ЗАПУТАННАЯ И ТЕМНАЯ ИСТОРИЯ
I
Торговец обувью Подлюкин надел потертое, порыжевшее на швах пальто без воротника и пешком пошел в лавку бакалейного купца Хамова.
Придя, поздоровался с хозяином и сказал:
-- Дай, братец, ветчины два фунтика.
-- Изволь, братец. С тебя два рублика.
-- Вот тебе на! Да ведь еще позавчера она стоила по восьми гривен.
-- То было позавчера, а то сегодня, -- ухмыльнулся Хамов.
-- Хорошо же, -- угрюмо проворчал Подлюкин. -- Попомнишь ты меня!
И ушел, шепча какие-то цифры.
II
Купец Хамов надел пальто с воротником из собачьего меха и на трамвае поехал к обувщику Подлюкину.
-- Драсте, -- сказал, входя. -- Да-кось мне, голубь, какого-нибудь этакого штиблета.
-- Изволь, изволь, -- засуетился Подлюкин. -- Вот парочка. Шестнадцать с вас.
-- Как шестнадцать?! Да ведь еще о прошлой неделе я для дяди покупал по тринадцать.
-- Ну, чего там на прошлой неделе! На прошлой неделе и ветчина у тебя стоила по восьми гривен,
-- Так ты вот как?! -- зашипел Хамов. -- Обожди, придешь ко мне -- я тебе удружу!
III
Купец Подлкжин надел новенькое пальто с барашковым воротником, сел на извозчика и поехал к бакалейщику Хамову.
-- Да-кось пять фунтов ветчины.
-- Звольте. Десять рублей в кассу.
-- Ах, уже по два рубля? Ладно, ладно... Расчудесно. Я знаю, что мне делать!!
IV
Купец Хамов, отправляясь к торговцу обувью Подлюкину, набросил на плечи бобровую шубу, нахлобучил соболью шапку и, выйдя на крыльцо, крикнул:
-- Никифор, давай!
Мордастый кучер шевельнул вожжами, и лошадь полетела.
-- К Подлюкину!
Подлкжин встретил Хамсжа гордо.
-- Ботиночки требуются? Тэк-с. Тридцать восемь за пару. Бери скорей, а то и этих не будет.
-- Ах, ты мне так-то, -- вскипел Хамов. -- Ботинки я, конечно, возьму. Но уж и вашему брату у меня в лавке непоздоровится. Удружу!
V
Подлюкин надел шубу, подбитую чернобурой лисицей, и, взяв палку с массивным золотым набалдашником, вышел на крыльцо:
-- Михаил! Подавай.
Автомобиль зашипел, дрогнул и плавно покатился по мостовой.
Ехал Подлюкин к Хамову.
У Хамова с Подлюкиным разговор был такой:
-- Я, брат, человек справедливый: ты мне на ветчину -- я тебе на ботинки, ты мне на колбасу -- я тебе на калоши!
-- Нас не переплюнешь, -- самодовольно ухмыльнулся Подлюкин. -- Вот ты с меня содрал за ботинки по 62, а я тебе колбасу по 3.80. Ты с меня за калоши возьмешь 16, а я тебе копченую грудинку по 18.50.
Злобно поглядели друг на друга и разошлись.
VI
Читатель! Я думаю, что ни тебе, ни мне не интересна борьба двух мелких оскорбленных самолюбий Хамова и Подлюкина, если бы...
В данном случае "если бы" заключается в мелком чиновнике Пуплии Овечкине, который -- Бог его знает как запутался между двумя самолюбиями Хамова и Подлюкина.
Получил он 20-го числа жалованье, надел теплое барашковое пальто и отправился на извозчике к обувщику Подлюкину.
-- Ботики мне.
-- Есть. 22 рубля.
-- Виноват... Но ведь они раньше стоили 13.
-- Мало ли. Вон и ветчина раньше стоила по восьми гривен, а теперь по рублю сорок платим.
Через неделю Пуплию Овечкину понадобилась ветчина.
