ЗАЧЕМ Я ВЫПУСКАЮ ЭТУ КНИГУ
Все человечество самым оригинальным образом резко разделилось на четыре части:
1. Мошенников
2. Обманутых
3. Подчиняющихся дураков и, наконец 4. На умных людей, скрежещущих зубами.
Я не мошенник, потому что раскусил мошенников с самого начала.
Я никому не подчиняюсь; я вольная птица, оторвавшаяся от гнезда, и гражданин мира.
Я не могу скрежетать зубами, потому что характер у меня легкий, веселый, жизнерадостный.
Я могу только смеяться над людской глупостью и подтолкнуть локтем ближнего, указать ему на вселенскую подлость и гниль.
И я смеюсь.
Заверяю честью, что улыбка моя нисколько не умаляет жуткой правдивости всего рассказанного в восемнадцати главах "Рая на земле"...
Аркадий Аверченко
* * *
Все права по изданию этой книги предоставлены исключительно "Хорватскому Штампарскому Заводу".
Перепечатка как всей книги, так и отдельных рассказов -- воспрещается.
А. А.
ГЛАВА 1
ГЕОГРАФИЯ РОССИИ
Составлена при любезном сотрудничестве: Ливингстона, Генри Стенли, Пржевальского, Миклухи Маклая и других исследователей диких стран.
Краткое предисловие.
Вот уже больше трех лет как все русские учебники исчезли, и нашим милым малюткам, волей-неволей, приходится пребывать во тьме невежества.
Учитывая это, хочу пойти навстречу назревшей жгучей необходимости и составить "Краткий учебник географии новой России" -- настолько краткий, что самый тупой малютка и трех единиц не успеет получить, как уже все будет знать наизусть.
Должен оговориться, что этот карманный "Элизе Реклю" я выпускаю временно, чтобы малютки не болтались зря последние несколько месяцев, которые остаются до того благодатного времени, когда я смогу написать новую хорошую "Географию России" -- уже на многие годы.
Источники, которыми я пользовался при составлении географии -- Эссентукский и Боржомский, потому что, когда я писал, было очень жарко и в горле то и дело пересыхало...
Географическое положение России
Раньше оно определялдось довольно точно и образно: "От хладных скал до пламенной Колхиды". Но теперь хладные скалы настолько оказались хладными, что примерзли к другому государству, а пламенная Колхида до того пламенела сепаратизмом, что нынче главный город Грузии, где находится все грузинское правительство -- Париж. Вот тебе и пламенная.
Другие источники определяли гелографическое положение России несколько иначе. "Лбом в полюс упершись, а пятками на Кавказ".
Увы! Сейчас температура пяток совсем не схожа с полярной головной частью, потому что, по древнему русскому обычаю, применимому доселе только к конокрадам -- под пятки огоньку подложено... И дергается это несчастное существо от полюса до Кавказа, судорожно ерзая своими конечностями.
Границы России
Любые. Сегодня такие, завтра другие, в зависимости от того, с какой ноги встанет бывший журналист газеты "Одесские Новости" и бывший завсегдатай женевских пивных.
Ежели у него сегодня болит печень -- он уничтожает соседнюю самодельную республику, завтра отпустило -- он создает две новых самодельных, -- какую-нибудь Зырянскую или Вотяцкую.
Есть люди, у которых власть в руках -- напоминает бритву в руках обезьяны...
Водные границы. Омывается Россия с Севера, Запада, Востока, Юга -- слезами. Вода горько-соленая, как и полагается в приличных государствах.
Климат. Какой там к черту климат, когда топить нечем. Северный климат.
Орошение. Кровью.
Горы. Гор много -- это уж нужно отдать должное. Самые высокие кавказские и крымские. На самых верхушках обыкновенно лежит белый снег, пониже прячутся зеленые, а еще ниже -- красные охотятся за ними, сами постепенно зеленея. Так что издали всякая гора теперь напоминает итальянский флаг -- три полоски: белая, зеленая, красная. Впрочем на этих горах идет теперь такая возня, что они скоро совсем сотрутся.
Флора. Лесу много. Идет он, главным образом, на гробы и виселицы. Те, которые не хотят ни того, ни другого -- идут наоборот в необделанный лес, где по закону мимикрии немедленно делаются зелеными, так что их даже и не видно.
Из однолетних растений распространена красная гвоздика, из семейства чертополохов, класс дурманных (Belladonna).
Фауна. На всей территории распространен красный зверь, с которым население ведет ожесточенную борьбу. Из шкуры добываются френчи, из особых мускусных мешочков, находящихся по бокам, извлекается серебро, в виде чайных ложек и золото, часто отдаленно напоминающее по форме краденые часы.
Народонаселение. Очень много. Еще лет пять такой жизни хватит. Рождаемость -- 10%. Убиваемость -- 25%.
По последней переписи в России было 135 245 342 человека и четыре петлюровца. Сам Петлюра однако не согласен с этой последней цифрой и утверждает, что она должна быть увеличена на 650%, почему Париж и Берлин и выдают ему субсидии...
Пути сообщения. В последнее время этот отдел стал называться: пути разобщения, потому что все способы передвижения ограничиваются двумя словами -- "походным порядком": порядок заключается в том, что идут пешком и всех грабят.
