ПРЕДВОДИТЕЛЬ ЛОХМАЧЕВ

-- Предводитель! Все исполнено. Завтрак готов. Мясо изжарено.

-- Ого! По чести сказать, малец, ты довольно-таки исполнительный парняга. Это что у тебя в руках?

-- Так себе, ничего, предводитель. Груша. Обыкновенная грушка...

-- Дай-ка я откушу маленький кусочек.

Очевидно, эту фразу можно было толковать двояко, потому что Илья Лохмачев всунул в рот почти всю грушу, оставил маленький кусочек и великодушно протянул его мне.

Это была небольшая уютная лужайка, окруженная кустами боярышника и кривыми акациями. Мы помещались на краю лужайки в большой, неправильной формы яме, посредине которой весело пылал костер. На этом костре жарилось несколько кусков мяса, выпрошенных малышом Петькой у своей доброй, слабохарактерной кухарки.

Надо сказать несколько слов о яме, в которой мы помещались: она была вырыта нашими руками еще весною. Предполагалось сделать подземный ход под всем городом, до самого моря, куда мы ежедневно бегали купаться. Предполагалось ходить купаться именно через это подземелье, а выход его у берега моря заваливать каждый раз какой-нибудь скалой, которая могла бы поворачиваться на замаскированных петлях.

К рытью подземелья приступили очень охотно, вырыли яму в пол-аршина глубиной и бросили. Впрочем, яма была и так хороша. Посредине разводили костер, а по краям, на свежей траве и листьях, располагалась шайка.

Шайка состояла из пяти человек: предводитель -- Илья Лохмачев, и мы -- Гичкин, Луговой, Прехин и малыш Петя, личность еще не определившаяся, но полезная тем, что могла доставлять провиант для пирушек, а также исполнять все мелкие черные работы.

Конечно, в любой благовоспитанной детской Илья Лохмачев производил бы дурное впечатление. Ходил он, заломив фуражку набок, изогнувшись боком и насвистывая все время разные грубые марши. Голос имел сиплый, и разговор его как раз подходил к голосу.

-- Разрази меня гром, если я не голоден как собака! Пусть дьявол унесет мою душу, если я сейчас не расправлюсь с тобой по-свойски!

Он наводил ужас, но вместе с тем мы тайно его уважали. Вот почему, несмотря на его тринадцать лет, он был уже нашим предводителем.

Сегодня в нашей компании был еще посторонний мальчик, приглашенный Гичкиным, и поэтому Лохмачев старался казаться еще страшней, грубей и заносчивей.

-- Тысяча пуль! -- прохрипел он. -- Если этот парень пережарил мясо, я вобью его ему в горло собственным шомполом!

О шомполе было, конечно, упомянуто для постороннего мальчика, потому что никакого шомпола у Лохмачева не было.

Однако, кроме шомпола, кое-что у Лохмачева было такое, отчего Посторонний Мальчик онемел от ужаса и изумления.

Именно, Лохмачев лениво потянулся и сказал: "А теперь недурно бы промочить горло глоточком рома", наклонился к краю ямы и, отодвинув деревянную заслонку, вынул из тайника бутылку с желтой таинственной жидкостью.

Он говорил, что никакой напиток не действует так благодетельно на его организм, как обыкновенный матросский ром. Пил он его из горлышка, запрокинув голову, и все мы с тайным ужасом и замиранием сердца следили за этой страшной, грубой операцией. Каждый из нас ожидал, что вот-вот сейчас предводитель наш зашатается и грохнется смертельно пьяный на землю, но ничуть не бывало -- отпив приблизительно чайный стакан, Лохмачев опускал бутылку, утирал губы и, сказав хладнокровно: "Добрый ром", прятал бутылку в тайник.

Никто из нас, конечно, никогда и не думал о том, чтобы попробовать это ужасное пойло. Кроме того, Лохмачев однажды предупредил, что если хоть одна живая душа дотронется до его запаса, то он, Лохмачев, познакомит смельчака со своим пистолетом, который лежал в том же тайнике в стенке ямы -- в черном длинном футляре.

