КРИК В НОЧИ
Прочтя известие о казни Ферреро [Имеется в виду не Ферреро, а Франсиско Феррер Гуардия (1859-1909), видный испанский просветитель и педагог, в 1901 г. основал в Барселоне светскую школу, которая вскоре стала антиклерикальным центром. Во время восстания в Барселоне в 1909 г. против колониальной политики правительства в Марокко Феррер был арестован, осужден без всяких оснований и казнен. Протест против этой казни прокатился по всему миру, что вынудило уйти в отставку испанское правительство.], Василий Скрежетов нахлобучил на голову шапку и выбежал на улицу.
В его душе кипело негодование против иезуитов, возмущение против испанского правительства и скорбь за безвинного мученика.
Стремясь облегчить свое сердце, Василий Скрежетов вспомнил о приятеле Мухине и решил забежать к нему -- излить всю желчь и негодование...
-- Здравствуй! -- сказал Мухин, увидя Скрежетова. -- Вот проклятый конкурс в журнале! Два часа бьемся с Ложкиным и Шестипаловым -- никак он не разрешается. Господа, познакомьтесь! Ложкин, Шестипалов -- Скрежетов... Слушай: двенадцать человек собралось на лужайке! Из них четыре бабушки, семь сестер, две тещи, один шурин...
-- Ферреро казнили! -- вскричал Скрежетов.
-- Неужели? -- удивился Ложкин. -- Это знаменитый экспроприатор?
-- Нет, -- сказал Шестипалов. -- Это, кажется, персидский реакционер, которого бахтиары изловили и повесили!
-- Да нет же! -- нервно перебил Скрежетов. -- Ферреро -- свободный мыслитель, заподозренный совершенно ошибочно в барселонском восстании. Он испанец!
-- Испа-анец? Так вы-то чего волнуетесь: мало ли испанцев на свете!?
-- Ну, все-таки, -- солидно вступился Мухин, -- явление возмутительное! Казнь невинного человека не может быть допустима в правовом государстве... это верно. Но, ведь, его уже казнили?
-- Казнили! -- простонал Скрежетов.
-- Ну, раз казнили -- мы уже ничем помочь не можем. Если бы не казнили -- тогда другое дело.
-- Вы помочь не можете! -- вскричал Скрежетов. -- Но вы должны выразить свой протест!! Весь культурный мир поднялся против этой бессмысленной казни. Англичане, итальянцы, французы -- все они под крики возмущения устраивают демонстрации против черных иезуитов и справляют поминки по погибшем борце! Всюду митинги протеста, шествия... устраивают забастовки! Объявлен всеобщий бойкот испанских товаров!.. Мэр Шербурга вернул испанскому послу орден, пожалованный этому мэру Альфонсом [Имеется в виду Альфонс XIII (1886-1941), испанский король в 1902-1931 гг. И Барселонское восстание, и казнь Феррера произошли в годы его правления.].
-- Да что вы! -- сказал Ложкин. -- Если так, то я тоже буду бойкотировать испанские товары. Этакие наглецы, а? Отныне я ни на копейку не куплю испанских товаров. Хорошо же! Они увидят у меня...
-- Жаль, что у меня нет ордена, пожалованного Альфонсом, -- поддержал его Шестипалов. -- Я бы сейчас же вернул ему. При письме каком-нибудь, вроде того, что, мол, "Милостивый государь!" и тому подобное.
-- Дело не в том, господа, -- страдальчески поморщился Скрежетов. -- Мы должны немедленно выразить самым ярким образом наше возмущение и протест. Лучший способ -- это активная демонстрация перед домом испанского посольства. Пусть видит официальная Испания, как смотрит на ее деяние независимая часть русского общества!
-- Так что же нам делать?
-- Наш долг, господа, быть там, где сейчас тысячи русских людей с сердцем, переполненным негодованием и жалостью, демонстрируют отношение великой России к позорному делу монахов... Господа! К испанскому посольству!
-- А, в самом деле, господа... -- сказал Мухин. -- Отчего бы нам не пойти?.. Погода хорошая, дождя нет.
-- А конкурс после решим? -- спросил Ложкин. -- Я бы хотел получить за отгадку прибор из термо-ткани.
-- Успеется!
-- Давненько я не видел демонстраций, -- сказал Шестипалов, надевая пальто.
