СМЕРЧ
I
Услышав звонок в передней, кухарка вышла из кухни, открыла парадную дверь и впустила Кирилла Бревкова, пришедшего в гости к хозяину дома Терентьеву.
Кирилл Бревков имел рост высокий, голос очень громкий, смеющийся, и лицо веселое, открытое, украшенное светло-красным носом и парой сияющих, как звезды, глаз.
При одном взгляде на этот треугольник, углы которого составляли 2 глаза и нос, можно было безошибочно определить, что Кирилл Бревков живет на земле беззаботно, радостно, много ест, много говорит и всюду находит себе материал для веселья, заливаясь всю жизнь счастливым безыдейным смехом, столь редким в наш сухой век...
-- Здравствуй, Пелагея! Как поживаешь?
-- Спасибо, барин. Пожалуйте.
-- Постой, постой... Э! Да что это с тобой, матушка, такое?!
Он взял руками пылающее от кухонного жара лицо Пелагеи и повернул его к свету.
-- Да ведь на тебе, матушка, лица нет!! Ты больна?
-- Н... нет! -- испуганно прошептала Пелагея. -- А рази -- что?
-- Да ведь ты же бледна, как смерть... Краше в гроб кладут! Тифом была больна, что ли?
Багровая Пелагея действительно побледнела и вздрогнула.
-- Неужто хворая?!
-- Матушка! Да ведь ежели так с тобой, не знаючи, встретиться -- так тебя за привидение, за русалку примешь! Сама белая-белая, а глаза горят лихорадочным блеском! Похудела, осунулась...
Кухарка охнула, всплеснула толстыми руками и с громким топотом убежала в кухню, а Кирилл Бревков посмотрел ей вслед смеющимся, лучезарным взглядом и вошел в гостиную.
Его встретил 12-летний Гриша. Вежливо поклонившись, он сказал:
-- Драсте, Кирилла Ваныч. Папа сейчас выйдет. Напустив на себя серьезный, мрачный вид, Кирилл
Бревков на цыпочках подошел к Грише, сделал заговорщицкое лицо и шепнул:
-- Папаше признались?
-- В чем?
-- Насчет недопущения к экзамену?
Гриша растерянно взглянул в сверкающие глаза Брев-кова.
-- Какое недопущение? Я допущен.
-- Да-а? -- протянул Кирилл Бревков. -- Вы так думаете? Ну, что ж -- поздравляю! Блажен, кто верует... Хе-хе!..
Он сел в кресло и преувеличенно грустно опустил голову.
-- Жаль мне вас, Гришенька... Влопались вы в историю!
-- В ка...кую?!.
-- А в такую, что я сегодня видел вашего директора Уругваева. "Как идет у вас, -- спрашиваю, -- Терентьев Григорий?" -- "Отвратительно, -- говорит. -- На совете постановили не допустить его к экзаменам!" Вот оно что, молодой человек!
Если бы Гриша был наблюдательнее, он заметил бы, как дрожали полные губы Бревкова и каким весельем сверкали его бриллиантовые глазки... Но Грише было не до этого.
Он тихо побрел в детскую, спрятав голову в узкие плечи и шепча под нос:
-- Господи!
II
В гостиную вышел сам Терентьев и облобызался с гостем.
-- Здорово, Кирилл! Сейчас и жена выйдет. Вышла и жена.
Она была худощавая, тонкогубая с прической, взбитой высоко-высоко над желтым лбом.
-- Анна Евграфовна! Неизмеримо рад видеть вас! Ручку-с! Давно вернулись из Москвы?
-- Позавчера.
Она оглядела мужчин пытливым взором и с деланным равнодушием спросила:
-- Ну а вы, господа, как проводили без меня время?
Кирилл Бревков хотел заявить, что он не виделся с мужем со времени ее отъезда, но пытливое лицо Анны Евграфовны показалось ему таким забавным, что он ухмыльнулся и загадочно сказал:
-- Было всего!
-- Да? -- криво улыбнулась Анна Евграфовна. -- Вот как!
-- Кстати! -- обернулся к мужу Бревков. -- Вчера я встретился с той полькой!
-- С какой? -- удивился Терентьев.