Надел он весеннее пальто и, ежась от холода, отправился на трамвае к Хамову.
-- Ветчинки бы.
-- Пожалте! Два десять за фунтик.
-- Что вы! А раньше рубль она стоила.
-- Эх, раньше! Да раньше, господин, ботики стоили 13 рублей, а теперь 24.
-- Это верно, -- вздохнул Пуплий Овечкин. -- Извините, что усомнился...
Через неделю надел Пуплий летнее пальто и, перепрыгивая с ноги на ногу от холода, отправился пешком к Подлюкину:
-- Ботинки надо.
-- Пятьдесят.
-- Ох!!..
-- Мотька! Убери этого, который в обмороке. Отнеси в заднюю комнату, где приводят в чувство. Ботиночки-то он все-таки за пятьдесят возьмет! Шалишь, брат.
...Метель разыгралась вовсю, когда Пуплий Овечкин в одном вицмундире, без пальто, дуя в кулак, бежал к лавке Хамова.
-- Колбаски мне... восьмушку фунта.
-- Сто...
-- Чего сто? За что сто?
-- Вообще, сто. Нам все равно. А если за штиблеты дерут пятьдесят, то мы тоже, знаете, извините... Разоряться не намерены.
И, запахнувшись в шубу, усыпанную крупными изумрудами, Хамов строго поглядел на Пуплия Овечкина.
-- Можно мне умереть? -- робко спросил Пуплий.
-- Пожалуйста. Только имейте в виду, что теперича гроб кусается... и лошадь, которая с попоной, кусается.
Однако Пуплию уже было все равно. Он покачнулся, икнул и помер.
-- Савелька! -- крикнул Хамов. -- Убери эту жертву всеобщей дороговизны!
И, надев шапку, украшенную крупным солитером, окруженным рубинами, пошел гулять.
Сзади на случай надобности шагом следовал автомобиль и пара серых в яблоках, грушах и ананасах...
VII
По-вашему, это -- басня? По-моему, не басня.
А если и басня, то читатель нашей книжки такой умный, что выведет себе мораль и без автора.
VIII
Говорят, что все дорожает, потому что спрос превышает предложение...
Дорожают и такие товары, как веревка и мыло, а спрос на них, однако же, небольшой.
И жаль.
Надо бы, чтоб спрос на них был большой.
Следует.
БЕЗ ЕЛОЧКИ
Подобно тому как в мирное время большинство штатских граждан делаются на две недели солдатами, отправляясь на так называемый "учебный сбор" -- так и в редакциях газет перед Рождеством и Пасхой мобилизуются все наличные силы для писания праздничных рассказов...
Передовик пишет пасхальный рассказ, злобист, обозреватель провинциальной жизни пишет -- и даже беговой рецензент пытается застенчиво и робко сунуть в грозную редакторскую руку неуверенный рассказ из жокейской жизни.
Таков бытовой уклад. Не от нас это повелось, не нами и кончится...
Специалист по вопросам кооперации Кривобоков сидел у себя дома в столовой, заменявшей ему кабинет, и писал для газеты статью: "Вопросы кооперации в Соединенных Штатах".
Вошла жена и озабоченно сказала:
-- Проваливай отсюда, сейчас будем окна мыть, пыль сметать.
-- А может быть, не стоит, -- пролепетал кроткий Кривобоков, только что настроивший себя самым кооперативным образом.
-- Вот еще новости! Праздники на носу, а мы будем в грязи сидеть... В этакий-то праздник!
-- Неужели уже праздники?
-- А ты что же думал?!..
Как раз в этот момент с колокольни ближнего собора ударил густой колокол, а из кухни потянуло запахом чего-то дьявольски скоромного -- не то запекаемого окорока, не то индейки.
-- Гм!.. -- подумал Кривобоков. -- А ведь, пожалуй, и действительно праздники. Надо будет рассказец праздничный нажарить...
Он побрел с чернильницей и бумагой в спальню и уселся за туалетный столик.
