ОТ АВТОРА. Предисловие к сборнику "Круги по воде"

Я расскажу все как было.

-- Как вы предполагаете назвать эту книгу? -- спросил мой издатель.

-- Я подумаю, -- отвечал я. -- Через три дня дам вам ответ.

Через три дня, встретившись со мной, издатель вторично задал тот же вопрос.

Я поднял глаза к небу и тихо сказал:

-- Жаркое, пышное лето... Медленная, зеркальная река, обрамленная дремлющей зеленью... Я стою на берегу и один за другим бросаю в воду круглые камушки... С громким всплеском они падают, исчезают, но от них бегут круги... Сначала маленький круг -- резкая, энергичная морщина на зеркальной глади... За маленьким -- больший, тоже четкий и энергичный, а за ним все более и более широкие, но уже нежные, незаметные... какие-то умиротворенные и кроткие... И последний огромный круг, замирающий где-то за пределами моего зрения, совсем неуловимый, как улыбка на лице умирающего... Я бросаю второй, третий камушек. Такие же ожерелья появляются вокруг того места, где он утонул, -- ширятся, расплываются и умирают. Вернее, не умирают, -- они все идут, идут крошечными, микроскопическими волнами, но простой, грубый глаз их не увидит...

-- Все это так, -- перебил издатель, этот человек с типографской машиной вместо сердца, -- но все-таки как же вы назовете книгу?

-- Мои рассказы, -- задумчиво сказал я, -- те же круги по воде... Сравнение головы читателя с рекой, в которую бросаешь камни, немного смелое, но я прибегаю к этому сравнению, чтобы вы меня поняли... Мои рассказы так же должны западать в читательские головы и, сделав в читательской памяти резкий, энергичный круг, постепенно расплыться на всю читательскую жизнь нежными, еле уловимыми волнами.

-- Пожалуй, это для читателя слишком сложно, -- возразил издатель. -- Он не сумеет всего этого проделать.

-- Чего проделать? Ему ничего не надо и проделывать. Это сделается само собой...

-- Значит, вы говорите, что берете книгу, бросаете ее читателю в голову, и он...

-- Да нет же! -- нетерпеливо сказал я. -- Просто книга выходит обыкновенным способом, но я даю ей такое название, которое должно иметь некоторую логическую связь с ее содержанием.

-- Я немного не понял... как название? "Широкая, пышная река летом, в которую вы..."

-- Ах, Боже мой! Я назову книгу: "Круги по воде". При чем тут пышная река летом?

Понял ли меня этот человек, с фальцовочной машиной вместо души, презиравший всякое первое издание, еле раскланивавшийся с третьим и подобострастный, суетливый перед десятым? Я думаю, нет.

Тем не менее он сказал:

-- Как хотите. Значит, круги по воде? Я, значит, сегодня же заказываю обложку художнику.

* * *

Конечно, кроме себя, никого винить мне не следует. Нужно было обстоятельно потолковать с художником, рисовавшим обложку, чего я, за недосугом, не сделал.

Увидев эту обложку уже в печати, я зашатался... У меня потемнело в глазах и из груди вырвался стон.

-- Что это такое?! -- закричал я, сдерживая готовые хлынуть слезы.

-- Круги на воде, -- самодовольно сказал художник. -- Не думаете ли вы, что их маловато? Я на них не скупился.

-- Это круги на воде! -- застонал я. -- Совсем другая мысль!.. А мне нужно было не "на", а "по"! Слушайте!

Я, обессиленный, опустился на стул и тихо начал:

-- Жаркое, пышное лето... Медленная, зеркальная река... Я стою на берегу и один за другим бросаю в воду камушки... И от них бегут круги...

-- Да... -- неуверенно сказал художник. -- Те круги иначе рисуются... Другой сорт... Впрочем, знаете что? Оставьте так.

-- Так?! А моя мысль, моя прекрасная аллегория...

-- Так тоже получается аллегория... Вы выпустили книгу. Для всякого человека, которого гнетет тоска, это тот спасательный круг, за который он должен ухватиться...

-- Вы мне не льстите? -- подозрительно спросил я.

-- Что вы! Прекрасная книга! Прямо спасение утопающих.

-- Ну вы думаете, прекрасная? -- улыбнулся я сквозь слезы.

-- Она-то? Поразительная книга!

Это меня немного успокоило.