На этот раз операция с ромом была проделана еще медленнее и торжественнее. Спрятав бутылку и осмотрев внимательно футляр таинственного страшного пистолета, Лохмачев развалился на краю ямы и, прожевывая жареное мясо, затянул старинную матросскую песню:

Никого мы не боимся,

Всех возьмем на абордаж,

В воду трупы побросаем --

Так проводим мы день наш.

Гоп! Гоп!

Помолчав немного, Лохмачев повернулся к ошеломленному его прекрасными разбойничьими манерами Постороннему Мальчику и сурово спросил его:

-- Ты нас не выдашь?

-- В чем? -- робко спросил мальчик.

-- Так, вообще.

-- А вы что делаете?

-- Мало ли что... Если на днях у Хрустальных скал найдут разбитый бриг и вся команда будет висеть на реях, ты помалкивай. Ладно?

-- Ладно, -- сказал мальчик. -- А разве вы...

-- Тссс! -- сказал таинственно Лохмачев. -- Тут стены имеют уши.

Ближайшая стена была по крайней мере на расстоянии полуверсты, но тем не менее Посторонний Мальчик умолк.

-- Да, брат, -- медленно сказал Лохмачев. -- А если проболтаешься, тогда пеняй на себя, -- тебя постигнет участь Одноглазого Джима.

-- Какого Одноглазого Джима? -- спросил заинтересованный Гичкин.

-- Гром и молния! Они не знают, как я расправился с Одноглазым Джимом! Провались вы в преисподнюю, если стоит водить с вами компанию.

-- Где же он жил? -- спросил Гичкин.

-- Где? Около Капштадта, в Южной Африке. Был он боэром.

-- Да ты разве был в Южной Африке?

-- Был, -- сказал хладнокровно Лохмачев, поглядывая на костер. -- Подбросить бы, ребята, дровец.

-- Когда? Когда ты был?

-- Да два года назад. С отцом. Он был торговцем невольниками.

-- Да как же так: ведь твой отец служит в казначействе чиновником?

-- Ну, и служит. Что тут удивительного: нельзя же заниматься все время одним делом.

-- Так ты был в Южной Африке? Вот-то здорово! Там, наверное, зверей много, а?

-- Ужас! Бывало, ложимся спать -- всегда костер раскладываем. Два года так мы промучились.

-- Но ведь если лев подкрадывается, я думаю, от него можно на мустанге ускакать?

Лохмачев с сожалением оглядел всю компанию:

-- Эх вы, суслики!.. В огороде бузина, а в Киеве дядька! Где вы нашли мустангов? В Африке? Вот что значит знать все по учебникам географии, а не по собственному опыту. Во-первых, мустанги водятся только в Америке, а во-вторых, любая пума, американский лев, в три прыжка догонит мустанга. Меня однажды мустанг подвел так, что я чуть не погиб.

-- Ты разве был в Америке?

-- Был, -- сказал Лохмачев, презрительно пожимая плечами. -- Все мое раннее детство. Ах, моя родина! Эти пампасы, озаренные восходящим солнцем... Эти льяносы... {Льяносы -- тип саванны.}

Он погрузился в задумчивость, которую никто не смел нарушить. Только малыш Петя шмыгнул носом и спросил:

-- А их едят?

-- Кого?

-- Лампасы.

-- Ты бы, Петя, пошел прогуляться, -- сказал Лохмачев под общий смех. -- Тебе вредно слушать разговоры взрослых.

Петя засопел, сложил умоляюще руки и прошептал фразу, которую он подцепил в какой-то детской книжке:

-- О, не гоните меня, добрый господин.

-- А в Австралии ты не был? -- спросил Гичкин.

-- Ну, это даже нельзя сказать, что был, -- пожал плечами Лохмачев. -- Хотя я и прожил там три года, но мы жили около Мельбурна и вглубь не заходили.

-- Разбойников боялись?

-- Разбойников? Разбойников, милый мой, нужно бояться не там...

-- А где же?

-- На Кавказе. Я до сих пор не могу забыть этих двух лет, которые прожил у них в плену.

-- Да ты разве и на Кавказе был?

-- Важное кушанье! Четыре года с отцом в ущелье прожили.

Если бы подсчитать все годы, которые непоседливый Лохмачев потратил на скитания, ему должно было бы быть лет пятьдесят. Но он говорил об этом так уверенно, с такой массой подробностей, что ни у кого не зарождалось сомнения.