Четырехлетняя Нюся взобралась к нему на колени, любовно поцеловала его в нос и спросила:
-- Папочка, праздники скоро?
-- Да, детка.
-- А мне елочка будет?
Кривобоков поглядел на дочку своими туго соображающими кооперативными глазами и медленно переспросил:
-- Е-лоч-ку? А почему бы я тебе ее и не устроил? Конечно, будет и елочка. Только ты, Нюся, не мешай мне. Я сейчас напишу рассказец, а потом тебе и елочка будет.
Нюся ушла, а Кривобоков опустил голову на грудь и глубоко задумался.
-- Елочка... Чем же и побаловать ребенка, как не елочкой. О, Боже, Боже, как несчастны те детки, родители которых не могут сделать им елочки... Напишу-ка я рассказ о бедных детках, у которых не было елочки.
Кривобоков обмакнул перо в чернильницу и принялся писать.
Но так как он был добрый человек, то и рассказ у него выходил хороший, добрый.
Дело было вот в чем: папа бросил маму и ушел к другой, нехорошей женщине... Мама и детки стали жить в домике, на окраине города, где уже начинался лес. И вот наступила Рождественская ночь, а елки у деток (мама ихняя была бедная) -- не было, если не считать одной большой елки, которая стояла на опушке леса, перед самыми окнами обездоленных деток. И что же! В Рождественскую ночь папе вдруг делается жаль своих деток, он покупает им игрушек, елочных украшений, но так как раскаявшийся грешник боится войти в дом, то он и украшает купленными игрушками елку, стоящую совсем на улице перед окнами детей. И дети, проснувшись, видят елку, и мама видит, и папу все видят около елки -- и все плачут, кто как: дети и мама радостно, папа смущенно, и даже елка плачет, потому что уж, действительно, трудно сдержаться.
Хороший вышел рассказ.
Идя в редакцию, Кривобоков распахнул шубу и, отдуваясь, думал так:
-- С этой кооперацией возишься и совсем не замечаешь, что климат у нас в России меняется с каждым годом. Теплынь такая, что хоть в летнем пальто ходи. Бывало, раньше на Рождество эва какие морозы завинчивали... Положим, в ледниковый период и летом все было завалено льдами, а теперь... Гм... да! Очень оригинальная штука -- природа.
-- Рассказ принесли? -- встретил его редактор. -- Давайте.
Взял рассказ, прочел. Задумался.
-- Скажите, вы сколько времени шли из дому?
-- Минут двадцать. А что?
-- А я думал -- четыре месяца.
-- А что? -- обеспокоился Кривобоков. -- Устарелый рассказ?
-- Черт его знает, как его рассматривать: если он написан для прошлого Рождества -- он устарел. Для будущего -- он очень молод. Вопросы кооперации -- вещь, конечно, хорошая и нужная, но уж очень эта вещь мозги засаривает. Знаете ли вы, что теперь не Рождество, а Пасха?
Кривобоков оторопел.
-- Серьезно?!.. Что же это я, действительно... Постойте! А как же дочка моя елку у меня просила?..
-- А ей сколько лет?
-- Четыре.
-- А вам чуть не сто! Стыдитесь. Забирайте ваш рассказ.
-- Может быть, вы как-нибудь... тово... ошибаетесь? -- робко прошептал Кривобоков. -- Я хорошо помню, что нынче у нас сметали пыль, запекали окорок... Опять же колокол звонил...
-- Это ничего не доказывает, -- сухо возразил редактор. -- Эти явления повторяются и на Пасху, и на Рождество.
-- Так знаете что? Пусть и рассказ мой будет пасхальным, а?
-- Тоже вы скажете. Там одного снегу сколько...
-- Снег уберем.
-- Детишки у вас резвятся вокруг елки в полушубках...
-- Детишек разденем.
-- А елка? Куда ж вы елку сунете?!