-----

Я счел необходимым предпослать читателям это краткое объяснение, боясь, чтобы они не заподозрили меня в отсутствии сообразительности.

Виноват художник.

Нет более прямолинейных и "не от мира сего людей", чем художники.

Недавно я попросил того же самого художника нарисовать обложку для "альманаха мелочей" под названием. "Пауки в банке".

-- Хорошо, понимаю! -- сказал он, вдумавшись в заглавие. -- Это будет очень забавно: изобразить помещение банка и за конторками сидят этакие пауки, водя лапами по книгам...

-- Боже вас сохрани! Не банк, а банка. Пауки в банке! Аллегория собрания ядовитых мелочей!

Нет более прямолинейных и стремительных людей, чем художники.

Попробуйте поручить одному из них нарисовать, не объяснив как следует, зайчиков на стене. Будьте уверены, что он аккуратно развесит на стене головой вниз десяток мертвых зайцев и будет утверждать потом, что тут есть тоже аллегория.

Автор

ДВУЛИЧНЫЙ МАЛЬЧИШКА

Авторы уголовных романов и их читатели не поняли бы странной двойственной натуры мальчишки Алешки -- натуры, которая в свое время привела меня в восхищение и возмутила меня.

Авторы уголовных романов и их читатели прославились своей прямолинейностью, которая обязывала их не заниматься смешанными типами. Злодеи должны быть злодеями, добрые -- добрыми, а если капелька качеств первых попадала на вторых или наоборот -- все кушанье считалось испорченным... Злодей -- должен быть злодеем без всяких уверток и ухищрений... Он мог раскаяться, но только в самом конце, и то при условии, что, в сущности, он и раньше был симпатичным человеком. Добрый тоже мог стать в конце романа злым, бессердечным, но тоже при условии, что автор опрокинет на него целую гору несчастий, людской несправедливости и тягчайших разочарований, которые озлобят его. Ни в одном из таких романов я не встречал жизненного простого типа, который сегодня поколотил жену, а завтра подаст гривенник нищему, утром прилежно возится у станка, штампуя фальшивые деньги, а вечером вступится за избиваемого еврея.

Человек -- более сложный механизм, чем, например, испанский кинжал, вся жизнь которого сводится только к двум чередующимся поступкам: он или режет кому-нибудь горло, или не режет.

Попадись автору уголовных романов Алешка -- он повертел, повертел бы его, понюхал, лизнул бы языком и равнодушно отбросил бы прочь.

-- Черт знает что такое!.. Ни рыба ни мясо.

В жизни не так много типов, чтобы ими разбрасываться...

Я подбираю брошенного разборчивым романистом Алешку и присваиваю его себе.

Об Алешке я сначала думал, как о прекрасном, тихом, благонравном мальчике, который воды не замутит. В этом убеждали меня все его домашние поступки, все комнатное поведение, за которым я мог следить не сходя с места.

Мы жили в самых маленьких, самых дешевых и самых скверных меблированных комнатах. Я -- в одной комнате, Алешка с безногой матерью -- в другой.

Тонкая перегородка разделяла нас.

Я так часто слышал мягкий, кроткий Алешкин голос:

-- Мама! Хочешь, еще чаю налью? Отрезать еще кусочек колбасы?

-- Спасибо, милый.

-- Книжку тебе еще почитать?

-- Не надо. Я устала...

-- Опять ноги болят? -- слышался тревожный голос доброго малютки. -- Господи! Вот несчастье так несчастье!..

-- Ну ничего. Лишь бы ты, крошка, был здоров.

-- Ну-с, -- важно говорил Алешка, -- в таком случае ты спи, а я напишу еще кое-какие письма.

Было ему около десяти лет.

Однажды я встретился с ним в коридоре.

-- Тебя Алешкой зовут? -- спросил я вежливо, ради первого знакомства, дергая его за ухо.

-- Алешкой. А что?

-- Да ничего. Ну, здравствуй. У тебя мать больная?

-- Да, брат, мать больная. С ногами у нее неладно. Не работают.

-- Плохо ваше дело, Алешка. А деньги есть?

-- В сущности, -- сказал он, морща лоб, -- денег нет. Тем и живем, что я заработаю.

-- А чем ты зарабатываешь?

Посмотрев на меня снизу вверх (я был в три раза выше его), он с любопытством спросил:

-- Тебе там наверху не страшно?