-- А как же ты освободился? -- спросил Гичкин. -- Убежал?

-- Убежал, как же! От них убежишь... Просто отец заплатил им -- разрази их гром! -- выкуп.

-- Много?

-- Пустяки. Десять тысяч.

Он посидел немного и встал:

-- Эх, воспоминания на меня нахлынули. Промочу-ка я горло ромом. Кстати, ребята, не знаете, где тут можно достать табаку для жевания?

-- А ты разве... жуешь?

-- Да, жеванул бы. От матросов научился, да и сам не знаю, что теперь с собой делать.

-- От каких матросов?

-- С которыми я плавал. Да недолго пришлось -- на "купца" налетели и пошли ко дну.

-- На какого купца?

-- "Купец" -- так называется купеческое судно. Они везли кошениль и сандаловое дерево, а мы -- пятьсот чернокожих.

-- Торговать рабами стыдно, -- сказал я возмущенно. -- Это позор для белых людей.

-- Тысяча чертей! -- взревел Лохмачев. -- Этот щенок, кажется, собирается меня учить! Не хочешь ли ты, я поджарю тебя на этих угольях вместо говядины?

Простодушный Петя пришел мне на выручку. Он сложил ручонки и прошептал:

-- О, пощадите его, добрый господин!

-- Пощадить, пощадить... Надо помалкивать, господа, вот что.

Чтобы переменить разговор, кто-то спросил:

-- А со львами тебе приходилось иметь дело?

-- Изредка. Однажды я привязал лошадь к кусту алоэ и погнался за львицей, не заметив, как два львенка подобрались к лошади и растерзали ее чуть ли не в пять минут.

-- Маленькие были львята? -- спросил Посторонний Мальчик странным тоном.

-- Маленькие...

-- Тогда ты говоришь неправду. Маленькие львята не могут растерзать лошадь.

-- Каррамба! -- вскричал свирепо Лохмачев. -- Не хотите ли вы, господинчик, сказать, что я лгу? О, лучше бы вам тогда и на свет не родиться!

-- Я говорю только, что маленькие львята лошади не растерзают.

-- Да ты откуда это знаешь?

-- Видел...

-- Что видел? Где видел?

-- В Берлине... Мы с отцом были в Зоологиш-Гартен. Я видел, как сторож вынимал голыми руками за шиворот двух львят и они держали себя как котята. Он понес их через дорогу и пустил побегать около пруда.

Странно: все рассказы Лохмачева об Африке, мустангах и кавказских разбойниках сразу потускнели перед Берлином Постороннего Мальчика.

Наглый, развязный Лохмачев и сам это почувствовал.

-- Ты говоришь вздор! Моим львятам было уже по три месяца, а твои, вероятно, только что родились.

-- Нет... Я спрашивал у сторожа, и он сказал, что им уже по пяти месяцев.

-- Как же ты спрашивал, -- угрюмо захохотал Лохмачев, -- если в Берлине сторож -- немец?

-- Потому что я говорю по-немецки, -- коротко объяснил Посторонний Мальчик.

Все мы ахнули: такой маленький мальчик и уже говорит по-немецки.

-- Врешь ты! -- неожиданно сказал Лохмачев. -- Ни в Берлине ты не был, ни львят не видел и по-немецки ты не говоришь.

-- Я в Германии был, -- сказал Посторонний Мальчик, пожимая плечами. -- В Берлине, Лейпциге, Франкфурте и Дрездене. И по-немецки я говорю. А вот ты нигде не был, а просто выдумываешь все.

-- Каррамба! Этот щенок, кажется, обвиняет меня во лжи?! Я вижу, тебе уже давно мешает твой собственный скальп, и я тебе его сниму по образцу моего краснокожего друга Серого Гриззли!

-- О, пощадите его, добрый господин! -- захныкал сердобольный Петя.

-- Постойте, господа, -- сказал, вставая, Посторонний Мальчик, губы которого дрожали от обиды. -- Одну минутку. Так ты говоришь, что был в Америке?

-- Был!

-- По-индейски говорить умеешь?

-- Ха-ха! Получше, чем ты по-немецки.