Впрочем в некоторых местах сохранились еще рельсовые пути, но их хватает только на один раз. Именно, проехав полверсты, поезд за неимением топлива останавливается, пассажиры слезают и разбирают за хвостом поезда шпалы. Кочегар бросает их в топку, и новые полверсты поступательного движения обеспечены. Способ передвижения медленный, но никто не спешит: все равно на месте назначения расстреляют.
Судоходство. Раньше русское судоходство было совсем иное. В залу суда входил пристав и возглашал: суд идет, прошу встать. И все встают.
Теперь же процедура проще... Говорят: суд идет, прошу лечь. И все ложатся у стенки -- и подсудимый и свидетели за компанию.
Другого судоходства нет.
Земледелие. Крестьяне занимаются земледелием: сеют ночью, жнут ночью, молотят ночью и зерно закапывают в землю ночью, по библейскому завету: из земли ты взят, в землю вернешься до первой продовольственной экспедиции.
Есть хлеба: озимые, которые отнимаются от крестьян зимой, есть яровые -- отнимаемые особенно яро, с экзекуцией...
Промышленность. Промышленность бывает добывающая и обрабатывающая. Сейчас эта последовательность ставится в обратном порядке: сначала обработают город из пулеметов, потом добывают обработанные вещи из сундуков и комодов.
Другой промышленности нет.
Ввоз. Ввоз небольшой, был только один раз в запломбированном вагоне в 1917 г. После этого -- никаких фабрикатов германской промышленности не ввозили.
Вывоз. Вывозится сырье: обручальные кольца, царские бриллианты, портсигары и коммисары Внешторга. Когда этого сырья не хватит, то останется одна надежда для вывоза: кривая вывезет.
Образ правления. Образа нет. Есть безобразие.
Столица. Главный город России -- Циммервальд.
Другие города. Других городов и перечислять не стоит, потому что названия меняются каждый день. Ялта, например, названа Красноармейском, Боржом -- "городком Луначарского", Царское село -- "Детским селом".
Петербург проектируют назвать по имени его правителя Гришки Зиновьева -- Апфельбаумбургом или короче: Гришкин Посад.
В Москве еще в незапамятные времена была часть, которая называлась Китай-Городом. Теперь так называется Москва.
Язык. У большей части населения языка никакого, потому что у некоторых урезан, другие держат его за зубами, даже не имея знаменитой компенсации в виде "пирога с грибами".
Правящий строй говорит на смешанном наречии вотяцко-вогуло-зырянского корнеобразования...
Например, фраза, "поезжай в Москву за песнями", говорится так:
Возьми мандат от Губревкома и кооптируйся в Центро-Пролеткульт за агитматериалом для Центроблата.
Наука. Науки пока нет, потому что всякий видит ее в будущем: "вперед тебе наука".
Вера. Вера у подавляющего большинства населения -- одна: что все это скоро полетит к черту.
Вот и весь учебник географии.
К сожалению, он Ученым Комитетом при Мин. Народн. Просв. не мог быть одобрен, потому что весь Ученый Комитет занят рубкой дров при ст. Дно и уборкой красноармейских казарм.
ГЛАВА III
ПОЧЕМУ КОММУНИЗМ ИМЕЕТ УСПЕХ
Диккенсовский кучер рассказывал о своей лошади, приблизительно, так:
-- Понимаете, сэр, эта животина до того слаба, что ее нельзя и распрягать. Отвяжите ее от оглобель -- она сейчас же упадет. А когда ее поддерживают оглобли, ей ничего не остается делать, как бегать и даже, представьте, довольно быстро.
Для большевиков гражданская война -- те же оглобли, в которых большевики, подобно диккенсовской лошади, бегают и даже довольно быстро. Отнимите у них гражданскую войну -- они сейчас же зашатаются и рухнут, подобно безногой кляче, наземь.
Это -- удивительная власть, которая только и может бежать. Дайте ей минутку полного отдыха, полной свободы -- она зашатается и упадет.
Организм алкоголика -- хилый, прогнивший насквозь -- может, с грехом пополам, скрипя и громыхая всеми развинтившимися гайками, еще проскрипеть так... два, три года.
Но перестаньте давать алкоголику водку, отмойте его от грязи и перенесите в сносные гигиенические условия -- он через неделю заживо разложится на чистой постели -- и издохнет.
Разве можно вообразить себе существование большевизма и большевиков при мало-мальски сносных и "гигиенических" условиях: при существовании свободной печати, общественного мнения, нормальной финансовой и экономической системы.
Нет. Есть цветы, которые только и могут пышно произрастать в навозе.
Некоторые до сих пор широко открывают глаза и удивляются: если в большевизме нет здоровой почвы, нет корней -- почему же он так силен, что даже могущественная Антанта начинает коситься на него с боязнью, тревогой и суеверным ужасом.
Ответ самый простой: сила и мощь большевизма в самой его сущности.
Представьте себе две борющихся стороны: одна сторона -- правовое государство с хорошо организованной полицией, сыскным аппаратом, судом, крепкой тюрьмой -- даже с сильным дисциплинированным войском...