-- Ну, с этой, знаешь... Станиславой. Которой ты платье тогда токайским облил. Вспоминали тебя.
При этом Бревков многозначительно подмигнул Терентьеву одной стороной своего подвижного лица. Но Терентьеву не нужно было и этого подмигивания. Терентьев знал своего веселого, замысловатого друга и сейчас же решил, что он, Терентьев, не ударит перед ним лицом в грязь.
Он сделал фальшиво-испуганные глаза и погрозил Бревкову пальцем.
-- Кирилл! Ведь ты же дал слово молчать!
Кирилл расцвел. Мистификация получилась хоть куда.
-- Молчать? Но я знаю, что Анна Евграфовна женщина передовая и простит мужчинам их маленькие шалости. Тем более -- больших денег это не стоило. Сколько ты тогда заплатил? Сто сорок?
-- Сто сорок, -- подтвердил Терентьев. -- Да на чай десять рублей.
Жена переводила взоры с одного весельчака на другого и наконец убежденно воскликнула:
-- Да вы врете! Хотите подшутить надо мной. Дразнитесь.
Бревков никогда не мог примириться с тем, чтобы его шутки так легко разгадывались.
-- Мы шутим? Ха-ха! Ну, хорошо! Да-с, Анна Евграфовна, мы шутим! Не придавайте нашим словам значения...
Он помолчал и затем обернулся к Терентьеву:
-- А знаешь, насчет этой испанки Морениты ты оказался прав!
Терентьев никогда не знал никакой испанки Морениты, но вместе с тем счел необходимым обрадоваться:
-- Видишь! Я говорил, что буду прав.
-- Да, да, -- медленно кивнул головой Кирилл.
-- Она сейчас же от тебя и поехала к этому жонглеру. Ха-ха! А ведь как уверяла тебя в своих чувствах.
Бревков ударил себя ладонью по лбу:
-- Кстати! Все собираюсь спросить тебя: это ты засунул мне в карман тогда утром желтый шелковый чулок?
-- Так он был у тебя? -- захохотал Терентьев.
-- А мы-то его искали...
Жена сидела, не шевелясь, опустив глаза.
-- Вы это серьезно... господа? -- спросила она странно спокойным тоном.
Кирилл Бревков вздрогнул.
-- О, черт возьми! Я, кажется, наболтал лишнего! Простите, сударыня. При вас не следовало вспоминать о таких вещах...
Она вскочила.
-- Вы эт-то серь-ез-но?!.
В тоне ее было что-то такое, отчего муж поежился и рассмеялся бледным смехом.
-- Милая, но неужели ты не видишь, что мы шутим с самого начала? Никуда я не ездил и все время сидел дома. И с Кириллом не виделся...
Муж думал, что Бревков тоже сейчас расхохочется и успокоит жену. Но Бревков был не такой.
-- Неужели вы так близко принимаете это к сердцу, Анна Евграфовна? Ну что здесь, в сущности, ужасного? Все мужья это делают и остаются по-прежнему любящими мужьями. Из-за мимолетной встречи с какой-нибудь канатной плясуньей не стоит...
Жена закрыла лицо руками, заплакала и сказала сквозь рыдания:
-- Вы негодяи! Развратные подлецы...
-- Кирилл! -- вскочил с места Терентьев. -- Перестань. Довольно! Аничка... Ведь он же это нарочно...
-- Не смей ко мне прикасаться, негодяй! Я тебе не испанка!
-- Сударыня! -- сказал Бревков. -- Он больше не будет, он исправится...
Анна Евграфовна оттолкнула мужа и ушла в спальню, хлопнув дверью.
-- Началась история! -- сказал муж, обескураженно почесав затылок. -- И нужно было тебе выдумать такую чепуху?!.
Сидя в кресле, Кирилл Бревков хохотал, как ребенок...
III
-- Анюта! А, Анюта?!. Отвори мне. Ну, брось глупить. Мы же шутили...
Молчание было ответом Терентьеву.
-- Анюта, Аня! Что ты там делаешь? Открой! Кирилл хотел подтрунить над тобой, а ты и поверила... Ха-ха.
-- Не лги! Хоть теперь не лги... в память наших прежних отношений. Все равно твои жалкие оправдания не помогут...