-- На языке сиуксов говоришь?

-- Это все равно -- все племена: сиуксы, шавнии, гуроны и апачи говорят на одном языке.

-- Ну, ладно, -- усмехнулся таинственный Посторонний Мальчик. -- Идем же!

-- Куда?

-- Сейчас мы разберем, кто из нас прав.

-- Пойдем, -- неуверенно сказал страшный Лохмачев. -- Только имей в виду, если ты завлечешь меня в западню, мы будем защищаться, как львы.

-- Не в западню, а в меблированные комнаты "Ялта". Не боитесь?

-- Лохмачев ничего не боится! Дай только промочить горло глоточком ямайского рома, и я пойду хоть к дьяволу на рога.

Через полчаса вся наша молчаливая, приниженная компания поднималась по лестнице меблированных комнат.

У одной из дверей Посторонний Мальчик постучал и сказал:

-- Отец! Можно к тебе?

-- Входи.

-- Я не один. С товарищами.

-- Милости прошу.

Мы гурьбой ввалились в комнату. Небольшого роста, коренастый, с мускулистой шеей человек пожал нам руки и сказал:

-- Гоп, гоп! Друзья мои! Я уже догадываюсь, зачем вы пришли. Хотите попасть сегодня в цирк?

-- Это само собой, отец, -- сказал Посторонний Мальчик, похлопывая его по руке. -- А теперь ты скажи: Гарри дома?

-- Дома.

-- Можно к нему зайти?

-- Если не спит, идите.

Коренастый человек распахнул боковую дверь и крикнул что-то по-английски.

Мы вошли туда и... испуганно прижались к двери -- перед нами стоял высокий медно-красный мужчина с черными, длинными волосами, одетый в коричневый пиджак. В руках у него был огромный лук и ножик, которым он что-то исправлял в тетиве лука.

-- Вот, господа, -- сказал Посторонний Мальчик звонким смелым голосом. -- Это индеец-сиукс, который сегодня выступит в цирке как знаменитый стрелок из лука. Лохмачев! Поговори с ним на его языке. Ты же разговариваешь.

-- Он не настоящий! -- растерявшись, пролепетал наш предводитель.

-- Почему?

-- У него нет перьев на голове.

Посторонний Мальчик засмеялся, снял со стены длинный пестрый ток из перьев и дружески нахлобучил индейцу на голову. Тот тоже засмеялся и сказал что-то Лохмачеву.

Лохмачев побледнел, потом покраснел и боком, опустив голову, выскочил из номера.

Все мы восторженно поглядывали на индейца и Постороннего Мальчика, а малыш Петя, по своей привычке, встал перед индейцем на колени и пролепетал, сложив руки:

-- О, пощади нас, добрый господин!

-----

Мы ушли, получив обещание коренастого человека пустить нас сегодня в цирк, а завтра на репетиции покатать на слоне.

Веселой гурьбой отправились мы на свою излюбленную лужайку за городом... Костер уже погас... Солнце склонялось к западу.

Посторонний Мальчик смело отодвинул заслонку и вынул знаменитую лохмачевскую бутылку с ромом и пистолет в футляре.

Бесстрашно открыл он футляр и вынул... трубку. Старую, прокуренную, поломанную трубку с длинным чубуком.

Мы придвинулись ближе...

Он откупорил зловещую бутылку и, подмигнув нам, отхлебнул.

-- Гм! -- сказал он. -- Я предпочитаю его пить горячим.

-- Что?

-- Чай. Ведь это обыкновенный сладкий чай.

-- Кто смеет трогать мое оружие и мой погреб?! -- раздался за нами хриплый голос. -- Кто нарушает приказание атамана?!

-- Урра! -- крикнули мы. -- Да здравствует новый атаман! Ты уже больше не атаман... Можешь лгать кому хочешь, но не нам.

Лохмачев упер руки в боки и разразился страшным хохотом.

-- Бунт? Ну, ладно! Вы еще повисите у меня на реях. Кто за мной? Кто еще остался мне верен?

И раздался неожиданно для нас тонкий голосок:

-- Я!

Это был Петя.

-- Ага. Молодчага. Лихой разбойник. Отчего же ты не хочешь покинуть своего старого атамана?