* * *
Когда шли по затихшим после дневной сутолоки улицам, Скрежетов рассказывал о последних минутах Ферреро. Мухин был растроган. Шестипалов с Ложкиным шагали сзади и тихонько напевали:
-- Вы жертвою пали...
Когда до посольства осталось две улицы, Ложкин дернул Скрежетова за рукав и сказал:
-- Я на минутку забегу к себе домой. Вспомнил, что нужно кое-что экстренно сделать. А вы идите вперед -- я вас догоню.
-- Да, ведь, вы нас не найдете в толпе.
Втроем пошли дальше.
Когда завернули за угол, Шестипалов заинтересовался витриной с открытками и при свете электрического фонаря стал их внимательно рассматривать.
-- Да идите! -- тащил его Скрежетов. -- А то будет поздно.
-- Сейчас, господа, сейчас. Идите -- я вас догоню. Право, я сейчас. Что это такое? "Маленькие шалуны"? Хе-хе... А это? "Поцелуй любви"... Право, догоню!
Скрежетов взял под руку Мухина и, покачав головой, зашагал дальше.
Повернули в следующую улицу.
-- Вот здесь испанское посольство, -- указал Мухин на большой темный дом. -- Видишь, никакой толпы нет. О какой же ты говорил демонстрации? Где же крики?
Пустынная улица тихо дремала, освещенная лучами выкарабкавшейся из-за тучи луны.
Скрежетов остановился и печально посмотрел на большой темный дом.
-- Что же нам делать? -- спросил Мухин.
-- Давай покричим им в окна и уйдем, -- сурово предложил Скрежетов.
-- А нас с тобой не арестуют?
-- Все равно.
-- Ну, ты кричи, а я посторожу, чтобы кто-нибудь не помешал.
-- А ты разве не хочешь кричать? -- грустно спросил Скрежетов.
-- Вот чудак человек! Тебе же лучше, если я сторожить буду. Ну, кричи!..
Мухин отошел от него и стал невдалеке, на углу. Скрежетов вздохнул, переступил с ноги на ногу и, открыв рот, закричал неуверенно:
-- А-а-а!!!
Подождал немного и опять закричал:
-- О-о-о!!!
С другой стороны улицы послышались шаги, и показался запоздалый прохожий в фуражке, с поднятым воротником пальто.
Услышав крик, он подошел к Скрежетову и изумленно взглянул на него.
-- Чего вы кричите?
Крадучись, к ним приблизился Мухин.
-- Чего он кричит?
-- Испанца тут одного казнили... -- шепотом сказал встревоженный Мухин.
-- Какого испанца?
-- Школы он разные устраивал, издавал книжки... Ну, его и казнили.
-- А этот-то чего кричит?
-- Да обидно, все-таки...
-- Он, что ж, тоже испанец?
-- Зачем испанец? Русский.
-- Тогда -- чего ж он кричит?
-- Да как же -- человека ни за что, ни про что казнили.
Прохожий, сбитый с толку, посмотрел в рот Скрежетову.
-- Он всегда так кричит, когда казнят испанца?
-- Первый раз сегодня.
Прохожий застегнул пальто на все пуговицы, нахлобучил фуражку на лоб и, проворчав под нос:
-- Вот дурачье! -- зашагал дальше.
Мухин поежился и дернул Скрежетова за руку:
-- Пойдем брат. Скучно.
РАЗНОСТОРОННОСТЬ
Милостивые государи! Я вас ни к чему не принуждаю и ничего не приказываю. Но если вы, негодяи, поступите не так, как мне нужно, то -- смотрите!..
(Из речи губернатора Имари к публике. -- Оперетка "Гейша" [Оперетта "Гейша" (музыка С. Джонса, 1869-1914, либретто О. Холла и Г. Гринбэнка) была впервые поставлена в 1896 г. в Лондоне. Вскоре она была поставлена и в России. Хотя действие ее происходит в Японии, но в каждой стране, где ставили эту оперетту, в нее вносились местные реалии. В частности, один из наиболее известных актеров, участвовавших в спектакле, Григорий Ярон, признавался, что вставил в текст понравившийся ему мольеровский диалог.])