Другая сторона -- маленький жалкий убийца и мошенник, вооруженный только своим жульническим чутьем, засапожным ножиком и парой быстрых глаз.
И вот -- обе стороны вступают в ожесточенную борьбу: могучее государство защищается с помощью своей милиции, юстиции и сыскной полиции, а маленький убийца, вооруженный только засапожным ножиком, мужественно, храбро нападает...
Неужели вы думаете, что государство всегда побеждает умного жулика?
О, нет... Мы знаем сотни примеров, когда государство было бессильно против беспринципного, не стесняющегося никакими средствами одинокого человека.
Представьте же себе этого умного беспринципного жулика и убийцу, увеличенного во сто тысяч, в миллион раз, представьте целое организованное государство отчаянных мошенников, освобожденных от излишнего бремени морали, совести, ответственности перед потомством, не знающих слов "неудобно", "неприлично", исповедующих только "хочу" и "выгодно".
Государство это вооружено до зубов, обладает великолепно оборудованной экспедицией для печатания фальшивых кредиток в любом количестве, у него есть своя табель о рангах, есть свои генерал-мошенники, обер-убийцы и штаб-поджигатели, есть огромные интендантские склады фомок и отмычек, есть свои интернациональные инструктора по грабежу, конокрадству и подделыванию векселей.
Представьте себе, что весь сложный государственный аппарат этого удивительного государства мошенников -- армия, наука, искусство, юстиция, дипломатия -- направлены только на культивирование разных тонких, самых гениальных преступлений в огромном международном масштабе.
После этого -- какими жалкими, какими беспомощными кажутся все остальные "правовые" государства, скованные, запеленутые в целый ворох "морали", "исторических традиций", "ответственности перед потомством", "норм правовых международных отношений", черта в ступе, сапогов всмятку.
Для того, чтобы поймать забравшегося в мой дом мошенника, я должен пойти к телефону, вызвать кого следует, да еще телефон, пожалуй, не в порядке, да в участке пока добьешься дежурного, да пока он соберет свою команду, да явится на место происшествия -- в эти полчаса расторопный, бойкий, ничем не связанный мошенник десять раз успеет увязать узлы, дать мне, хозяину, подзатыльник и выскочить в окно.
Так и большевики: предположите, что они начали "взламывать двери" какого-нибудь государства...
Пока правительство получит донесение с мест, да заявит об этом парламенту, да испросит кредиты на военные нужды, да объявит мобилизацию, -- проворный, легкокрылый, вооруженный до зубов большевизм успел уже вломиться, кого следует подкупить, кого следует развратить, наврать с три короба, наобещать тысячу синиц в небе, сковырнуть "правовое" правительство, посадить на его место маравихера Алешку Пусти-Вырвусь -- и поскакал себе большевизм дальше -- такой же легкокрылый, так же ничем не связанный, в дверь -- следующего соседа -- так в дверь, в окно, так в окно, а если нет ни того ни другого -- поджигай дом с четырех концов -- авось в суматохе что-нибудь перепадет на голодный зуб...
А Ллойд-Джордж имел совсем не британскую простоту и наивность вступить даже в переговоры с этим Алешкой Пусти-Вырвусь...
Воображаю, как советские "Иваны" хохотали у себя в "малинниках" над легковерным премьером.
Резюмирую: большевизм страшен не для одной России, -- что Россия!
Он страшен для мира.
Одинокий мошенник так же скромен по своему удельному весу, как и крохотная блоха в постели мирного гражданина.
Но увеличьте мошенника до размеров целого государства мошенников, увеличьте блоху до размеров быка -- да ведь при ее кровожадности, ловкости и искусстве моментально перепрыгивать пространство в тысячу раз больше ее самой -- каюк тогда мирному сонному гражданину!...
Останутся от него только рожки да ножки...
ГЛАВА IV
КАК ОНИ ПРАВЯТ
...Goddam! Воскликнул приехавший в Москву английский писатель Уэльс, делая недовольную гримасу. -- Все что вы мне показываете -- довольно неприглядно. Нет ли чего-нибудь этакого пикантного, острого, я сказал бы -- даже чудесного.
-- Вы хотите чудесного, сэр, -- спросил гид, прикомандированный к Уэльсу от радушного совнаркома. -- В таком случае, я вам покажу зал заседаний ЦИКа.
-- All right! -- флегматично согласился Уэльс, следуя за провожатым. -- Что же в этом ЦИКе удивительного?
-- Помилуйте, сэр. Как раз по вашей части: чудеса человеческой выдумки, последнее слово механики.
-- Вот мы и пришли. Это извольте видеть, сэр, -- зал заседаний ЦИКа. Как раз заседание сейчас окончится и мы будем иметь возможность на свободе осмотреть все устройство. Тот, что сейчас говорит с трибуны -- это наша гордость: Троцкий. Он заканчивает речь и сейчас поставит вопрос на голосование.
Действительно, Троцкий тряхнул головой, положил обе руки на кафедру и сказал:
-- Я кончил. Ваше мнение, товарищи.
И весь зал, как один человек, стал оглушительно аплодировать.