И добросердечный малыш Петя отвечал:

-- Потому что мне тебя жалко.

ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ

После звонка прошло уже минут десять, все уже давно сидели за партами, а учитель географии не являлся. Сладкая надежда стала закрадываться в сердца некоторых -- именно тех, которые и не разворачивали вчера истрепанные учебники географии... Сладкая надежда:

-- А вдруг не придет совсем.

Учитель пришел на двенадцатой минуте. Полосухин Иван вскочил, сморщил свою хитрую, как у лисицы, маленькую остроносую мордочку и воскликнул деланно испуганным голосом:

-- Слава Богу. Наконец-то вы пришли. А мы тут так беспокоились -- не случилось ли с вами чего.

-- Глупости. Что со мной случится...

-- Отчего вы такой бледный, Алексан Ваныч?

-- Не знаю... У меня бессонница.

-- А к моему отцу раз таракан в ухо заполз.

-- Ну и что же?

-- Да ничего.

-- При чем тут таракан?

-- Я к тому, что он тоже две ночи не спал.

-- Кто, таракан? -- пошутил учитель. Весь класс заискивающе засмеялся.

"Только бы не спросил, -- подумали самые отчаянные бездельники, -- а то можно смеяться хоть до вечера".

-- Не таракан, а мой папаша, Алексан Ваныч. Мой папаша, Алексан Ваныч, три пуда одной рукой подымает.

-- Передай ему мои искренние поздравления...

-- Я ему советовал идти в борцы, а он не хочет. Вместо этого служит в банке директором -- прямо смешно.

Так как учитель уже развернул журнал и разговор грозил иссякнуть, толстый (хохол) Нечипоренко решил "подбросить дров на огонь":

-- Я бы на вашем месте, Алексан Ваныч, объяснил этому глупому Полосухину, что он сам не понимает, что говорит. Директор банка -- это личность уважаемая, а борец в цирке...

-- Нечипоренко, -- сказал учитель, погрозив ему карандашом. -- Это к делу не относится. Сиди и молчи.

Сидевший на задней скамейке Карташевич, парень с очень тугой головой, решил, что и ему нужно посторонним разговором оттянуть несколько минут.

Натужился и среди тишины молвил свои слова:

-- Молчание -- знак согласия.

-- Что? -- изумился учитель.

-- Я говорю: молчание -- знак согласия.

-- Ну так что же?

-- Да ничего.

-- Ты это к чему сказал?

-- Вы, Алексан Ваныч, сказали Нечипоренке "молчи". Я и говорю: "молчание -- знак согласия".

-- Очень кстати. Знаешь ли ты, Карташевич, когда придет твоя очередь говорить?..

-- Гм, кхи, -- закашлялся Карташевич.

-- ...когда я спрошу у тебя урок. Хорошо?

Карташевич не видел в этом ничего хорошего, но принужден был согласиться, сдерживая свой гудящий бас:

-- Горожо.

-- Карташевич через двух мальчиков перепрыгивает, -- счел уместным сообщить Нечипоренко.

-- А мне это зачем знать?

-- Не знаю... извините... Я думал, может, интересно...

-- Вот что, Нечипоренко. Ты, брат, хитрый, но я еще хитрее. Если ты скажешь еще что-либо подобное, я напишу записку твоему отцу...

-- "К отцу, весь издрогнув, малютка приник", -- продекламировал невпопад Карташевич.

-- Карташевич. Ступай приникни к печке. Вы сегодня с ума сошли, что ли? Дежурный! Что на сегодня готовили?

-- Вятскую губернию.

-- А-а... Хорошо-с. Прекрасная губерния. Ну... спросим мы... Кого бы нам спросить?

Он посмотрел на притихших учеников вопросительно. Конечно, ответить ему мог каждый, не задумываясь. Иванович посоветовал бы спросить Нечипоренку, Патваканов -- Блимберга, Сураджев -- Патваканова, а все вместе они искренно посоветовали бы вообще никого не спрашивать.

-- Спросим мы...

Худощавый мечтательный Челноков поймал рассеянный взгляд учителя, опустил голову, но сейчас же поднял ее и не менее рассеянно взглянул на учителя.