-- Нет. А что?

-- Голова не кружится?

Я засмеялся.

-- Нет, брат. Все благополучно.

-- Ну и слава Богу! До свиданья-с.

Он подпрыгнул, ударил себя пятками по спине и убежал в комнату матери.

Эти нелепые замашки в таком благонравном мальчике удивили меня. С матерью он был совсем другим. Я понял, что хитрый мальчишка надевает личину в том или другом случае, и решил при первой возможности разоблачить его.

Но он был дьявольски хитер. Я несколько раз ловил его в коридоре, подслушивал его разговоры с матерью -- все было напрасно. При встречах со мной он был юмористически нахален, подмигивал мне, хохотал, а сидя с матерью, трогательно ухаживал за ней, читал ей книги и в конце вечера неизменно говорил с видом заправского молодого человека:

-- Ну-с, а мне нужно написать кое-какие письма.

Я приставал к нему несколько раз с расспросами:

-- Что это за письма?

Он был непроницаем.

Однажды я решился на жестокость.

-- Не хочешь говорить мне, -- равнодушно процедил я, -- и не надо. Я и сам знаю, кому эти письма...

-- Ну? Кому? -- тревожно спросил он.

-- Разным благодетелям. Ты каждый день с этими письмами пропадаешь на несколько часов... Наверное, таскаешься по благотворителям и клянчишь.

-- Дурак ты, -- сказал он угрюмо. -- Если бы я просил милостыни, то и у тебя просил бы. А я заикнулся тебе хоть раз? Нет.

И добавил с напыщенно-гордым видом:

-- Не беспокойся, брат... Я не позволю себе просить милостыни... Не таковский!

Должен признаться: я был крайне заинтересован таинственным Алешкой. Сказывались мои двадцать два года и 24 часа свободного времени в сутки.

Я решил выследить Алешку.

III

Был теплый летний полдень.

Из-за перегородки слышался монотонный голос Алешки, читавшего матери "Анну Каренину". Через некоторое время он прервал чтение и заботливо спросил:

-- Устала?

-- Немного.

-- Ну, отдохни. А я пойду. Если захочется без меня кушать, смотри сюда: вот ветчина, холодные котлеты, молоко. Захочется читать -- вот книга. Ну, прощай.

В последовательном порядке послышались звуки: поцелуя, хлопнувшей двери и Алешкиных шагов в коридоре.

Я схватил шляпу и тихонько последовал за Алешкой.

Через двадцать минут мы оба очутились в Летнем саду, наполненном в это время дня дряхлыми старичками, няньками с детьми и целой тучей девиц с вечными книжками в руках.

Алешка стал непринужденно прохаживаться по аллеям, бросая в то же время косые проницательные взгляды на сидевших с книжками девиц и дам и делая при этом такой вид, будто бы весь мир создан был для наслаждений и удовольствий.

Неожиданно он приостановился.

На скамейке, полускрытой зеленым кустом, сидела сухая девица и, опустив книгу на колени, мечтательно глядела в небо. Думы ее, вероятно, витали далеко, отрешившись от всего земного, рассеянный взгляд видел в пространстве его, прекрасного чудесного героя недочитанной книги, обаятельного, гордого красавца, а неспокойное сердце девичье крепко и больно колотилось в своей неприглядной, по наружному виду, клетке.

Алешка тихо приблизился к мечтательнице, стащил с головы фуражку и почтительно сообщил:

-- А вам, барышня, письмецо есть...

-- От кого? -- вздрогнула девица и обернула к Алешке свое ставшее сразу пунцовым лицо.

-- От "него", -- прошептал Алешка, щуря глаза с самым загадочным видом.

-- А... кто... он?.. -- еще тише, чем Алешка, прошелестела девица.

-- Не велено сказывать. Ах! -- вскрикнул он неожиданно (будто прорвался) с самым простодушным глуповатым восторгом. -- Если бы его видели; такой умница, такой красавец -- прямо удивительно!

Девица дрожащими руками взяла письмо... на лице ее было написано истерическое любопытство. Грудь тяжело вздымалась, а маленькие бесцветные глаза сияли, как алмазы...

-- Спасибо, мальчик. Ступай... Впрочем, постой. Вот тебе!

Девица порылась в ридикюле, вынула две серебряных монеты и сунула их в руки доброму вестнику.