-- Елка?.. Елку? А мы вместо нее устроим пасхальный стол. Папа ихний вместо елки, вместо игрушек покупает кулич, окорок, крашеные яйца и украшает пасхальный стол.
-- Но ведь у нас вся суть в том, что папа этот анафемский делает свой сюрприз потихоньку на улице!!..
Кривобоков защищал свое детище с мужеством отчаяния:
-- Ничего не значит! Мама выставила стол на улицу, потому что в квартире было тесно, а папа потихоньку подкрался с окороком и куличом, положил на стол... и... тово...
Кривобоков споткнулся, весь обмяк и сконфуженно умолк.
-- Нет, -- с достоинством сказал редактор. -- Еще елка могла стоять на улице, в лесу, но чтобы стол стоял на улице, в лесу... Нам таких рассказов не надо. Напишите лучше к четверговому номеру "Вопросы кооперации на Скандинавском полуострове".
* * *
О, Боже, Боже!.. Как несчастны те детки, которые лишены лучшей радости ребенка -- зеленой, кудрявой елочки!
Не одно читательское сердце сожмется, узнав, что у малютки Нюси так и не было в эту Пасху зеленой, кудрявой елочки...
Бедные городские дети!
ЛЮДИ, БЛИЗКИЕ К НАСЕЛЕНИЮ
Его превосходительство откинулось на спинку удобного кресла и сказало разнеженным голосом:
-- Ах, вы знаете, какая прелесть это искусство!.. Вот я на днях был в Эрмитаже, такие там есть картинки, что пальчики оближешь: Рубенсы разные, Теннирсы, голландцы и прочее в этом роде.
Секретарь подумал и сказал:
-- Да, живопись -- приятное времяпрепровождение.
-- Что живопись? А музыка! Слушаешь какую-нибудь ораторию, и кажется тебе, что в небесах плаваешь... Возьмите Гуно, например, Берлиоза, Верди, да мало ли...
-- Гуно -- хороший композитор, -- подтвердил секретарь. -- Вообще, музыка -- увлекательное занятие.
-- А поэзия! Стихи возьмите. Что может быть возвышеннее?
-- Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
И я понял в одно мгновенье...
Ну, дальше я не помню. Но, в общем, хорошо!
-- Да-с. Стихи чрезвычайно приятные и освежительны для ума.
-- А науки!.. -- совсем разнежась, прошептало его превосходительство. -- Климатология, техника, гидрография... Я прямо удивляюсь, отчего у нас так мало открытий в области науки, а также почти не слышно о художниках, музыкантах и поэтах?
-- Они есть, ваше превосходительство, но гибнут в безвестности.
-- Надо их открывать и... как это говорится, вытаскивать за уши на свет божий.
-- Некому поручить, ваше превосходительство!
-- Как некому? Надо поручить тем, кто стоит ближе всех к населению. Кто у нас стоит ближе всех к населению?
-- Полиция, ваше превосходительство!
-- И прекрасно! Это как раз по нашему департаменту. Пусть ищут, пусть шарят! Мы поставим искусство так высоко, что у него голова закружится.
-- О-о, какая чудесная мысль! Ваше превосходительство, вы будете вторым Фуке!
-- Почему вторым? Я могу быть и первым!
-- Первый уже был. При Людовике XIV. При нем и благодаря ему расцветали Лафонтен, Мольер и другие.
-- А-а, приятно, приятно! Так вы распорядитесь циркулярчиком.
Губернатор пожевал губами, впал в глубокую задумчивость и затем еще раз перечитал полученную бумагу:
"2 февраля 1916 г.
Второе делопроизводство департамента.
Принимая во внимание близость полиции к населению, особенно в сельских местностях, позволяющую ей точно знать все там происходящее и заслуживающее быть отмеченным, прошу ваше превосходительство поручить чинам подведомственной вам полиции в случае каких-либо открытий и изобретений, проявленного тем или иным лицом творчества или сделанных кем-либо ценных наблюдений, будет ли то в области сельского хозяйства или технологии, поэзии, живописи или музыки, техники в широком смысле или климатологии, -- немедленно доводить до вашего сведения и затем по проверке представленных вам сведений, особенно заслуживающих действительного внимания, сообщать безотлагательно в министерство внутренних дел по департаменту полиции".