"Ого! -- подумал он. -- Глядит на Блимберга. А ну-ка, Блимберг, раскошелив..."

-- Челноков.

Челноков бодро вскочил, захлопнул под партой какую-то книгу и сказал:

-- Здесь.

-- Ну? Неужели здесь? -- изумился учитель. -- Вот поразительно. А ну-ка, что ты нам скажешь о Вятской губернии?

-- Кхе. Кха. Хррр...

-- Что это с тобой? Ты кашляешь?

-- Да, кашляю, -- обрадовался Челноков.

-- Бедненький... Ты, вероятно, простудился?

-- Да... вероятно...

-- Вероятно... Может быть, твоему здоровью угрожает опасность?

-- Угрожает... -- машинально ответил Челноков.

-- Боже мой, какой ужас! Может быть, даже жизни угрожает опасность?

Челноков сделал жалобную гримасу и открыл было уже рот, но учитель опустил голову в журнал и сказал совершенно другим, прежним тоном:

-- Ну-с... Расскажи нам, что тебе известно о Вятской губернии.

-- Вятская губерния, -- сказал Челноков, -- отличается своими размерами. Это одна из самых больших губерний России... По своей площади она занимает место, равное... Мексике и штату Виргиния... Мексика -- одна из самых богатых и плодородных стран Америки, населена мексиканцами, которые ведут стычки и битвы с гверильясами. Последние иногда входят в соглашение с индейскими племенами шавниев гуронов, и горе тому мексиканцу, который...

-- Постой, -- сказал учитель, выглядывая из-за журнала. -- Где ты в Вятской губернии нашел индейцев?

-- Не в Вятской губернии, а в Мексике.

-- А Мексика где?

-- В Америке.

-- А Вятская губерния?

-- В... Рос... сии.

-- Так ты мне о Вятской губернии и говори.

-- Кгм... Почва Вятской губернии имеет мало чернозему, климат там суровый, и потому хлебопашество идет с трудом. Рожь, пшеница и овес -- вот что, главным образом, может произрастать в этой почве. Тут мы не встретим ни кактусов, ни алоэ, ни цепких лиан, которые, перекидываясь с дерева на дерево, образуют в девственных лесах непроходимую чащу, которую с трудом одолевает томагавк отважного пионера Дальнего Запада, который смело пробирается вперед под немолчные крики обезьян и разноцветных попугаев, оглашающих воздух...

-- Что?

-- Оглашающих, я говорю, воздух.

-- Кто и чем оглашает воздух?

-- Попугаи... криками...

-- Одного из них я слышу. К сожалению, о Вятской губернии он ничего не рассказывает.

-- Я, Алексан Ваныч, о Вятской губернии и рассказываю... Народонаселение Вятской губернии состоит из великороссов. Главное их занятие -- хлебопашество и охота. Охотятся за пушным зверем -- волками, медведями и зайцами, потому что других зверей в Вятской губернии нет... Нет ни хитрых, гибких леопардов, ни ягуаров, ни громадных свирепых бизонов, которые целыми стадами спокойно пасутся в своих льяносах, пока меткая стрела индейца или пуля из карабина скваттэра...

-- Кого-о?

-- Скваттэра.

-- Это что за кушанье?

-- Это не кушанье, Алексан Ваныч, а такие... знаете... американские помещики...

-- И они живут в Вятской губернии?

-- Нет... я -- к слову пришлось...

-- Челноков, Челноков... Хотел я тебе поставить пятерку, но -- к слову пришлось, и поставлю двойку. Нечипоренко!

-- Тут.

-- Я тебя об этом не спрашиваю. Говори о Вятской губернии.

Нечипоренко побледнел как смерть и, по принятому обычаю, сказал о Вятской губернии:

-- Кхе.

-- Ну, -- поощрил учитель.

И вдруг -- все сердца екнули,-- в коридоре бешено прозвенел звонок на большую перемену.

-- Экая жалость! -- отчаянно вздохнул Нечипоренко. -- А я хотел ответить урок на пятерку. Как раз сегодня выучил...

-- Это верно? -- спросил учитель.

-- Верно.

-- Ну, так я тебе поставлю... тоже двойку, потому что ты отнял у меня полчаса.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГОЛУБОГО ШАКАЛА

I

-- Михаил! -- сказал отец. -- Через две недели экзамены, а ты до сих пор и за книжку не брался.