-- Какая стройность, -- восхитился Уэльс. -- Какая организованность. Мне даже кажется, что они аплодируют все в один такт.
-- А как же иначе, -- загадочно улыбнулся провожатый. -- Или все одинаково или никто.
Троцкий продолжал:
-- Ставлю вопрос на голосование. Кто "за" -- пусть встанет, кто "против" -- пусть сидит.
Снова руки его опустились на край кафедры -- и все члены ЦИКа быстро, как один, вскочили с кресел.
-- Вопрос прошел единогласно, -- устало промямлил Троцкий, сходя с трибуны.
-- Вот теперь, когда все разошлись, -- сказал гид, -- я могу ознакомить вас со всем устройством. -- Что вы хотите раньше осмотреть: трибуну, места для членов, машинное отделение или пломбировочную?
-- Какое машинное отделение? Причем тут машинное отделение? И что может быть любопытного в трибуне и местах для членов?
-- Однако, это ведь все связано: трибуна и членские кресла -- с машинным отделением. Пожалуйте сначала в машинное. Вот здесь котлы, это электрическая станция, провода...
-- Позвольте, это огромная электрическая станция -- для освещения?
-- Нет, главным образом, для развития энергии...
-- Но, я понимаю: электрической энергии...
-- Ничего подобного. Для развития энергии товарищей членов ЦИКа... Эти провода, например, идут прямо на трибуну и включены в клавиатуру...
-- Что за чудеса!!!
-- Я уж вам говорил. И как на краю ораторской кафедры помещена довольно сложная клавиатура... Пойдем, покажу. Видите надписи на клавишах: "Встав", "Аплод", "Пр. рука", "Лев. рука" -- всего их 18. Таким образом достигается небывалая стройность всего процесса заседания. Теперь, пожалуйте, я вам покажу какое-либо из кресел членов ЦИКа... Обратите внимание: кресла внизу держатся на одном стержне, от которого идут подножки с этакими лапами, которые сейчас же автоматически зажимают ноги, едва лишь член сядет в кресло. Теперь спинка... вы видите здесь штепселя на высоте плеч. Дело в том, что в правом и левом рукаве пиджака члена ЦИКа проложены такие прочные металлические стержни, которые, раз они не в кресле, -- почти не стесняют его, но едва он садится в кресло, -- как эти штепселя включаются в выводные отверстия стержней на плечах -- и руки его попадают всецело во власть ораторской клавиатуры: нажимает оратор кнопку "лев. рука" -- и все сотни левых рук подымаются, как одна. Нажимает оратор кнопку "аплод." или "бурн. аплод.", и все левые руки начинают бешено шлепаться о правые...
-- Позвольте! Но если руки и ноги членов ЦИКа соединены с машинным отделением и он ими не управляет, то ведь у него остается рот?! Он может кричать!
-- Вот как раз для этого и существует пломбировочное отделение. Если вы рассмотрите губы каждого члена ЦИКа вблизи, -- вы увидите на каждой губе крохотное отверстие, вроде того, которое прокалывается в женском ухе для серьги... И вот перед впуском в зал заседания каждый член ЦИКа поступает в пломбировочную. Здесь в эти отверстия верхней и нижней губы продергивается стальная проволока и закрепляется крохотной пломбой розового цвета, под цвет губ... И тогда запломбированный делается чрезвычайно неразговорчивым...
-- Но ведь у вас же говорят иногда и члены собрания!
-- Только с мест, дорогой сэр, только с мест! Для этого нужно записаться раньше -- и тогда оратор в пломбировочную не попадает. Он сидит с свободным ртом, но зато эти металлические лапы, которые захватывают его ноги, соединены с председательской клавиатурой, именно с кнопкой: "зажим". Во время речи эта кнопка всегда под пальцем председателя... при необходимости он нажимает на кнопку -- и страшная непереносимая боль в ногах от металлических зажимов возвращает сразу оратора от заоблачных мечтаний и критики -- к трезвой действительности. Вообще в клавиатуре есть замечательные усовершенствования: например, если председатель при голосовании нажимает на "лев. рук." и все левые руки взлетают кверху, то тем самым нажимом все правые руки оттягиваются вниз так, что кости трещат.
-- Но однако же голосуют и вставанием. Это как же?
-- Очень просто. В тот момент, когда председатель возглашает: "всех согласных со мной прошу встать", он одновременно нажимает эту кнопку, с буквой "Ш". Тогда из всех трехсот сидений в членских креслах выскакивают триста стальных шил и каждое шило...
-- Понимаю. Не надо. А как производится голосование "выходом через дверь"?
-- Никак. Отменено. Потому что убегали канальи. У нас применяется только механика, только электричество.
-- Благодарю вас за разъяснение. Последний вопрос: от какого слова происходит ЦИК?
-- Неужели мои предыдущие объяснения не сделали вам понятным это слово? Ясно -- от слова: "Цикнуть". Ха-ха-ха.
Бытовое русское словцо.