Тульский губернатор разослал по всем земским учреждениям циркуляр, с подробным списком газет, очень рекомендуемых ("Русск. Знамя", "Колокол", "Новое Время"), терпимых ("Голос Правды", "Голос Москвы") и абсолютно недопустимых ("Речь" и "Русск. Вед."). ["Русское Знамя" (1905-1917) -- черносотенная газета, орган "Союза русского народа", Петербург; "Голос Москвы" -- орган партии октябристов (1906-1915); "Речь" ("Наш Век") -- орган партии кадетов (1906-1918), Петербург; "Русские Ведомости" -- газета, выражала интересы либеральных помещиков и буржуазии, с 1905 г. -- орган правых кадетов, Москва (1863-1918).]
-- Вас там губернатор спрашивает...
-- Какой?
-- Да наш, тульский.
-- А что ему надо?
-- Бог их знает. Скажи, говорит, этому приезжему, что хочу его видеть.
-- Гм... Ну, проси.
В мой номер вошел господин, с портфелем под мышкой, и вежливо раскланялся.
-- Чем могу служить? -- с некоторым удивлением спросил я.
-- О, помилуйте... Это моя обязанность -- служить приезжающим, что бы они не терпели никаких неудобств!.. Мы должны предусмотреть и позаботиться обо всем: не только о телесных неудобствах, но и о душевных эмоциях граждан. Позвольте вам кое-что предложить... Очень недорого, интересно и назидательно.
Он открыл портфель, вынул пачку газет и заговорил быстро-быстро:
-- Не подпишетесь ли? Прекрасные издания: "Земщина" ["Земщина" (1909-1917), Петербург, -- черносотенная газета.], "Новое Время", "Колокол". Прекрасная бумага, четкий шрифт, здравые суждения. Могу предложить также "Русское Знамя", "Южный Богатырь", "Курская Быль"... "Новое Время" с картинками! Печатается на ротационных машинах, прочная краска, по субботам приложения. Можете иметь даже в несколько красок! Могу предложить даже со скидкой... Другие фирмы не дадут вам столько скидки, сколько я! Подписывайтесь! Может быть, кто-нибудь из иудейского племени предложит вам какую-нибудь паршивую "Речь" или "Русское Слово", -- так это, я вам скажу, такой народ, что он готов у человека изо рта выхватить кусок хлеба и подсунуть дрянь. Ну? Прикажете записать вас подписчиком на "Русское Знамя"? или "Земщину"? Или на что?
-- Нет, не беспокойтесь, -- сказал я. -- Мне эти газеты не нужны... Я читаю другие.
-- Что это значит -- другие? Другие газеты скверные, а я предлагаю вам первый сорт. Умные статьи, аккуратная доставка, бандероли за счет издания. Чего вы еще хотите?
-- Да нет. Не надо.
-- Ага... Догадываюсь... Может, вы что-нибудь полевее хотите? Тогда могу предложить "Россию" ["Россия" (1905-1914), Петербург, -- полицейско-черносотенная газета, с 1906 г. -- официальный орган министерства внутренних дел.]! Замечательное издание! Чудный шрифт, печатается на самых прочных машинах, и метранпаж капли в рот не берет. Пишут генералы разные, статские советники, издание помещается в тихом деловом квартале. Очень замечательное!
-- Да нет... Что уж... -- робко сказал я. -- Я уж лучше так, как-нибудь... Не надо.
-- Что? Не надо? Нет, надо.
-- Ведь я, все равно, не буду их читать... Зачем же подписываться!
-- Нет, вам надо подписываться!
-- Да если я не хочу?
-- Мало чего -- не хочу...
Он вынул какую-то квитанционную книжку.
-- На год? На полгода? "Колокол", "Знамя"?
-- Ни то, ни другое.
-- Шутить изволите. Эй, кто там есть!..
В комнату вошел коридорный и еще один неизвестный.
-- Подержите-ка за руки подписчика. Он подписаться хочет. Вот так... Засунь-ка ему эти газеты в карман... Вот так... Еще, еще... Вот эту пачку! Это что? Бумажник? Прекрасно!.. Вот видите -- я беру отсюда -- за "Россию" и "Русское Знамя" 15 рублей... Вот вы уже и подписались. Видите, как просто. Пусти ему руки, Агафонов.
-- А я их все-таки не буду читать! -- упрямо сказал я.
-- Вот тебе раз! Как не будете читать? Зачем же вы тогда подписывались?