Михаил Черепицин, ученик второго класса, держался на этот счет другого мнения.

-- Еще рано готовиться, -- ответил он, не задумываясь.

-- Как так рано?!

-- Еще две недели. Если я теперь все выучу, так к экзаменам и забуду.

-- Нечего сказать, хороший ученик! Другие всю жизнь помнят, а он через две недели собирается забыть... Марш сейчас же за книгу!

Михаил Черепицин, ученик второго класса, покорно вздохнул и сел за книгу. На переплете было написано: "Малинин и Буренин. Арифметика".

Но если раскрыть эту книгу, на первой же странице можно было прочесть:

"Солнце склонялось к западу... Вдруг высокая трава заколебалась, чьи-то руки раздвинули ее, и на прогалину выполз краснокожий сиукс, свирепое лицо которого было покрыто татуировкой.

-- Оах! -- воскликнул он вполголоса, хватаясь за томагавк..."

Готовиться к экзаменам было еще рано. Так мирно шли дни, и каждое утро и каждый вечер сиукс Голубой Шакал хватался за томагавк. А когда до экзамена осталось два дня, ученик второго класса Михаил Черепицин, по примеру сиукса, схватился за книги.

Но, схватившись, увидел, что, пожалуй, к экзамену ему не приготовиться. Книг было много, а времени мало.

Вдумавшись в свое положение, Черепицин заметался, как зверек в клетке, но помощи ждать было неоткуда.

Даже сам гроза прерий Голубой Шакал не мог помочь Черепицину, несмотря на все свое влияние и связи на Дальнем Западе.

Сколько бы он ни кричал свое грозное "оах", сколько бы ни размахивал томагавком, учителя не обратили бы на него никакого внимания.

Черепицин тоскливо брал книги в руки, перелистывал их одну за другой, но вызубрить все это в несколько часов -- он сам понимал -- было невозможно.

-- Ну, раз уже поздно, -- решил Михаил Черепицин, -- ничего не поделаешь. Попробую на авось.

Впрочем, в день перед экзаменом некоторые меры, которые были в ходу у ленивых товарищей, он принял: положил на ночь книги под подушку, что, по словам некоторых бездельников, якобы помогает в смысле запоминания предмета.

Кроме того, вырвал из книги самые трудные страницы и натощак съел их. Кто-то в училище уверил его, что если съесть какую-нибудь страницу, то уж никогда ее не забудешь.

Было очень противно: жеваная бумага не проходила в черепицино горло, но он запил водой и с трудом проглотил несколько отвратительных комков.

А отправляясь на экзамен, Черепицин решил сделать доброе дело: дал нищему две копейки и попросил помолиться за то, чтобы он, Черепицин, выдержал экзамен.

II

-- Черепицин Михаил!

-- Здесь.

-- Подойдите к столу.

Ноги Черепицина дрожали, когда он подходил к экзаменационному столу.

"Эх, -- подумал он, -- хорошо бы, чтоб сейчас из-под этого покрытого зеленым сукном стола выполз вождь сиуксов Голубой Шакал! Все бы испугались, убежали, и экзамена бы не было".

Но чудес в наши дни не случается. Из-под стола никто не вылез, а учитель математики прищурился и сказал:

-- Ну-с... Черепицин Михаил... Что такое арифметика?

Черепицин Михаил проглотил слюну и ответил, робко озираясь:

-- Арифметика, это такое... такая книжка, которая... которая... орая...

-- Которая что?

-- Которая... в зелененьком таком переплете с корешочком...

-- Нет, Черепицин, я с вами не о внешности книги говорю, а о сущности этого предмета. Какую цель преследует арифметика?

-- Она преследует... цель.

-- Ну, да. Какую же?

-- Эту самую... Задачи. Берется задача и решается.

-- Я вас не о задачах спрашиваю! Арифметика -- это наука о числах.

-- Наука о числах, -- печально повторил Черепицин.

-- Этого, очевидно, вы не знаете... Ну-ка, скажите нам что-нибудь о дробях. Сколько будет -- половина от трех восьмых?

Черепицин опустил голову:

-- Ну?