Добрый вестник осыпал ее благодарностями, отсалютовал фуражкой и сейчас же деликатно исчез, не желая присутствовать при такой интимности, как чтение чужого письма.

Сидя на противоположной скамье, я внимательно следил за девицей. Бледная как смерть, она лихорадочно разорвала конверт, вынула из него какую-то хитроумно сложенную бумажку, развернула ее, впилась в нее глазами и сейчас же с легким криком уронила ее на пол... Бесцветные глаза девицы метали молнии, но она быстро спохватилась, напустила на себя равнодушный вид, поднялась, забрала свою книгу, сумочку и быстро-быстро стала удаляться.

Когда она скрылась с глаз, я вскочил, поднял брошенное письмо от "него" и прочел в этом таинственном письме только одно слово: "Дура!"

Второе лицо Алешки было разгадано.

Алешка выходил из сада, распространив все свои письма и легкомысленно позвякивая серебром в растопыренном кармане.

У входа я поймал его, крепко схватил за руку и прошипел:

-- Ну-с, Алешенька... Теперь мы знаем ваши штуки!..

-- Знаешь? -- сказал он цинично, нисколько не испугавшись. -- Ну и на здоровье.

-- Кто это тебя научил? -- суровым тоном спросил я, еле удерживаясь от смеха.

-- Сам, -- улыбнулся он с очаровательной скромностью. -- Надо же чем-нибудь семье помогать.

-- Но ведь если ты когда-нибудь попадешься -- знаешь, что с тобой сделают? Изрядно поколотят!

Он развел руками, будто соглашаясь с тем, что всякая профессия имеет шипы.

-- До сих пор не колотили, -- признался он. -- Да вы не смотрите, что я маленький. О-о... Я хитрый как лисица... Вижу: где, как и что.

-- Все-таки, -- решительно заявил я, -- твоя профессия не совсем честная...

-- Ну да! Толкуйте.

-- Да, конечно. Ведь ты же обманываешь девиц, сообщая им, что письмо -- от красивого, умного молодого человека, в то время как оно написано тобой.

Мальчишка прищурился. Мальчишка этот был скользок, как угорь.

-- А почему, скажите пожалуйста, я не могу быть умным молодым человеком? А?

-- Да уж ты умный, -- согласился я. -- Уж такой умный, что беда. Только почему ты, умный молодой человек, пишешь такие резкие письма. Почему "дура", а не что-нибудь другое?

И он ответил мне тоном такого превосходства, что я сразу почувствовал к нему невольное уважение.

-- А разве же они -- не дуры?

Вечером я лежал на диване и слушал тоненький, нежный голосок:

-- Мамочка, дать еще цыпленка?

-- Спасибо, милый, я сыта.

-- Так я тебе почитаю.

-- Не надо. Ты, вероятно, устал, продавая эти противные газеты. Отдохни лучше.

-- Спасибо, мамочка. Мне еще надо написать кое-какие письма!.. Охо-хо.

С тех пор прошло несколько лет... И до настоящего дня этот проклятый двуличный мальчишка не выходил у меня из головы.

Теперь он вышел.

РАЗДВОЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Встретившись утром с Натальей Сергеевной, я услышал от нее следующее:

-- Забыли меня? Нечего сказать -- хороши! Вероятно, новый "предмет", как говорят, кажется, военные писаря, завелся?

-- Я? Забыл вас? Тебя... Наташа?

-- Тесс... Без фамильярностей. Что мы делаем сегодня вечером?

-- Что угодно! Хотите, отправимся в театр?

-- А что там?

-- Новая пьеса "Цепи любви". Интереснейшая штучка! Сюжет новый и захватывающий: молодой граф живет счастливо с женой, но это счастье обманчиво... Представь себе... гм... те!.. -- представьте, говорю я, что у этого графа есть на душе грех: любовница, которую он покинул с ребенком и которая в один прекрасный день приезжает в дом, случайно, как гувернантка. Ребенка она выдает за младшую сестру, граф, конечно, догадывается, в чем дело, но не может сказать, у жены какие-то странные предчувствия... Очень интересно! Масса драматических коллизий, захватывающий лиризм некоторых мест...

-- Ну, поедем.

Я обещал заехать за Натальей Сергеевной к 8 часам; в тот же день около 5 часов вечера явился на обед к Марусиной. Обедал.

