адель. Ты какъ будто устала послѣ вчерашняго: вотъ что значитъ много-то поклонниковъ имѣть.
Людмила (нетерпѣливо). Ахъ, совсѣмъ не то! Я не знаю, что мнѣ дѣлать: мужъ опять требуетъ, чтобы я у отца денегъ просила! А какъ я буду просить: я и безъ того столько у него выпрашивала, что языкъ не пошевелится -- еще недавно шесть тысячъ взяла!
Адель. Да на чтожь это ему, милочка? А приданое твое -- неужели уже прожито?
Людмила. Все! Все, кромѣ дома, что отецъ мнѣ подарилъ, да и тотъ уцѣлѣлъ потому, что у отца въ залогахъ.
Адель. Да куда же это все пошло? Правда, зажили вы отлично, однако...
Людмила. Ну, зажили широко, а потомъ мужъ вышелъ въ отставку, да въ аферы пустился: лошади, да пари, да карты...
Адель. Какъ же это ты допустила?
Людмила. Да развѣ я вмѣшивалась въ это? Насъ не только не пріучаютъ, да и не допускаютъ вмѣшиваться въ денежныя дѣла. Я знала, что я богата; сама привыкла къ роскоши, мужъ мастеръ хорошо проживать, я его любила и отдалась ему -- знаешь, какъ мы отдаемся, когда любимъ, да бываемъ глупы,-- вся, какъ въ омутъ, а очнулась -- мы уже раззорены...
Адель. Но теперь-то, когда ты знаешь положеніе, знаешь, что мужъ мотаетъ и проигрываетъ,-- зачѣмъ же ты потворствуешь ему? Неужели ты такъ его любишь еще, что не можешь ему отказать?
Людмила (нетерпѣливо). Какая любовь! Теперь другое... Все же я жена, и не могу идти наперекоръ; и опять -- какъ его измѣнишь!
Адель. Ну, нѣтъ! Я бы не позволила, и не стала плясать по его дудкѣ... Я бы и сначала приданое-то не вдругъ довѣрила: любовь -- любовью, а деньги -- деньгами.
Людмила (язвительно). Ну, вы нынче умнѣе стали и любите осторожнѣе.
Адель. По крайней мѣрѣ, теперь-то бы я уже на твоемъ мѣстѣ не потворствовала ему. Ну, нужны деньги тебѣ, такъ проси для себя: а онъ, коли проигралъ, такъ пусть самъ и ищетъ.
Людмила (нетерпѣливо). Эхъ ничего ты не понимаешь! Бываютъ положенія, въ которыхъ нельзя не помочь, да и... Ну, да что тутъ говорить: выйдешь когда нибудь, такъ увидишь. (Адель качаетъ недовѣрчиво головой.) Папа дома?
Адель. Дома, кажется.
ЯВЛЕНІЕ VII.
ТѢ же и СЛУГА.
Слуга. Александръ Петровичъ Панкратьевъ.
Адель. Да ты бы сказалъ, что мамы дома нѣтъ.
Слуга. Я докладывалъ, да они вамъ приказали доложить, а какъ я думалъ, что здѣсь баронесса...
Людмила (въ сторону). А! Я такъ и знала. (Слугѣ.) Проси его.
ЯВЛЕНІЕ VIII.
ЛЮДМИЛА и АДЕЛЬ однѣ.
Адель. Зачѣмъ ты его велѣла принять? Какъ бы мама не разсердилась?
Людмила. Отчего же? Вѣдь я здѣсь. А онъ такой -милый: онъ развлечетъ насъ (Въ сторону.) Нѣтъ ужь пусть лучше видятся при мнѣ: я увижу, каковъ онъ будетъ съ ней и какъ объяснитъ визитъ.
Адель. Да, онъ милый. Но что же онъ дѣлаетъ на свѣтѣ?
Людмила. Какъ что? Живетъ! И еще лучше многихъ живетъ! Ты знаешь, какой онъ имѣетъ успѣхъ. Какіе ты вопросы странные задаешь!
ЯВЛЕНІЕ IX.
Тѣ же и ПАНКРАТЬЕВЪ (здоровается съ баронессой за руку).
Панкратьевъ. Здравствуйте, mesdames! Вотъ что называется однимъ камнемъ двухъ птицъ убить, да еще какихъ птицъ! Мнѣ кто-то сказалъ, что сегодня день рожденія вашей матушки.
Адель. Нѣтъ, вы ошиблись.
Панкратьевъ. И не ваше?
Адель. И не мое.
Панкратьевъ. Ну, можетъ, кто нибудь изъ вашихъ предковъ родился, или былъ имянинникъ въ этотъ день. Но я очень радъ этой ошибкѣ. Когда мнѣ сказали, что вы однѣ дома, я было, отчаялся: знаю, что до дѣвицы, какъ до заколдованной принцессы, не допустятъ нашего брата, если не пройдешь сквозь рядъ испытаніи, въ родѣ тетушекъ, маменекъ. Но когда узналъ, что здѣсь баронесса, я рѣшился вломиться.
Баронесса. Такъ вы меня тоже за испытаніе приняли?
Панкратьевъ. Еще бы: и за самое опасное! Такъ-что я не устоялъ противъ искушенія съ нимъ встроиться. А знаете -- это еще вопросъ: кого бы изъ васъ слѣдовало отдать подъ покровительство другой, и я даже думаю, что Аделаида Васильевна лучше бы справилась съ этой ролью.
Баронесса. Вотъ какъ! Такъ вы считаете меня легкомысленнѣе Адели?
Панкратьевъ. Нѣтъ, не легкомысленнѣе, но вы болѣе способны увлекаться! Да! Въ Аделаидѣ Васильевнѣ, несмотря на ея молодость и веселость, есть что-то практическое и проницательное. Это единственная дѣвушка, которой я нѣсколько побаиваюсь и съ которой чувствуешь, что ее не обойдешь.
Адель. Будто? Если это правда, такъ я очень рада: побольше бы такихъ, которыхъ побаивались, а то ужь вы слишкомъ загоняли насъ. Только врядъ ли, чтобы вы-то боялись!
Панкратьевъ. Нѣтъ, я не шучу. Есть въ выраженіи вашего лица что-то простодушно-хитрое, что именно -- опредѣлить трудно. Да нѣтъ ли у васъ карточки? Фотографія лучше всего выдаетъ истинный характеръ.
Адель (посмотрѣвъ на альбомы). Здѣсь нѣтъ.
Людмила. Принеси, пожалуйста, дружокъ: мнѣ хочется повѣрить его проницательность.
Адель (смѣясь). Пожалуй. (Уходитъ.)
ЯВЛЕНІЕ X.
БАРОНЕССА и ПАНКРАТЬЕВЪ.
Баронесса (оглядѣвшись и увидавъ, что Адель ушла). Какъ это неискусно придумалъ ты предлогъ увидаться съ Аделью?