За дверью послышались рыдания. Потом все стихло. Потом дверь распахнулась, и из спальни вышла Анна Евграфовна в шляпе, с чемоданчиком в руках.
-- Я уезжаю к тете. Потрудитесь не разыскивать меня -- это ничему не поможет. Приготовьте Гришу ко всему этому. Мне было бы тяжело его видеть. Прощайте, Бревков.
-- Анна Евграфовна, -- кинулся к ней Кирилл. -- Неужели вы поверили? Мы же шутили!!
Она слабо улыбнулась и покачала головой.
-- Не лгите, Бревков. Дружба великое дело, но за негодяев заступаться не следует.
-- Анна Евграфовна...
-- Прочь!! Довольно.
Она отстранила мужа и вышла из комнаты, высоко подняв голову (еще 10 минут тому назад она решила выйти из "этого дома" с "высоко поднятой головой").
-- Чтоб тебя черти взяли, Бревков, -- вырвалось у мужа совершенно искренно. -- Ты еще что?! Тебе еще чего надо?
-- Чего? -- прищурилась вошедшая Пелагея. -- А того, что изверги вы все, кровопийцы. Вам бы только вдовью кровь пить, чтобы вдове скорее в могилушку снизойти. Этого вам надо?! Да?! Пожалуйте расчет.
-- С ума ты сошла? Кто твою кровь пьет?
-- Да уж, поверьте!.. Посторонние люди-человеки замечают... Уходили вы меня, чтоб вам ни дна, ни покрышки! Может, мне и жить-то через вас неделька-другая осталась, да чтоб я молчала?!. Нет в вас жалости! Как же -- пожалеете вы! Посторонний человек пожалеет -- это верно... "Бледненькая вы, Пелагея Васильевна, скажет, хворенькая"... А вам -- что? Работает на вас дура -- и хорошо. Хы! хы!
Она села на пол и залилась слезами.
-- Вон! -- закричал Терентьев. -- Вот тебе деньги, вот паспорт и проваливай. Э... да ну вас всех к черту!
Терентьев схватил шляпу, нахлобучил ее на глаза и убежал. Слышно было, как в передней хлопнула дверь. Пелагея тоже поднялась с пола и ушла. Уходя, поклонилась Кириллу и сказала:
-- Благодарим покорно, батюшка! Хучь ты вдову пожалел!
Изумленный Кирилл почесал затылок и, бормоча что-то под нос, стал прохаживаться по опустевшей комнате...
IV
В детской послышался шорох.
Крадучись, вышел маленький Гриша, увидев Бревкова, отскочил, бросил на пол какую-то бумажку и помчался к выходу.
-- Куда ты? -- крикнул ему вслед Бревков.
Гриша взвизгнул на ходу:
-- Убегаю! В Америку.
Кирилл поднял бумажку и прочел:
"В смерти моей прошу никого не винить. Виноват директор Уругваев. Уезжаю с Митей Косых в Америку. Примечание: не знал, как начинаются записки, и потому написал про смерть. А вообще едем в Америку. Ученик 2-го класса Григо. Терентьев".
* * *
Кирилл еще минут пять бродил по пустой квартире. Потом ему сделалось жутко.
Он оделся, вышел, запер на ключ наружную дверь и, отдавая ключ дворнику, сообщил ему:
-- Терентьевы уехали за границу, а все вещи подарили тебе за верную службу. Старайся, Никифор!
И пошел по улице, усмехаясь.
ЖЕЛТАЯ ЖУРНАЛИСТИКА
Розовый молодой человек
I
Сам он розовый, пиджак на нем серый, галстук красный, а пресса, в которой он работает, -- желтая. О себе он говорит всегда искренно и веско:
-- Я выколачиваю деньжишки на бульваре, чтобы его черти побрали!
-- На каком бульваре?
-- Газетка наша бульварная. Не понимаю, как публика читает такую мерзость?..
-- А что?
-- Да ведь ее, газетку эту, составляют каторжники. Вы не верите? Ей-Богу. Лвэбой сотрудник способен на шантаж, воровство, а если вы гарантируете ему безопасность, то и на убийство. Редактор мошенник.
-- Да ну?