Очнулся.
-- Позвать Илью Ильича! Здравствуйте, Илья Ильич! Я тут получил одно предписаньице: узнавать, кто из населения занимается живописью, музыкой, поэзией или вообще какой-нибудь климатологией, и по выяснении лиц, занимающихся означенными предметами, сообщать об этом в департамент полиции. Так уж, пожалуйста, дайте ход этому распоряжению!
-- Слушаю-с.
* * *
-- Илья Ильич, вы вызывали исправника. Он ожидает в приемной.
-- Ага, зовите его! Здравствуйте! Вот что, мой дорогой! Тут получилось предписание разыскивать, кто из жителей вашего района занимается поэзией, музыкой, живописью, вообще художествами, а также климатологией, и, по разыскании и выяснении их знания и прочего, сообщать об этом нам. Понимаете?
-- Еще бы не понять? Будьте покойны, не скроются.
-- Становые пристава все в сборе?
-- Все, ваше высокородие!
Исправник вышел к приставам и произнес им такую речь:
-- До сведения департамента дошло, что некоторые лица подведомственных вам районов занимаются живописью, музыкой, климатологией и прочими художествами. Предлагаю вам, господа, таковых лиц обнаруживать и, по снятии с них показаний, сообщать о результатах в установленном порядке. Прошу это распоряжение передать урядникам для сведения и исполнения.
* * *
Робко переступая затекшими ногами в тяжелых сапогах, слушали урядники четкую речь станового пристава:
-- Ребята! До сведения начальства дошло, что тут некоторые из населения занимаются художеством -- музыкой, пением и климатологией. Предписываю вам обнаруживать виновных и, по выяснении их художеств, направлять в стан. Предупреждаю: дело очень серьезное и потому никаких послаблений и смягчений не должно быть. Поняли?
-- Поняли, ваше благородие! Они у нас почешутся. Всех переловим.
-- Ну, вот то-то. Ступайте!
* * *
-- Ты Иван Косолапов?
-- Я, господин урядник!
-- На гармонии, говорят, играешь?
-- Это мы с нашим вдовольствием.
-- А-а-а... "С вдовольствием"? Вот же тебе, паршивец!
-- Господин урядник, за что же? Нешто уж и на гармонии нельзя?
-- Вот ты у меня узнаешь "вдовольствие"! Я вас мерзавцев всех обнаружу. Ты у меня заиграешь! А климатологией занимаешься?
-- Что вы, господин урядник? Нешто возможно? Мы, слава Богу, тоже не без понятия.
-- А кто же у вас тут климатологией занимается?
-- Надо быть Игнашка Кривой к этому делу причинен. Не то он конокрад, не то это самое.
-- Взять Кривого. А тебя, Косолапов, буду держать до тех пор, пока всех сообщников не покажешь.
-- Ты -- Кривой?
-- Так точно.
-- Климатологией занимался?
-- Зачем мне? Слава Богу, жена есть, детки...
-- Нечего прикидываться! Я вас всех, дьяволов, переловлю! Песни пел?
-- Так нешто я один. На лугу-то запрошлое воскресенье все пели: Петрушка Кондыба, Фома Хряк, Хромой Елизар, дядя Митяй да дядя Петряй...
-- Стой, не тарахти! Дай записать... Эка, сколько народу набирается. Куда его и сажать? Ума не приложу.
Через две недели во второе делопроизводство департамента полиции стали поступать из провинции донесения:
"Согласно циркуляра от 2 февраля, лица, виновные в пении, живописи и климатологии, обнаружены, затем, после некоторого запирательства, изобличены и в настоящее время состоят под стражей впредь до вашего распоряжения".