-- Как вы думаете, -- спросила за жарким Марусина. -- Хорошая эта пьеса "Цепи любви"?

-- А что? -- осторожно прищурился я.

-- Я бы хотела сегодня посмотреть ее.

-- Сегодня? Хотите, лучше завтра поедем?

-- Нет, именно сегодня. Только вот не знаю -- интересная ли это пьеса?

-- Дрянь. Страшная чепуха... Сюжет старый, как мир, и захватанный всеми горе-драматургами... Какой-то идиотский граф (конечно! Без графа подобная галиматья не обойдется...) женился, и вот он якобы счастлив, а на самом деле у него есть старая любовница с ребенком, которая является в дом под видом гувернантки... Очень жизненно, не правда ли? Ну и так далее... Весь этот вздор пересыпан глупыми коллизиями, неуместным лиризмом и залит целым морем одуряющей скуки.

-- Ну, а я все-таки хочу пойти.

-- Автор, как мне говорили, прегорький пьяница. Вероятно, все эти дикие "Цепи" написаны в алкоголическом бреду.

-- А я все-таки пошла бы.

-- Что ж, пожалуйста. Кстати, вы не подвержены грудной жабе?

-- Нет. А что?

-- Это удивительное помещеньице в смысле сквозняков и грудной жабы. Как будто бы архитектор именно и строил все здание с расчетом исключительно на грудную жабу.

Мы помолчали.

-- Фойе неуютное... Капельдинеры грубияны.

-- Вы пойдете со мной?

-- К сожалению, я уже обещал одному человечку быть там. Но тем не менее в театре прошу разрешения побыть немного около вас.

-- Что это за человечек еще?

-- Просто одна знакомая. Напросилась, ну, сами понимаете, неловко было отказать... Согласился...

-- А-а... Вот как... Новая привязанность?

Я фальшиво расхохотался.

-- Вечно вы надо мной подтруниваете... Нельзя быть такой злой... Новая привязанность... Ха-ха-ха! И это говорите вы!..

-- Пустите мои руки, фальшивая душа!.. Так вы не оставите меня в театре одну?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Когда мы ехали в театр, Наталья Сергеевна была весела и болтлива; я молчал.

-- Чего вы молчите?

-- Разве я молчу?

-- Да вы же не сказали ни одного слова.

-- Нет, сказал... целых три: "разве я молчу"?.. А теперь даже еще больше.

-- Спасибо. Вы безумно щедры. Если так будет продолжаться, я прогоню вас от себя и буду сидеть одна.

-- О, если бы ты, милая, это сделала... -- подумал я, сочувственно пожимая самому себе холодную руку.

Первое действие уже началось, когда мы приехали и вошли в ложу. Пьесу я не смотрел, сидел молчаливый, бросая редкие взгляды в партер и отыскивая в рядах высокую фигуру в золотистом платье с пышными белокурыми волосами.

...Я вздрогнул. Марусина сидела в третьем ряду и, отвернувшись от сцены, упорно разглядывала в бинокль меня и мою соседку.

Я украдкой поклонился.

-- Кому это вы там еще кланяетесь? -- сухо спросила Наталья Сергеевна.

-- Одна знакомая.

-- Какая там еще знакомая?

-- Так, деловое знакомство. Кстати, хорошо, что она здесь. Мне нужно ей слова два по делу сказать...

-- Начина-ается! Какое такое еще дело?

-- Продажа мельницы. Я устраиваю тут одному помещику ее мельницу на Днепре.

-- Вот как? С каких это пор вы комиссионерством занялись?

-- Вам не дует?

-- Нет. Я спрашиваю: с каких это пор вы комиссионерством занялись?

-- Миленькая, -- захихикал я. -- Да вы, кажется, меня ревнуете?

Она презрительно пожала плечами и замолчала. Когда кончился акт, я поднялся и сказал:

-- Вы разрешите на минутку отлучиться? Я скажу только слова два-три и вернусь.

-- Пожалуйста! Можете хоть совсем не возвращаться.

-- Милая! Вы... сердитесь?

-- Ничего я не сержусь... За что? Я серьезно говорю: если у вас есть такое срочное дело, которое нельзя отложить даже в театре, вы не стесняйтесь... Только едва ли вежливо оставлять женщину одну в незнакомом месте, где мужчины такие нахалы.

-- Господи... но ведь вы же в ложе!

-- А что ему стоит взять да перелезть из соседней ложи через барьер...