-- Без сомнения.
-- Зачем же вы там работаете?
-- Работа легкая. Пиши о чем хочешь, измышляй что угодно и получай деньжишки. Ей-Богу.
Я недоверчиво спросил:
-- Неужели можно измыслить что угодно?
-- Уверяю вас. Ну, что вы, например, хотите, чтобы завтра было о вас в газете?
Я рассмеялся.
-- Напишите, что я очень люблю устриц.
-- Хорошо. Устрицы, так устрицы.
На другой день я прочел, к своему удивлению, в газете, в которой работал розовый молодой человек, следующее:
АНКЕТА
Являются ли устрицы полезным блюдом?
-----
Ввиду свирепствующей теперь эпидемии холеры мы занялись вопросом: не вредны ли в этом смысле устрицы? С этим вопросом мы и обратились к
ДОКТОРУ КОПЫТОВУ.
-- Видите ли, -- сказал симпатичный медик, -- в сущности, устрицы являются полезным питательным блюдом, но, конечно, неумеренное их употребление может повести к нежелательным последствиям.
Спрошенная по этому же поводу популярная певица
И. О. СМЯТКИНА
сказала следующее:
-- Не знаю. Я не ем устриц. Несколько раз меня хотели приучить к ним, но увы -- бесплодно.
И. О. засмеялась.
После поездки в Мариенбад И. О. очень поправилась и выглядит прекрасно.
-- Ну, как за границей? -- спросили мы. Она улыбнулась.
-- Да ничего.
Третьим, к кому мы обратились с интересовавшим нас вопросом, был
РЕДАКТОР САТИРИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА г. АВЕРЧЕНКО.
-- Устрицы? -- воскликнул г. Аверченко. -- Я очень люблю их. Едва ли они могут быть вредными. Конечно, я говорю о свежих устрицах.
-- Ну, как цензура... прижимает? -- спросили мы редактора.
Он усмехнулся:
-- Еще как!
II
При встрече со мной розовый молодой человек засмеялся, пожал мне руку и спросил:
-- Читали?
-- Однако! Неужели вы беседовали по этому вопросу и с доктором Копытовым и с певицей Смяткиной?
-- Ребенок! Доктор живет на Васильевском острове, а дача Смяткиной в Новой Деревне. Одни извозчики стоили бы мне два рубля.
-- А... как же вы?..
-- Да ничего. Сам. Им же лучше. Все-таки реклама. И я свое заработал. Спасибо вам за устрицы. Хотите, еще что-нибудь сделаем?
-- Нет, благодарю вас. А скажите, -- спросил я, -- вы с действительными происшествиями тоже так делаете?
-- Нет... Там нужно быть лично. Вы свободны сейчас?
-- Да. А что?
-- Тут один человечек застрелился. Я поеду взглянуть -- хотите со мной?
-- Гм... Пожалуй. Мы поехали.
Застрелившийся "человечек" лежал на столе, но я интересовался не им, а розовым молодым человеком...
К нам вышла женщина средних лет с ввалившимися глазами и смертельно бледным лицом.
-- А, здравствуйте... Позвольте представиться: сотрудник петербургских газет. А это, так -- мой знакомый. Очень приятно! Ну, как поживаете?
Женщина вынула платок из кармана и, отвернувшись,
прошептала:
-- Как видите. Единственный сын был. Вся надежда! Да не выдержало молодое сердце...
-- Гм... Действительно... Бывает... Записочку оставил?
-- Мне... письмо... "дорогой маме"...
-- Так, так. Можно полюбопытствовать?
-- На что?
-- На письмецо. Я отдам потом.
-- Что вы! Это моя самая святая теперь вещь...
-- Самая святая? Ara!
Молодой человек вынул записную книжку и отметил: "Самая святая, -- сказала нам мать".
-- Благодарю вас. Еще вопросик: когда вы вбежали в комнату -- застали сынка в агонии или как?
Мать закрыла лицо руками.
-- Мертвый уже был.
-- Значит, агонии уже не застали? Экая жалость! А какая система?
-- Чего?
-- Револьвера.
-- Не заметила я. Не до того было...
-- Да, скажите, гм... вам, конечно, очень жалко покойника?