Второй Фуке мирно спал, и грезилось ему, что второй Лафонтен читал ему свои басни, а второй Мольер разыгрывал перед ним "Проделки Скапена".
А Лафонтены и Мольеры, сидя по "холодным" и "кордегардиям" необъятной матери-России, закаивались так прочно, как только может закаяться простой русский человек.
ТОКАРНЫЙ СТАНОК
С одним токарным станком случилось то же, что случается с кораблем, проплававшим в море несколько лет: спускают в воду корабль чистенький, новенький, с подводной частью, свежевыкрашенной прочной краской, а посмотрите -- во что превращается эта подводная часть через год-два?..
Столько налипло на дне разной слизи, ракушек, моллюсков, водорослей и пауков, что удивляешься: как вся эта чепуха не потянула своей тяжестью корабль ко дну?!..
Токарный станок, о котором я говорю, проплавал в море житейском всего несколько дней, а превратился в то же, во что превращается дно корабля после многолетнего плавания.
* * *
Я сидел у приятеля, человека очень предприимчивого и бойкого. Когда разговор о Государственной думе иссяк, он вдруг спросил в упор:
-- Ты видел когда-нибудь, как покупают токарные станки?
-- Не только этого не видел, но, кажется, и станков токарных видеть не доводилось. А ты почему спрашиваешь?
-- Да я должен сегодня купить один станок.
-- Господи Иисусе! Для чего он тебе?
-- Мне он ни на что не нужен. Я его сейчас же и продам. Тысячи полторы можно заработать.
-- Ты разве в станках понимаешь?
-- А что в них понимать: станок себе и станок. Ко мне должен прийти сейчас один человек, у которого есть такой станок... Да вот и звонят. Наверное, он.
Вошел человек крайне урезанного, обиженного вида. Серенький костюмчик сидел на нем очень неуютно, и вся его манера держать себя напоминала беспокойные манеры человека, вошедшего в клетку со львами. За этим обиженным человеком шел другой, очень гордый, раз навсегда удивленный своими успехами в обществе.
Обиженный поздоровался и, указывая на упоенного собой, сказал:
-- Видите ли, станок, собственно, не у меня, а у него. Это Михаил Борисович. Михаил Борисович отыскал станок, а я отыскал Михаила Борисовича!..
-- А при чем же вы сейчас, -- очень твердо заметил мой приятель.
-- Как при чем?! Мы работаем вместе. Если вы мне не дадите десять процентов, так он вам даже не покажет станка.
После длинного разговора о процентах, благополучно завершившегося какой-то распиской, мой приятель спросил:
-- А где же этот ваш станок?
-- Где? Это секрет, где.
-- Так я ведь вам уже выдал расписку -- при чем тут секрет?
-- В таком случае я вам скажу проще: я не знаю, где этот станок.
-- Как не знаете? Потеряли вы его, что ли?!
-- Наоборот -- я его нашел. Только я не знаю, где он стоит.
-- А кто же знает, черт возьми?!
-- Трейгис знает.
-- Какой Трейгис?..
-- Вы наденьте пальто, выйдем на улицу. Он тут на улице нас дожидается.
-- Значит, это станок не ваш, а его?..
-- Какая вам разница? Мы же продаем.
-- Так почему же вы не привели его сюда?
-- Что вы! Как же мы можем ему показать вас до получения куртажной расписки? Вы ведь могли сговориться с ним помимо нас.
-- А теперь можно меня показать?
-- Можно.
-- Да сами-то вы станок видели?
-- На что нам видеть? Что это, пьеса в Александрийском театре, что ли? Какое может быть зрелище? Вы мне сказали, что вам нужен станок -- хорошо. Я говорю Михаилу Борисычу: им нужен станок. Он говорит: хорошо, я знаю человека, который имеет этот станок.
-- Это -- Трейгис?
-- Может, Трейгис, а может, не Трейгис. Но Трейгис знает и где этот станок, и что этот станок, и почему этот станок.
-- Ну, ладно. Показывайте нам этого знаменитого Трейгиса.