ГЛАВА V
ЗЕМЛЕДЕЛИЕ
Отрывок старой детской хрестоматии:
"КАК ДОБЫВАЕТСЯ ХЛЕБ"
Мужичок Влас запряг лошадку в плуг и вспахал свое поле. Потом надел на плечо лукошко с семенами и посеял их... И потом каждый день выходил любоваться, как под благодатным дождиком зеленеют всходы... А когда колосья выросли, вытянулись и пожелтели, Влас с женой и дочкой вышли в поле и стали жать. Сжали, связали в снопы, сложили в копны, потом обмолотили, ссыпали в закром. Снова запряг Влас лошадку, свез мешки с зерном на мельницу, где зерно смололи: вынес Влас мешки с мукой на телегу, повез в город. А потом в булочной испекли из мучицы теплый, вкусно пахнувший хлеб, который за чаем и кушают с маслицем Володя, Маруся и Гриша.
Отрывок из новой детской хрестоматии:
"КАК ДОБЫВАЕТСЯ ХЛЕБ".
Мужичок Влас запряг жену Пелагею в плуг, потому что коммунисты лошадку угнали -- и вспахал поле.
Потом пошел в лес, открыл спрятанные от товарищей-коммунистов семена, нацепил на одно плечо лукошко, на другое -- ружьецо -- и пошел, озираясь, сеять.
И долго потом каждый день выходил в поле поглядеть, не потравили ли коммунальные лошадки его зеленеющих колосков.
А когда колосики пожелтели, поставил Власик пулеметик и стал жать, все время оглядываясь, как бы его не прижали.
Сжал, свез, обмолотил, закопал в лесочке.
А дальше уже идет настоящий рассказик, "Как добывается хлебец".
Начальник продовольственного отряда составил диспозицию, разделил отряд на две части и, поставив пушечки на пригорочке, начал наступать на деревеньку.
Вытащил Власик пулеметик и с другими мужичками стал палить в продовольственный отрядик.
Но в это время эскадрончик конницы влетел из лесочка и налетел на добрых мужичков с тыла.
Взяли Власика, повели к костерчику, стали припекать пяточки: где, мол, спрятал хлебец?
Не выдержал Власик, сказал рабоче-крестьянской власти, где у него закопан хлебец.
Откопали товарищи хлебец, закопали в уже вырытую готовую ямку своих мертвых солдатиков, не совсем мертвого Власика и прочих мужичков.
Повезли хлебец в город и испекли из него вкусную булочку, которую и кушали комиссары с маслицем.
А Володе, Марусе и Грише -- кукиш с маслицем.
Вот, детки, как скучно, бескрасочно и однообразно добывался хлеб при полицейско-бюрократическом режиме, и как весело и занятно добывается он теперь, когда вами правит рабоче-крестьянская, бескровная, социалистически-федеративная.
ГЛАВА VI
ТОРГОВЛЯ
В старину живали деды, если и не веселей своих внучат, то гораздо проще и, если можно так выразиться, -- прозрачнее.
Скажем, были у вас тогда золотые часы...
Гуляете вы по улице -- вдруг встречный прохожий:
-- Отдавай свои золотые часы!
-- Это с какой радости?!
-- Отдавай!!
-- Городовой!
-- В чем дело?
-- Вот этот, вот... мои золотые часы хочет взять...
-- Вот этот?... А ну, иди.
-- Позвольте вам разъяснить...
-- Там тебе в участке разъяснят. Так разъяснят, что в глазах потемнеет.
Городовой уводит вконец перепуганного часокрада, а вы, как ни в чем не бывало, продолжаете прогулку... Ясная прозрачная жизнь. Насквозь светилась. Теперь не то...
-- Эй, эй! Ты там! Стой! Судя по золотой цепочке, -- у тебя и часы золотые.
-- А вам какое дело?
-- А такое мое дело, что отдавай часы!..
-- Караул! Мил-лиционер!!
-- Чего орешь, верста коломенская! Грабитель я тебе, что ли? Я, брат, может быть, нахожусь при исполнении служебных обязанностей, а ты кричишь. Декретов не читаешь, а кричишь!
-- Каких... декретов?
-- Совнаркомовских. Во, бра! Возьми глаза в зубы: "Совнарком признал ношение часов недопустимой роскошью. Все золотые часы подлежат сдаче в комиссариат внешней торговли и будут использованы для оплаты покупаемых за границей товаров".
-- Да вы кто такой?
-- Я? Чиновник Внешторга по часовой части. Вот увидел на вас часы, -- пожалуйте!
-- А как же я буду? Без часов?
-- Не беда. У первого встречного можете спросить: -- который час?
-- А если у него часы тоже отобрали?
-- Пусть он у вас спросит.
-- Да ведь и у меня взяли!
-- Ну тогда третьего поищите, который случайно с часами. Не понимаю я право, на кой черт вам часы?! Раз совнарком говорит, что это недопустимая роскошь, значит недопустимая роскошь. А чтоб узнавать время... вы и без часов это можете. Ходите и отсчитывайте в уме секунды. Шестьдесят насчитали -- карандашиком в записную книжку -- чирк. Шестьдесят раз записали, делайте черту, итожец: -- час. Двадцать четыре таких штучек набрали -- ставьте сверху новое число месяца и дуйте дальше.
-- Виноват, а куда же вы мои часы денете?
-- Как куда? А заместо сырья.