-- Сына-то?!!
-- Да, да... сына... конечно. Я это понимаю. Ну, а скажите: у вас все-таки осталось еще немного детей?
Я вскочил и схватил за руку розового молодого человека.
-- Пойдем отсюда!
-- Сейчас, сейчас. А позвольте полюбопытствовать, сударыня: а кухарка не видела агонии вашего сынка?
-- Извините... мне тяжело говорить об этом...
-- А-а... спасибо. Гм!.. Делает вам честь...
Он положил на колено записную книжку и отметил:
-- "Мать убита горем. Тяжелые воспоминания. Система неизвестна".
-- Еще вопросик: вы очень удивились, в первый момент, когда застали его лежащим на полу вместо постели?
Я схватил его за руку и потащил.
III
В тот же вечер он повез меня в театр на премьеру пьесы, о которой ему предстояло дать рецензию... Когда мы приехали -- только что кончился четвертый акт и оставался пятый.
-- Посмотрим пятый? -- спросил я.
-- Не стоит. С кем это вы раскланялись?
-- Знакомый. А что?
-- Спросите его, как пьеса?
Я подошел к знакомому и вступил с ним в разговор.
Тут же, в фойе, в одном шаге от нас, стал розовый молодой человек и, с видом скучающего ротозея, принялся рассматривать витрину с портретами актеров.
-- Пьеса? Как вам сказать... Пьеса из тех, которые принято называть "сценичными". Фабула бессодержательна, но автор опытен и это его спасает. И сюжет стар! Акробаты благотворительности -- об этом еще писал Григорович. Декорации хорошие, а постановка неважная... Очень интересна была в роли Евгении -- Баранская. Остальные так себе. Положим, по первому спектаклю нельзя судить...
Со стороны фотографической витрины до меня донесся шепот:
-- Спросите: вызывали ли автора?
-- А автора вызывали? -- спросил я.
-- Он не был в театре. Нездоров, что ли. Простуда, кажется.
Розовый молодой человек неожиданно обернулся ко мне и сказал:
-- Ну, я поеду. Еще в редакцию нужно успеть. Прощайте.
* * *
На другое утро в той же самой газете, где была анкета об устрицах, я прочел рецензию о новой пьесе:
-- "Еще популярный писатель Григорович касался наболевшего вопроса об "акробатах благотворительности", этих фальшивых исковерканных ложью и ханжеством людях. Ту же тему положил в основание пьесы и автор "Сливок общества". Правда, сюжет не нов, но сценическая опытность и знание театральных вкусов публики спасли на этот раз произведение автора. Разыграна была пьеса, за исключением г-жи Баранской, давшей цельный искренний образ, -- очень, как говорится, "так себе". Хотя все старались, не исключая и суфлера. Впрочем, по первому спектаклю нельзя судить... Постановка нам не понравилась. Что это сделалось с режиссером Агеевым? Спасли положение декорации, действительно, прекрасные и сделанные с большим вкусом. Публика пыталась вызывать автора, но -- увы -- его в театре не было. Тяжелая форма гастрита приковала талантливого автора "Сливок" к постели. Ах, уж этот петербургский климат!"
ЧЕРНЫЕ ДНИ
(Посвящаю И. М. Хейфецу)
I
Я с самого раннего детства слышал эту фразу:
-- Надо откладывать на черный день!
Но, насколько я помню, в детстве у меня было о черном дне совсем иное представление, чем теперь. Черный день рисовался мне таким: случилось солнечное затмение, и среди белого дня наступила черная ночь. Тогда перепуганное человечество вынимает из комодов деньги, отложенные на этот случай, и начинает лихорадочно их тратить... Одного только не мог я в то время взять в толк: что за интерес человечеству тратить скопленные деньги именно в такое мрачное, суетливое, суматошливое время; и потом мне казалось, что черный день, когда ни зги не видно, мог являться непреодолимым препятствием для размена швыряемых денег... Разве что зажигали бы свечи.
В настоящее время я знаю, как и все другие взрослые читатели, что черный день может наступить даже при солнечной, яркой погоде, и затмение здесь ни при чем; знаю, что черные дни почти никогда не налегают внезапно, а подкрадываются медленно, ехидно и осторожно, успевая еще перед своим появлением высосать содержимое комодов, кошельков и старых чулков.