-- Ну хорошо... Я останусь!

-- Нет, идите, идите... Мне так неловко, что я затруднила вас, заставив сопутствовать мне...

-- Фи... Стыдитесь...

С тяжелым чувством спустился я в партер. Марусина очень обрадовалась.

-- Здравствуйте еще раз! Вы знаете, какая прелесть: около меня есть свободное место. Хотите посидеть со мной один акт?..

-- Я... был бы счастлив... Но там дама...

-- Да? Я видела ее. Недурна, только мажется, кажется, неимоверно. Впрочем... простите... вам, может быть, неприятно?..

-- Нет, ничего. Кх... кх... Ну, как поживаете?

-- Спасибо. Если бы я знала, что вы не можете покинуть вашу даму даже на минутку, я бы ни за что сюда не приехала. А у меня как раз жажда -- пить очень хочется -- только что ж... не буду вас затруднять.

-- Пойдем! -- грубо проворчал я.

-- Нет, что уж... Потерплю...

-- По-ойдем!

Я встал, взял ее под руку и потащил в фойе, чувствуя на своей спине раскаленный взгляд одинокой Натальи Сергеевны...

III

-- Ну, как мельница? -- спросила меня Наталья Сергеевна, когда я с видом побитой собаки вполз в ложу.

-- Какая вы злая! Если бы вы знали, что она говорила о вас, вы не были бы такой...

-- Интересно: что она могла там сказать... -- скривилась Наталья Сергеевна.

-- Она нашла вас очаровательной! Будь я, говорит, мужчиной -- непременно бы в нее влюбилась... Эти губы, этот цвет лица... Она уверена, что я влюблен в вас и совершенно искренно поздравляла меня с хорошим вкусом.

-- Ну да... нашли красавицу! Я думаю вы наполовину выдумали.

-- Ей-Богу, нет. Чего мне выдумывать...

Я неожиданно замолк и глубоко задумался.

-- А что если... их познакомить сегодня? Идея во всех отношениях хорошая... Можно перетащить Марусину в нашу ложу, и мне уже не придется в антрактах носиться как угорелому из ложи в партер и обратно... Кроме того, они, вероятно, разговорятся и перестанут терзать и мучить меня своими словечками и шпильками... Кроме того, мне, конечно, предстояло провожать Наталью Сергеевну домой, а Марусина просила свезти ее в ресторан, -- теперь можно обеих свезти в ресторан... А после развести по домам на автомобиле... И кроме того, -- о, черт возьми! -- почему бы им и в самом деле не подружиться? Бабы, в сущности, хорошие, сердечные, если отбросить в сторону неуместную ревность и разные женские штучки...

-- Вы ей так понравились, -- сказал я вслух, -- что она мне даже надоела просьбами: познакомить вас.

-- Да? -- открыла широко глаза Наталья Сергеевна... Ну что ж -- если она приличная женщина -- отчего же? Пригласите ее в нашу ложу.

Скрывая радость, я встал и отправился вниз к Марусиной.

-- Поздравляю вас, -- сказал я. -- Вы произвели на мою даму ошеломляющее впечатление... Она все допытывалась: кто эта красавица, с которой я выходил в фойе? Утверждает, что я влюблен в вас до безумия.

-- Она мне тоже нравится. У нее в глазах есть что-то симпатичное.

-- Конечно, конечно! Она ко мне все приставала, чтобы я познакомил ее с вами. Просто влюблена в вас.

-- Да? Я с удовольствием познакомлюсь с ней.

-- Прекрасно! Какая вы милая... Пойдемте в нашу ложу.

Она удивленно взглянула на меня.

-- Как... в нашу ложу?.. Но я думала, что она спустится сюда.

-- Зачем? Будем втроем сидеть в ложе.

-- После -- пожалуй. Но сейчас, если ей хочется познакомиться, -- пусть она сюда и придет. Неудобно же мне тащиться в ложу к незнакомой женщине...

Я потоптался на месте и сказал:

-- Ну ладно. Пойду приведу ее сюда.

Я не думал, что дело так осложнится: Наталья Сергеевна наотрез отказалась спуститься в партер.

-- Если ей так хочется познакомиться -- пусть придет сюда.

-- Да она стесняется! Говорит: ваша дама такая ослепительная, что мне даже страшно.

-- Ну, а я к ней тоже не пойду!