Отобрали все часы, которые были в Совдепии. Получилось около сорока тонн. Ссыпали их в часовой элеватор и стали искать новый товар для вывоза. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
"Признавая ношение золотых коронок и целых золотых челюстей недопустимой роскошью, -- совнарком предписывает сдать все это Внешторгу на предмет оплаты покупаемых за границей товаров".
Сидят два соседа на веселом фарсе в театре, один хохочет -- заливается, другой смотрит исподлобья, дергаясь лицом и сопя от каких-то тайных усилий.
-- Вы чего же не смеетесь? -- удивленно спрашивает хохотун. -- Неужели не смешно?
-- Какой черт не смешно?! Прямо внутри разрывает всего от смеху. Да боюсь посмеяться: полон рот золотых зубов. Увидят -- отберут.
-- Да что вы! А я как раз представитель Внешторга по зубной части... Как говорится -- на ловца и зверь бежит. А ну -- раскошеливайтесь... -- вынимайте зубки!!
-- Голубчик, да чем же я есть буду?
-- А чего есть, когда и есть-то нечего. Впрочем, в Центросоюзе вам, взамен золотой, сделают деревянную боковую челюсть. Только просите из сухого лесу. А ежели сырой, то так личность на сторону сведет, так перекарежит, что и родная жена не узнает. Ну я растопырю мешочек, а вы высыпайте в него зубки...
Тридцать тонн золотых зубов, челюстей и коронок были ссыпаны в зубной элеватор, но для вывоза этого было мало и, поэтому, пришлось искать новых источников...
-- Ах, сударыня, какие у вас прелестные волосы!
-- Ах, что вы, право... Я не привыкла к комплиментам.
-- Сударыня, вы меня, право-таки, огорчаете. Какой же я комплиментщик. Я говорю одну голую, сущую правду. Небось, если такие волосы в косу заплести, -- по пояс хватит.
-- Ну что вы -- по пояс... до колен хватит.
-- Да что вы! Везет сегодня Внешторгу... Дозвольте срезать.
-- Что вы... С ума сошли? Что вы делаете?..
-- "По декрету совнаркома ношение женщинами длинных волос признается недопустимой роскошью. Все волосы срезываются и представляются в комиссариат внешторга, как валюта для оплаты товаров".
-- А как же я без волос буду?!
-- Новые вырастут.
-- А пока?
-- Паричок можно.
-- Но у меня такой цвет волос, что трудно подобрать!
-- А вы из этих же, из срезанных, сделайте паричок. Внешторг уступит.
-- Так, может быть, гораздо проще, не срезывая волос, просто оставить их на голове, а я заплачу Внешторгу за прокат?
-- Это можно. Внешторг имеет право рассматривать такую сделку, как сдачу в аренду известной посевной площади с правом засева волос и обращения урожая в вашу пользу, но с обязательством уплаты арендной платы за то количество квадратных сантиметров, которое засеяно.
-- Значит, можно. Ах, какой дуся этот внешторг. Поцелуйте его от меня в щечку...
1. Если обыкновенный мазурик отнимает у вас часы; 2. Если пьяный скандалист в драке выламывает вам золотую челюсть; 3. Если дикий индеец снимает с вас скальп.
Все назовут это подлостью и безобразием... Но, когда то же самое производится в общегосударственном масштабе, -- все условливаются называть это:
"Внешней торговлей".
ГЛАВА VIII
НАУКА
На дверях подъезда Трепетуна (3-го Петроградского университета) была вывешена написанная от руки афиша, на которой значилось следующее:
"Товарищи! Сегодня товарищ Яков Угаров, окончивший трехмесячные профессорские курсы, будет защищать диссертацию на степень доктора медицины и о хирургических операциях.
Ввиду того, что защита будет без оружия, то и товарищей оппонентов (нападателей) просят быть без оружия".
К назначенному часу в аудитории собралась большая группа представителей молодой советской науки, а через пять минут на кафедру вошел и сам соискатель ученой степени.
-- Дорогие ученые товарищи. Не время да и не место говорить тут об науке, но скажу только, что я, как собака, учился три месяца, забивал себе помороки всякой юрундой -- для чего же, спрашивается. Потому что меня тянет до этой науки, как кота до сала, опять же двойной паек -- это вам тоже не жук начихал. Я, товарищи, поэтому защищаю сегодня диссертацию, а вы нападайте, или, как говорят буржуи, -- оппонируйте, но чтобы без лишнего. Языком, как говорится, болтай, рукам воли не давай. А то я сам другому так возражу, что и ног не уволочет.
Председатель собрания прервал докладчика:
-- Подсудимый, к делу!
-- Позвольте, какой я вам подсудимый?! Что за намеки!
-- Простите, это я по привычке. Я собственно работаю в чрезвычайке, тут же напротив, но меня командировали, как специалиста по хирургии. И так, товарищ защитник диссертации, не отвлекайтесь в сторону. Что вы можете сказать в свое оправдание?