* * *
Мы сидели молча, недовольные друг другом.
-- На велосипеде катаетесь? -- спросил неожиданно мой гость, увидев в углу комнаты велосипед.
-- Да.
-- Что это за система? Люкс? Жидовская система. Хотите, могу предложить вам нашей тульской работы -- Захара Панфилова -- он председателем здешнего отдела состоит. Хорошие велосипеды, тяжелые такие. За те же деньги купите, а в нем пуда четыре будет. Ручная работа.
-- Зачем же, когда у меня уже есть.
-- Ну, что это за велосипед? Жиденький -- ни рожи, ни кожи. Завтра Панфилов вам привезет -- давайте-ка задаток.
-- Не хочу я Панфилова!
-- Ну, как же не хотите! Завтра получите. Прекрасные велосипеды... Колеса, можете представить, совершенно круглые, сам человек почти непьющий, сын околоточным служит. Будете кататься да похваливать. А этот на слом можно.
-- Оставьте меня! Пустите... Я не хочу...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Вот-с. Видите, как просто. Получите квитанцию на задаток. Да... А то -- Люкс!..
* * *
Через полчаса я оказался подписчиком двух газет, владельцем велосипеда фирмы Захара Панфилова, обладателем керосиновой кухни и какой-то машины "Истинно-русский самовоз".
-- Наша фирма, -- говорил, уходя, мой гость, -- может предложить вам, что угодно -- граммофоны, готовое платье, кондитерские изделия, галантерею, и все это будет не какой-нибудь Жорж Борман ["Жорж Борман" -- крупная швейцарская кондитерская фирма, отделение которой находилось в России. ], а самое русское, настоящее. Конечно, вас никто не принуждает, но если вы только захотите...
ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ
1
Одесская городская дума сначала долго думала. Потом поморщилась. Потом сказала:
-- Не нравится мне это!
-- Что не нравится?
-- Которые евреи.
-- Ну?
-- Чтоб не было их участия в выборах.
-- Да разве можно их устранить?
-- Так они ж, ведь, евреи!
-- Ну, так что же?
-- Они ж Христа распяли.
-- Ну?
-- Так вот, чтоб турнуть их с выборов.
-- Нельзя.
-- Почему нельзя? Будем церемониться?..
-- А закон?
-- Это которые книжки, такие толстые?
-- Ну, да! Основные законы.
-- Которые в переплетах?
-- Есть в переплетах, есть без переплетов.
-- Видали. Книжки основательные!
-- То-то и оно.
-- А изменить нельзя?
-- Да как же их менять, если они основные?
-- Може какую книжку без переплета взять и изменить... штоб не так жалко.
-- Дело не в переплете... А законов основных менять нельзя.
-- Довольно странно. А мы похадатайствуем... А?
-- Не имеете права. Это не подлежит вашей компетенции.
-- Чего-с?!
-- Компетенции, говорю, вашей не подлежит!
-- Вы, однако, не очень... этими словами. Решено было возбудить ходатайство:
-- Об устранении лиц иудейского вероисповедания от участия в выборах от города Одессы в Государственную Думу.
Написали. Послали.
2
Мышкинскому исправнику Крушилову в последнее время очень не нравилось поведение Испании в мароккском вопросе [В 1911 гг. ряд стран Европы участвовали в вооруженной борьбе за земли в Марокко, в том числе Испания, в результате чего часть страны в 1912 г. оказалась под протекторатом Франции, а другая -- под протекторатом Испании.].
-- Дождутся они, кажется, у меня... -- говорил он сурово.
-- Чего дождутся?
-- Молчу я, молчу, да и лопнет же наконец мое терпение!!
-- А что вы сделаете?
-- Что? Объявлю им войну!
-- Как -- войну?
-- А так. Возьму, да от имени России и объявлю.
-- Да какое же вы имеете право?
-- А разве я не имею? Ведь, я исправник.
-- Ну, конечно. По закону -- только правительство может объявить и начать войну с иностранным государством.
-- А исправнику нельзя?
Поведение Испании продолжало не нравиться Крушилову. Он ходил бледный, задумчивый и, наконец, решил:
-- А я все-таки объявлю!
-- Да поймите же вы, что это противозаконно.
-- И даже мобилизации нельзя объявить?
-- По закону -- и думать не можете.
Крушилов вздохнул.