-- А они? -- спросил Михаил Борисыч, указывая на меня. -- Они с вами тоже работают?
-- Нет, он так, -- засмеялся мой приятель. -- Ему просто любопытно, как это покупают станки...
После этого интерес у компаньонов ко мне сразу упал, и они стали смотреть сквозь меня, как сквозь невидимое глазу стекло.
* * *
На улице к нам подошел маленький толстый черный господин и, жадно поглядывая на моего приятеля, спросил компаньонов:
-- Ну, что? Где он?
-- Вот он.
-- Это вы хотите иметь токарный станок?
-- Я.
-- Вы его будете иметь. Он стоит 5400.
-- Как так? А они мне говорили: 5000.
-- Да, так, а я -- что же? Собака? Мне нужно своих 400 рублей получить или не нужно?
-- Ну да ладно. Где этот ваш станок?
-- Я вас повезу в самое то место, где стоит станок. В самое, так сказать, станковое гнездо. Но мы раньше зайдем в эту лавочку -- вы мне напишете расписку на 400 рублей.
-- Да станок-то ваш?!!
-- Мой, не мой -- от этого станок лучше не сделается. Я вас проведу до самого хозяина станка.
Признаюсь: меня так заинтересовала сложная процедура "покупки токарного станка", что я увязался за приятелем.
Трейгис с самым таинственным видом привел нас к дверям большого каменного сарая во дворе дома, выходившего окнами в узенький переулок. Не открывая дверей сарая, таинственный Трейгис сказал:
-- Сейчас я позову хозяев этого станка. Это уже настоящие хозяева.
Он побежал куда-то в глубь двора, постучал в какую-то замасленую дверь и, выведя оттуда двух людей, сказал нам:
-- Вот они.
Один был большой, другой маленький, один рыжий, другой блондин. В одном только владельцы станка сходились: оба держались крайне замкнуто и непроницаемо.
-- Вы хотите видеть наш станок? Идите посмотрите.
Мы вошли внутрь сарая. В одном углу стоял знаменитый станок, в другом сидел на опрокинутом ящике мрачный латыш в бараньем полушубке и сосредоточенно курил трубку.
Не обращая на него внимания, хозяева станка подвели моего приятеля к станку, и между ними завязался длинный горячий разговор.
Я стал скучать: ни разговор, ни станок, ни сидевший в углу латыш не представляли собой ничего замечательного.
-- Этот господин ваш компаньон? -- спросили наконец владельцы станка.
-- Нет, он так себе.
-- В таком случае вы пожалуйте в нашу контору, а он пусть здесь подождет.
-- Ты извини, я сейчас, -- кивнул мне приятель, направляясь со всей процессией компаньонов и посредников в глубь двора к замасленной двери.
Я остался наедине с молчаливым латышом и таким же застывшим, молчаливым станком.
-- Гм, гм! -- откашлялся я. -- Холодно.
-- Да, холодно, -- угрюмо отвечал латыш.
-- Вы тут работник?
-- Нет, я приезжий.
-- Это токарный станок?
-- Токарный.
-- Сколько он стоит?
-- Три тысячи двести.
-- Как три тысячи двести?! А двое, хозяева, просили за него пять тысяч четыреста!
-- Не знаю.
-- Ну, да, вы, значит, просто не знаете, сколько стоит станок.
-- Знаю. Три тысячи двести.
-- Да позвольте, это чей станок? Высокого или низенького?
-- Мой это станок.
-- Ваш?!!
-- Мой. Я его продаю за 3.200. Я его привез из Юрьева.
-- А они кто же? Эти люди?!
-- Не знаю. Я продаю за три тысячи двести.
-- Мне можете продать?
-- Да. За три тысячи двести.
Я усмехнулся, вынул из кармана пятьсот рублей и сказал:
-- Вот задаток. Станок за мной.
И, давясь от смеха, пошел в "контору".
Это была маленькая, совсем пустая комната, если не считать кривого стола и полдюжины пустых ящиков.