-- Товарищи! Прежде всего скажем несколько слов о хирургии. Хирургией называется наука об отрезании с помощью острых предметов различных конечностей человеческого тела, как например, нога и прочее. Человеческий организм, товарищи, очень сложная штука, и сам черт не разберет, чего там напутано и накручено. Но, однако, мы, ученые, разбираемся в этом, и я посвящу вас в человеческое тело обоего пола. Наружи, как известно, тело состоит из живота и спины, к которым там и сям прикрепляются конечности, как-то: руки, ноги и голова. Внутри же тела находится организм, состоящий из сердца, легких, печенки, а также, извините за выражение, из мочевого пузыря. Но не буду вдаваться. Чтобы тело не гнулось, как тюфяк, из которого вытрясли солому, в него помещен скелет. И тело, таким образом, сидит, как сапог на колодке. Все мы знаем, товарищи, также, если не смазывать сапога жиром, али там ваксой, так он сохнет и лопается, ввиду чего в жилах человеческих течет кровь, смазывающая организм подобно ваксе. Все это сверху покрыто кожей, чтобы кровь не выливалась наружу, но кожа эта особенная. -- Я ее на шевро или даже на хром никак не променяю. Теперь, товарищи, когда человеческое тело обоего пола, благодаря моему описанию, стоит перед вами, как живое, -- перейдем к хирургии...
Хирургия нас учит, что если у тебя болит какой-нибудь член, отрежь его к чертям собачьим, в каковом случае наука и приходит на помощь. Также и внутри. Откуда мы бы знали, что у человека гниет печенка или неладно с кишкой, если бы нельзя было разрезать живот и посмотреть. Живот лучше всего разрезывается сапожным ножом и, по удалению больного органа, зашивается дратвой... Гвозди, даже деревянные, не рекомендуются... Шов можно делать рантом, можно и гладкий -- как хочет заказчик...
Что вы там, товарищ, размахались с рукой? Если хотите оппонировать, говорите прямо, а нечего размахивать!
-- Товарищи! Я против того, чтобы Яшке Угарову давать степень доктора медицины. Слушаю я его, слушаю, и прямо не понимаю: об чем он говорит -- об сапогах или об человеческой хирургии... При чем тут заказчик и шов рантом?
Председатель возразил:
-- Подсудимый, то есть... обвиняемый... или нет, как его черт... защитник диссертации -- выражается фигурально, образно и если вы не понимаете художественных образов, так и не лезьте в ученую коллегию, а идите возить воду или пилить дрова... Вы в науке еще дилетант, а мы...
-- От дилетанта слышу.
-- Товарищи! Я еще не кончил. При хирургических операциях предпочтительнее, чтобы доктор скорей удалил ногу, чем руку, потому что рука и так человеку ничего не обходится, а за ногу... ну-ка, сколько нужно за сапог отвалить. Одну ногу обул -- и сорок тысяч из кармана. Две обул -- восемьдесят. А еще ежели дама, да и на 26-ти пуговоицах, да из чистой лайки или замши... Что вы там опять с рукой махаете? Опять какую-нибудь юрунду скажете?
-- Товарищи! Я только хочу спросить... Мой уважаемый оппонент со своей воровской тупой рожей -- кто он? Доктор или сапожник?
-- Товарищи, публика. Я не могу, если всякая тля будет к каждому слову придираться... Ну, если я был 11 лет сапожником мастером -- так что ж, я не имею права сделаться доктором? А мой уважаемый оппонент тоже... Раньше на Варшавском вокзале из запломбированных вагонов мануфактуру воровал, а теперь... Да ты на кого с ножом лезешь?! Я сам, брат, стулом так по башке ахну...
Под веселый шум собрания защита диссертации стулом, в сопровождении хирургической операции -- продолжается.
ГЛАВА IX
ЛИТЕРАТУРА
Предисловие
Как известно, в Советской России вся литература служит только для агитпросвета, а агитпросвет посвящает себя, почти исключительно, распространению агитлитературы.
Для этого образовались новые трудовые батальоны агитлитераторов, агитроманистов, агитнувеллистов и все они стройными рядами маршируют в ногу к одной единственной цели: доказать, как жилось плохо раньше и как хорошо живется теперь, какой разврат и разруха были до революции и как только теперь приходит в настоящую норму.
Вот, например, отрывок из романа "Жизнь Великого Князя Жоржа Степаныча", напечатанного в агитжурнале "Сознательная Ячейка" и принадлежащего перу одного из признанных знатоков былой развратной жизни.
С почтением я автор (т.е.) не тот автор, который написал "Жизнь", а этот, другой, который ничего не понимает в былой роскошной и развратной жизни т.е.
Аркадий Аверченко.
"Жизнь Великого Князя
Жоржа Степаныча"
Великий Князь Жорж Степаныч проснулся в своей роскошной, отделанной инкрустациями, кровати и сладко потянулся на парчевой простыне, обшитой горностаевыми хвостами.
Сегодня умываться не стоит, -- подумал он. -- Только позавчера умывался. Лучше хвачу стакан водчонки.
Схватился за ручку электрического звонка, дернул со всей силы и завопил:
-- Тимошка...
Вошел камердинер с кротким выражением лица и спросил:
-- Чево надоть?
Ни слова не говоря, Великий Князь ударил его каблуком сапога в живот и приказал:
-- Стакан водки. И кусок бифштекса получше... Живо, а то запорю на конюшне.