-- Тогда нечего делать -- придется просить об изменении закона...
-- Да разве основные законы можно менять? Ведь это же государственный переворот!
-- Ну, вот! Одесской думе можно, а мне нельзя? Подумаешь!
В тот же день исправник Крушилов написал ходатайство:
-- О предоставлении исправникам права объявлять и вести войны с иностранными державами, а также с предоставлением им, исправникам -- объявления, как частичной, так и общей мобилизации...
3
Чиновник Стулов пришел к священнику и заявил ему о своем желании вступить в брак.
-- Благое дело, -- одобрительно сказал священник. -- Холост? Вдов?
-- Женат, батюшка.
-- Ка-ак женат? Так чего же вы говорите, что хотите жениться?
-- Еще раз хочу, батюшка. Очаровательная девушка!
-- При живой жене?!
-- Да она уже старая!
-- Нет, это невозможно... По нашим законам многоженство не разрешается!
-- Батюшка! Очаровательная девушка!
-- Нельзя. Нет такого закона.
-- А какой же есть?
-- Можно быть женатым только на одной живой жене.
-- Странный закон. Изменить нельзя?
-- Что вы!!
-- Ну вот -- "что вы!" Одесской думе можно, исправнику Крушилову можно, а мне нельзя? Тоже не левой ногой... простите -- облегчаю нос.
Чиновник Стулов пришел домой и написал ходатайство:
-- О предоставлении всем чиновникам, служащим на государственной службе -- права вступать в брак до... (он призадумался) ... до четырех раз, со внесением оных шагов в формуляр.
4
Сашка кривой зарезал на проезжей дороге богатого еврея. Когда его арестовали, он, пораженный до глубины души, спросил:
-- За что, братцы?
-- За то. Нет такого закона, чтоб евреям по дорогам головы отпиливать!
-- Очень жаль, -- сказал Сашка огорченно. И, сидя в тюрьме, возбудил ходатайство:
-- О предоставлении на проезжих дорогах всем Сашкам Косым права -- отделять голову от туловища, принадлежащего лицам иудейского вероисповедания, независимо от возраста и пола потерпевшего.
ЖУРНАЛИСТЫ
Ст-н [Имеется в виду сотрудник газеты, брат покойного премьер-министра Александр Аркадьевич Столыпин.] написал в "Нов. Вр.", что финны напали в Гельсингфорсе на русского дьякона о. Никольского и заплевали его так, что он был принужден зайти в магазин очиститься. По расследовании все это оказалось ложью.
Недавно ко мне прибежал нововременский Ст-н и, задыхаясь от ужаса, закричал еще с порога:
-- Невероятное известие! Сто тысяч финляндцев стоят у границы и ждут только сигнала, чтобы двинуться на Петербург!
Я укоризненно взглянул на него.
-- Зачем же вы врете?.. Ведь, вы сами прекрасно знаете, что это неправда, что вы, идя ко мне, сами по дороге это придумали... Неужели же серьезно думали, что я вам поверю?
Он, смущенный, остановился у стены и стал ковырять толстым пальцем какой-то гвоздик.
-- В сущности, -- нерешительно сказал он, -- я, конечно, не уверен, что их сто тысяч и что они стоят именно у самой границы... Но что они решили в ночь на 17-е число перерезать всех русских, живущих в Финляндии, так это верно... Честное слово! У меня даже письмо есть. Позвольте... где оно? Куда же это оно девалось? Гм...
-- Не ищите письма, -- посоветовал я, пожав плечами.
-- Почему... не искать? Оно было у меня вот тут, в боковом кармане... Гм... Неужели Меньшиков вытащил?
-- Вы письма не найдете, -- сказал я.
-- Почему?
-- Потому что насчет письма вы соврали. Никакого письма У вас не было и насчет независимости Финляндии -- это только сейчас пришло вам в голову. Как можно так изолгаться? -- удивился я.
-- Почему же вы думаете, что я лгу? -- обиделся Ст-н. -- Правда, может быть, они перережут не все русское население Финляндии, а только духовенство...
-- У вас нет задерживающих центров в мозгу, -- сказал я. -- За минуту до этого вы даже не знали, что вам придется сказать что-нибудь о духовенстве. Просто, язык сболтнул.
-- Язык сболтнул?! А хотите -- я вам покажу телеграмму от верного лица... Позвольте... Где она? Нет, в этом кармане нет. Неужели Меньшиков украл?
-- Никакой у вас телеграммы нет. А просто вы шарите по карманам, чтобы скрыть смущение, оттого что я уличил вас во лжи. Сознайтесь -- ведь вы солгали, что финляндцы хотят перерезать все русское духовенство? Ну, будьте мужественны -- сознайтесь!
-- Разве я сказал -- все духовенство? -- удивился Ст-н. -- Они убьют некоторых, наиболее ненавистных. Недавно, например, одного священника убили.
-- Ложь, ложь!
-- Ну, не священника, а дьякона. Взяли его и разрезали на куски.
-- Сознайтесь -- про дьякона сейчас только выдумали?
-- Нет, не выдумал! Никольский его фамилия.
-- Соврали, соврали, -- засмеялся я. -- Отец Никольский жив, и никто его не убивал. Я знаю это точно.
Мой собеседник не смутился:
-- Жив? Ну, что ж такое, что жив. Иногда смерть лучше позора. А финляндцы опозорили дьякона на всю жизнь.
-- Послушайте... Что у вас за странный язык такой? Сболтнете и потом, вероятно, сами удивляетесь: с чего я это? Ну, как финляндцы могли опозорить дьякона Никольского?
-- Они его заплевали!
-- Как заплевали?
Ст-н подумал.
-- Он шел по улице, а на него напали вооруженные с ног до головы финляндцы и стали плевать. Четыре часа плевали.
-- Врете вы все, -- пожал я плечами. -- Ей-Богу, даже скучно! Никто на него не плевал.
-- Не плевали?! Не плевали?! Ну, не четыре часа, а два часа... Но плевали! Из верных источников знаю! Да вот у меня фотография есть... Гм... где же это она? Вот тут, в этом кармане лежала... Неужели Меньшиков...
Я зевнул.
-- Уходите вы. Скучно.
-- Нет, я вам докажу! Он еще потом, когда его заплевали, зашел в магазин Синявина, и там его обчищали. Часа три обчищали.
-- Выдумали! Сейчас только и магазин выдумали и три часа выдумали.
-- Ну, уж я не знаю, как с вами и говорить! И тому вы не верите, и этому. Ну, не три, ну, час, ну, двадцать минут -- но вычищали.
-- Чепуха!
-- Позвольте! Это, наконец, даже обидно! -- вскричал Ст-н со слезами обиды в голосе. -- Но, ведь, было что-нибудь? Что-нибудь должно же быть! Не могло же быть так, чтобы ничего не было!?
-- Ничего и не было! Все соврали. От первого до последнего словечка.
-- В таком случае -- извините-с! -- закричал он. -- Уж если пошло на чистоту, так я вам скажу: дьякон был!
-- Какой дьякон?
-- Никольский.
-- Ну, так что ж?
-- Пусть, может, на него и не плевали, но он есть на свете и живет в Финляндии!
Призадумавшись, я потер лоб и сказал:
-- Ну, хорошо... Хотя вы все и врете, но я готов допустить, что на этот раз вы сказали правду: дьякон Никольский живет в Финляндии. Так что ж из этого?
-- Как -- что?
-- Ну, да... что из этого следует?
Он приблизился ко мне, засунул руки в карманы и, выпятив живот, торжественно сказал:
-- Из этого следует, что Финляндия должна сделаться русской провинцией! [С 1809 г. Финляндия по Фридрихсгамскому миру была присоединена к России в качестве Великого Княжества Финляндского (в титул российского императора входило и наименование Великий князь Финляндский). В Финляндии сохранялся сейм (парламент), своя конституция, правительство. Политика подчинения общеимперским установлениям с 80-х гг. 19 в. вызвала брожение в народе. Русские же националисты считали, что у Финляндии слишком много свобод, что ее нужно приравнять к обычным губерниям, но на это никак не могли пойти ни местные национальные власти, ни народ. Такое состояние общества приводило к постоянному возникновению политических кризисов.]
МИГ СЧАСТЬЯ
Однажды, когда енисейцы, по обыкновению, встали утром, оделись, умылись, помолились Богу, сели за чай с маслом, вареньем, лепешками и взялись за газету -- они неожиданно вскочили с выпученными глазами, раскрытыми ртами, будто через них пропустили электрический ток.