Один знакомый спросил меня:
-- Сколько вы зарабатываете?
Я сказал.
-- Ого! Много откладываете на черный день?
-- Да ничего не откладываю.
-- Это безрассудно! -- сказал строго знакомый. -- Сейчас вы молоды, здоровы, сильны и, работая много, зарабатываете еще больше. Но вдруг вы заболеете? Вдруг потеряете трудоспособность? Да что там болезнь?.. В один прекрасный день вы попадаете под автомобиль, калечитесь и -- что с вами будет?
Я опечалился... Призадумавшись, тихо отвечал:
-- Я... буду стараться... ходить по тротуарам.
-- Да я насчет автомобиля к примеру сказал. А на тротуаре вам на голову сверху свалится кирпич и пробьет череп, как спелый орех.
Сердце мое похолодело... Положение было отчаянное, безвыходное: на мостовой меня подстерегали страшные, бешеные автомобили, а на тротуарах кирпичи валились именно с таким расчетом, чтобы изувечить мою бедную, никому не делавшую вреда голову.
-- Хорошо! -- воскликнул я, с лицом, искаженным тяжелым предчувствием. -- С этого момента буду откладывать на черный день.
II
Через два дня, пересчитывая в бумажнике деньги, я нашел, что из них я могу без всякого для себя ущерба отложить на черный день пятьдесят рублей.
Сделал я это так: отложил в сторону две двадцатипятирублевки, потом помахал ими в воздухе и поспешно засунул в пустое, среднее отделение бумажника.
-- Отложено! -- сказал я громко. -- На черный день. Ровно через двое суток наступил черный день. О его
цвете не могло быть у всего человечества двух мнений: он был, именно черный. С утра одна очень симпатичная, прекрасная лицом и душой дама сказала, что для нее будет большим удовольствием, если мы поедем на несколько часов за город на автомобиле... В кармане у меня была только пятирублевка и два серебряных рубля. День немедленно съежился, потом потускнел, потом потемнел и, наконец, сделался таким черным, что я еле мог найти в бумажнике отложенные на этот случай деньги.
На другое утро после катанья я встретился с экономным знакомым. Он первый вспомнил о нашем разговоре и спросил:
-- Откладываете?
-- Откладывал. Да подвернулся, знаете, черный день... Катались с Марьей Герасимовной за городом... Понадобились деньги...
Он всплеснул руками.
-- Бог мой! Да какой же это черный день?!
Я сконфузился.
-- Вы там что-то такое... предостерегали, кажется, насчет автомобилей и их вреда...
-- Ну?
-- И вы были совершенно правы!! Это животное съело почти все мои сбережения за два дня.
Он долго и вразумительно объяснял мне, что такое черные дни и почему отсутствие денег на наем автомобиля не может считаться автомобильной катастрофой.
Мне кажется, я понял его.
Теперь для меня начнется новая жизнь: я буду трудиться, как вол, и накоплю уйму денег.
Через неделю я уже мог отложить в среднее отделение бумажника сто рублей.
III
Какой-то порочный, без всяких нравственных устоев человек украл мое пальто, и я был принужден отыскивать способы к приобретению нового.
В кармане у меня лежало сто рублей, но я, удобно усевшись в кресло, вступил сам с собой в резкий оживленный спор.
-- Нет! -- сказал я сам себе. -- Раз ты скопил эти деньги на черный день -- ты не имеешь права их тратить.
Мое благоразумное "я" возразило:
-- А откуда же ты возьмешь денег на пальто?
-- Откуда? -- подхватило легкомысленное "я". -- Да очень просто! Возьми авансом часть жалованья. Все равно, скоро месяц кончается.
-- Да? -- язвительно прищурилось благоразумное "я". -- А не все ли тебе равно, если ты возьмешь эти деньги у посторонних людей или сам у себя? Первое еще хуже хотя бы в том отношении, что ты просишь, клянчишь, унижаешься и вызываешь у кассира косые взгляды.
Легкомысленное "я" заерзало на месте и, припертое к стене, сердито стукнуло кулаком по столу:
-- Тогда на кой же черт это откладывание денег "на черный день"?! Какая-то кукольная комедия...