Выпил, крякнул и потом, сидя перед зеркалом, занялся руками: сделал педикюр, надушил их, обул в роскошные бриллиантовые кольца, -- пот и кровь трудового народа, и снова крикнул:
"Тимошка".
-- Ну чего еще? -- спросил Тимошка на ходу дожевывая хвост селедки. (Ему даже не давали поесть как человеку за столом),
-- Скажи извощику, чтобы запрег тройку моих пегих, я поеду к графине Н. делать предложение ее дочке, у которой много денег.
И через полчаса Жорж Степаныч катил на своей знаменитой тройке. Извощик без стеснения наезжал на шедших по улице прохожих и давил их, особый механический счетчик за его спиной отмечал количество раздавленных к великой потехе Великого Князя.
Приехали.
Отдавая пальто швейцару, Жорж Степаныч грубо заметил:
-- Смотри, если пальто свистнут, я тебя так свистну...
-- Доверьтесь трудовому пролетариату, Ваше Высочество, -- грустно сказал швейцар, втайне оскорбленный ужасным предположением Князя.
В будуаре князя Н. сидело много народу, все больше графья или князья с женами, одетыми в бархат, трико диагональ, в страусовые перья и все вели обыкновенный пустой светский разговор:
-- Я была вчера на балу в Посольстве и так канканировала с немецким послом, что ног под собою не слышу.
-- Да мы тоже вчера просидели почти всю ночь на файф-о-клоке у барона Б.
-- Кстати скажите, кто сейчас любовником у его жены?
-- Позавчера был еще мой племянник, а теперь, право, не знаю.
-- Сегодня я опять на файф-о-клоке у графа Дрызгунова.
-- Ну, что ж, как говорится, с паршивой собаки, хоть файф-о-клок. Одолжите цигарку.
Когда Великий Князь вошел, эта пустая светская болтовня на минуту прервалась:
-- Бонжур, месдамес, -- сказал Князь, делая книксен. -- Наше вам с кисточкой.
-- Отчего вы у меня давно не были, -- спрашивала его на ухо баронесса, с которой он находился в интимных отношениях. -- Совсем забыли меня, противный. По шее бы вашего брата за такие штуки.
-- Баронесса, я вас должен огорчить: во-первых, вы мне надоели, во-вторых, я женюсь.
-- Ах, -- воскликнула несчастная, падая на роскошный текинский ковер.
В аристократических кругах обыкновенно в таких случаях делают вид, что ничего не замечают. Все, как ни в чем не бывало, продолжали разговор о последних лошадечьих скачках, а хозяйка дома позвала официанта и тихонько сказала ему:
-- Уберите. В спальню.
Едва она окончила эти распоряжения по хозяйству, как к ней подошел Жорж Степаныч и шепнул:
-- Мамаша. Есть один разговорчик.
-- Авек плезир, Ваше Высочество.
-- Мамаша. Хотел бы жениться на вашей дочке, если позволите.
-- Эва... Спохватились... Она уже полгода как спуталась с младшим дворником -- у матери отбила, гадина...
-- Комиссия...
-- А знаете, Ваше Высочество, вы на мне лучше женитесь.
-- Да вы замужем.
-- Пустяки. Мужа отравим.
-- Мысль. А у кого больше денег? -- с деланным равнодушием спросил Жорж Степаныч, -- у вас или у дочки?
-- Конечно, у меня. Восемь миллионов.
-- Романовскими?
-- Конечно. Не Донскими же!
-- Знаем мы вас. Все вы так говорите. А женишься -- либо петлюровские вручите, или тифлисские городские боны...
-- Господа, -- сказал старый граф, не подозревавший об ужасной участи, ожидавшей его, -- пожалуйте к столу, -- закусить чем Бог послал.
-- Ну, зачем вы, право, тратитесь, -- заметили гости, входя в столовую, -- прямо к вам хоть не приходи, -- всегда угощаете.
Обед был роскошный, около каждого гостя стояла бутылка водки, пиво и шампанское. Хлеба не было видно, -- его заменяли огромные ломти кекса, и все это причудливо перемешивалось с майонезом, жареными гусями и бефом Строгановым, -- все роскошное, все невидимо, но густо политое трудовой кровью и потом.
И сервировка сверкала и блистала. Хрустальные вазы для огурцов, фарфоровые стаканы, серебряные, позолоченные вилки и ножики, прикрепленные цепочками, чтобы не уносили гости -- все это сверкало, благоухало и все это невидимо было полито кровью и потом пролетариата, -- того пролетариата, который наконец-таки сверг власть отравителей и развратников -- и сам, своими мозолистыми руками строит новую, светлую, сытую жизнь.
Да здравствует Интернационал!
ГЛАВА X
ЖИВОПИСЬ
Художник Костюков задумал написать картину.
-- Понимаешь, -- объяснял он своему другу скульптору Понюшкину. -- Сюжет такой: голая, выжженная солнцем степь... На дороге телега, в оглоблях худая лошаденка, только что павшая. Около лошаденки стоит, понурившись, крестьянин: на лице его беспросветное отчаяние. Название: "Смерть друга".