-- О! -- воскликнул каждый такой енисеец. -- Не может быть?!
-- В чем дело? -- спросила каждая жена енисейца.
-- Сообщают, что у нас в Енисейском уезде -- в единственном месте России снято исключительное положение!.. Что у нас, в Енисейском уезде -- в единственном месте России -- восстановилось действие нормальных законов. Го-го-го!!.
-----
С утра все енисейцы наскоро напились чаю и пошли на улицы смотреть: что теперь будет.
К их изумлению -- все было по-старому; все расхаживали, солидно покрякивая от мороза, никто не появлялся в шубе, вывернутой мехом наружу, ни одна душа не пыталась стать на голову или закричать петухом, и только какой-то прохожий выполз из-под ворот на четвереньках... Но и тот, при ближайшем рассмотрении, оказался пьяным.
-- Ты чего безобразишь, охальник! -- набросились на него енисейцы. -- Снимай вам, чертям, после этого чрезвычайную охрану!
-- Нешто он понимает? Вот возьмут, да опять введут!
Пьяный поднялся с земли, заплакал и, с просветленным лицом, ударил себя в грудь.
-- И сколько ж я, братцы, годов ждал этого самого!.. Уррра!!!
И ни у кого из енисейцев не нашлось больше ни слова осуждения. Улыбнулись, покачали головами, отправили пьяного домой и снова пошли бесцельно шагать по нормальным улицам, дыша нормальным воздухом и изредка раскланияваясь с нормально встреченными и нормальными околоточными.
Несколько дней спустя, один енисеец поссорился с супругой и, будучи выгнан ею, сказал:
-- И не надо! Подумаешь... Пойду, переночую в гостинице.
Он приехал в одну гостиницу и потребовал номер. Ему сказали:
-- Нет ни одного номера. Все заняты приезжими.
Он поехал в другую.
-- Только одно место и осталось: под лестницей на корзине с бельем!
-- Да что такое?
-- Приезжие. Заняли даже кухню и буфетные стойки. А один привязал себя веревками к потолку, да так, вися, и спит...
В третью гостиницу он не мог даже добиться: у дверей стояли толпа с чемоданами и сундуками и кричала:
-- Может, на чердаке где-нибудь?
-- Ишь ты, ловкий какой -- на чердаке!
-- Мне бы, г. коридорный, в сарайчике для дров где-нибудь, или в дымовую трубу залезть, что ли... Нет ли рукомойника какого-нибудь пустующего?.. Мне бы только где ночь переспать!..
Енисеец потоптался около этой странной толпы, пожал плечами и пошел, недоумевая, прочь.
К утру так, -- недоумевающий, -- и замерз на улице.
-----
Через несколько дней Енисейск представлял собою странное зрелище: на всех улицах горели костры, а вокруг костров кишмя-кишела самая разнообразная толпа: слышался гортанный кавказский говор, певучий жаргон евреев из Привислянского края, лихая малороссийская песня и быстрая кудреватая речь ярославца.
Енисейцы подходили, со страхом смотрели на это море костров и человеческих тел и все допрашивали:
-- Кто такие?
-- Приезжие.
-- Зачем?!
-- Уж очень на нормальное положение потянуло! Стосковались.
-- Хучь недельку бы нам у вас пожить... Хорошо у вас.
-- Что и говорить... Единственное вы, можно сказать, нормальное народонаселение.
-- Это правильно. Пошлет же Господь.
-----
С востока, с запада шли новые толпы.
Через неделю на улицах было тесно, и приезжие располагались за городом, в степи.
Еще через неделю появились в газетах зловещие, леденящие душу слухи, что Россия превращается в тихую, молчаливую пустыню...
А еще через неделю было опубликовано следующее:
-- Ввиду громадного скопления в Енисейском уезде народных масс, что угрожает общественному порядку и спокойствию -- в Енисейском уезде, впредь до отмены, вводится чрезвычайная охрана...
-----
Бледные, унылые, молчаливые, стараясь не смотреть енисейцам в глаза, уезжали приезжие на восток, запад, юг...
Енисейцы враждебной толпой обступили их и злобно смотрели на своих недавних гостей.
-- Дьяволы! Очень нужно было вам приезжать!
-- Сидели бы дома!
-- Не у вас, ведь, сняли охрану, а у нас!