-- Да ведь мы первого числа, получив жалованье, пополним эту невольную растрату.
-- Нет, -- сказало легкомысленное "я". -- Это уже не то.
-- Да почему не то?
-- Да так, что-то такое чувствуется -- не то. Собирали, собирали, а тут какие-то займы... Среднее отделение бумажника пустеет на целых две недели...
-- Да пойми ж ты, что здесь ли, там ли возьмем -- все равно из одного кармана!!
-- Нет, -- заладило легкомысленное "я". -- Так-то оно так, а все как будто не то. Скопили и сейчас же забрали... Стоит после этого собирать?..
-- Вот и поговори ты с таким человеком! Русским языком мы тебе говорим, что деньги эти вернутся первого числа из жалованья! Могу тебе в этом поручиться.
-- Ты можешь? -- едко ухмыльнулось мое легкомысленное "я". -- А я так, представь, не могу...
Благоразумное "я" на этот раз победило, но, к моему удивлению, правым оказалось в конце концов легкомысленное "я". Первого числа я действительно получил три сотенных бумажки, но сейчас же сделал глупость: мне нужно было сейчас же вернуть сторублевку среднему отделению бумажника, а я не вернул, отложив это до завтра, "тем более", как сказал я сам себе, "ты человек взрослый и, надеюсь, понимаешь, что нет, по существу, никакой разницы между тем -- лежит ли бумажка в среднем или крайнем отделении бумажника"...
Ах! Разница была.
Я платил вечером за квартиру и каким-то образом оторвал у оставшейся сторублевки солидный угол, так, рублей на тридцать пять... Небольшим уголком я поужинал, еще угол целиком ушел на поездку в "Аквариум", и утром я держал в руках оборванную, обгрызанную середину -- так, рублей двенадцать.
Легкомысленное "я" ядовито хохотало и, кривляясь, подмигивало смущенному благоразумному "я".
-- Что? Ручалось?! Хе-хе... Уж я знаю... Уж если тронешь заповедную деньгу -- конец ей...
IV
-- Ну, что? Откладываете?..
-- Да... -- смутился я, не глядя на неугомонного знакомого. -- Откладывал... Но -- что прикажете делать... Понадобилось, я и...
-- Да вы где их держали?
-- А? Тут же, в бумажнике... Только в среднем отделении.
-- Ни-ни! Ни в каком случае! Деньги не должны быть около вас! Нужно делать так, чтобы вам было трудно их достать... Повертитесь, повертитесь, плюнете, махнете рукой, да и обойдетесь как-нибудь без них.
На этот раз я был уверен, что понял его... Пошел в магазин и сказал приказчику:
-- Дайте мне копилку... Только прочную. Такую, чтобы нельзя было ее сломать.
Я купил ее. Была она прочная, тяжелая и вместительная. Я принес ее домой, опустил в отверстие сорок рублей и потом, вынув ключ, вышел из дому.
-- Извозчик! На пристань.
На пристани я нашел лодку, выехал на средину реки и, вынув из кармана какой-то предмет, нерешительно повертел его в руках.
-- Гм... Может быть, не бросать? А вдруг -- пригодится... Нет! Нет!!
Я размахнулся и без колебаний швырнул в воду предмет, находившийся у меня в руках. Он, как ключ, пошел ко дну.
Да, признаться, это и был ключ. От копилки.
Облегченный, радостный, вернулся я домой.
Две недели золотым и серебряным дождем сыпались деньги в копилку.
К исходу третьей недели я однажды вечером взял в руки копилку и стал ее трясти, держа щелью вниз. Но проклятые мастера сделали внутри около щели какие-то закорючки таким образом, что монета никак не могла выскочить обратно.
Я поставил копилку на место и два дня бродил бледный, как тень, грустный.
Может быть, это было мое личное мнение, но дни казались мне черными... Я взял копилку, понес ее в кухню, повалил на пол и стал колотить по ней обухом топора... Копилка даже не поморщилась. Я стучал по ней лезвием, пинал ее ногами, топтал железным ломом -- кроме нескольких царапин, она осталась неуязвимой.