-- Обождите, -- с наружной жизнерадостностью сказал я. -- Одна минута -- и все будет устроено. Пустяки!

Я побежал вниз.

-- Она боится показаться вам навязчивой и стесняется прийти сюда. Отчего бы вам не зайти в нашу ложу?

-- Глупости! С какой стати?.. Посидите лучше со мной этот акт... если, конечно, я вам не безразлична...

Я взглянул на нашу ложу. Женская рука делала мне оттуда какие-то знаки. Я напряженно засмеялся.

-- Ну ладно... Тогда вот что: выходите в фойе, а я приведу туда свою даму... На нейтральной, так сказать, почве!

-- Это другое дело! Ну, проводите меня.

Я привел ее в фойе, посадил на диван и хотел помчаться в ложу, но был остановлен.

-- Позвольте... Как же вы меня оставляете одну, в фойе. Это неудобно.

-- А... как же я приведу свою даму?

-- Ну... можно послать за ней кого-нибудь...

-- Помилуйте, это неудобно... Она светская женщина...

Марусина сухо сказала:

-- Я тоже светская женщина. Впрочем, делайте как знаете. Все равно сегодняшний вечер уже испорчен...

Через минуту я уже был в ложе.

-- Хотите прогуляться в фойе? -- простодушно спросил я.

-- Надо было предложить это раньше, -- сумрачно проворчала Наталья Сергеевна. -- Впрочем, пойдем...

Я привел ее в фойе, сделал полкруга, наткнулся, как будто нечаянно, на сидевшую на диване Марусину и воскликнул:

-- Вот как кстати! Позвольте, господа, познакомить вас: Наталья Сергеевна Боровитина -- Елена Ивановна Марусина.

Дамы подали друг другу руки, а я, усталый, в изнеможении, оперся о косяк двери и затих...

-- Нравится вам пьеса? -- спросила Марусина.

-- Не особенно. А вам?

-- Так себе. Длинноватая...

"Слава Богу, -- подумал я. -- Наладилась, завертелась мельница!" Вслух попросил:

-- Разрешите мне, пожалуйста, пойти в буфет, выкурить папиросу.

-- А кто же... отведет меня на место?

-- Не желаете ли в нашу ложу сесть?-- любезно предложила Наталья Сергеевна.

-- Молодец баба! -- подумал я. -- Умница. Недаром я тебя так люблю...

-- Спасибо... Если вас не стеснит...

Я потихоньку убежал в курительную.

Шел последний акт...

-- Куда бы нам, mesdames, отправиться после спектакля поужинать? -- несмело предложил я.

-- К Контану, -- сказала Марусина.

-- Если вы, дорогая Елена Ивановна, ничего не имеете -- я бы предложила Донона. Там лучше кормят.

-- О, мне все равно. Только у Контана прекрасный оркестр. Я предлагаю к Контану.

-- К Контану так к Контану. Только я так привыкла к Донону... Отправимся лучше туда.

-- Хорошо. Можно к Донону. Только Контан, по-моему, лучше. Если ехать -- так к Контану.

В это время кончился спектакль.

-- Я раздевалась внизу, -- сказала Марусина. -- Не проводите ли вы меня?

-- А как же я?-- спросила Наталья Сергеевна. -- Впрочем, конечно, если вам удобнее проводить Елену Ивановну...

-- Нет, что вы, -- сказал я с нервной дрожью в голосе.-- Мне все равно.

-- Все равно? -- тонко улыбнулась Марусина. -- Тогда, конечно, принесите раньше платье Натальи Сергеевны. Не беспокойтесь... Я сама отыщу свое...

-- Я не допущу этого! -- горячо воскликнул я.

-- Я сейчас провожу вас вниз...

-- Кажется, уже поздно, -- мило улыбнулась Наталья Сергеевна. -- В ресторан не стоит ехать. Не правда ли? Я поеду домой. Надеюсь, вы меня проводите, милый друг?.. Вы меня так часто сегодня покидали, что теперь, надеюсь, не покинете.

Я растянул лицо в беззаботную улыбку и весело сказал:

-- Сейчас! Сейчас все это будет сделано. Не беспокойтесь! Одну минутку... Только одна минутка -- и готово.

Я оставил их в ложе вдвоем. Выбежал... Отыскал свободного капельдинера, сунул ему в руку пять рублей и сказал: