Специалист по военному делу

( Из жизни малой прессы )

Прежний "военный обозреватель" поссорился с редактором и ушел.

Он обиделся на редактора за то, что последний сказал ему:

-- Какую вы написали странность: "Австрийцы беспрерывно стреляли в русских из блиндажей, направляя их в них". Что значит "их в них"?

-- Что же тут непонятного? Направляя их в них, -- значит, направляя блиндажи в русских?

-- Да разве блиндаж можно направлять?

-- Отчего же, -- пожал плечами военный обозреватель, -- ведь он же подвижен. Если из него нужно прицелиться, то он поворачивается в необходимую сторону.

-- Вы, значит, думаете, что из блиндажа можно выстрельнуть?

-- Отчего же... конечно, кто хочет -- может выстрелить, а кто не хочет -- может не стрелять.

-- Спасибо. Значит, по-вашему, блиндаж -- нечто вроде пушки?

-- Не по-моему это, а по-военному! -- вспылил обозреватель. -- Что вы, издеваетесь надо мной, что ли? Во всякой газете встретите фразы: "Русские стреляли из блиндажей", "немцы стреляли из блиндажей"... Осел только не поймет, что такое блиндаж!

Редактор догадался, на кого намекает обозреватель, и обиделся.

-- Не знаю, кто из нас осел. Почему же в "Военном Скакуне" обозреватель пишет такую фразу: "немцы прятались в блиндажах". Что ж они, значит, по-вашему, в пушках прятались, что ли?

-- Почему же нет? Если орудие, скажем, восемнадцатидюймовое, а средний солдат, имея объем груди, согласно правилу воинского распорядка частей внутреннего согласования армий, которое... которое... Э, черт! Взял просто человек и залез в пушку.

-- Сел в лужу наш военный обозреватель, -- вступил и разговор корреспондент из Копенгагена. -- Блиндаж -- это нечто вроде солдатской галеты. Иностранное слово. Происходит с русинского. Блин даже. Так сказать, даже блин, и тот идет в ход. Я сам читал корреспонденцию, что немцы без блиндажа ни на шаг. Ясно -- галеты. Любят, черти, покушать. Хотите, я сегодня из Копенгагена напишу об этом?

-- Пожалуйста, -- скривился военный обозреватель. -- Если вы в военных вопросах понимаете больше меня, ведите сами военный отдел. А я вам больше не писарь.

Взял он свое пальто, шляпу, два рубля долгу из конторы и ушел.

* * *

Редактор привез нового военного обозревателя.

Все сотрудники высыпали смотреть на него. Поглядывали с тайным страхом -- вдруг человек возьмет да и начнет стрелять в них. Все-таки военный обозреватель, имеющий дело с разными шрапнелями, мортирами и блиндажами.

Но новоприбывший военный обозреватель оказался на редкость милым, скромным человеком.

Улыбнулся всем, а молодому секретарю сказал даже комплимент:

-- Какие у вас хорошие ботиночки!

-- Да, -- самодовольно согласился секретарь. -- Почти новые. Второй год всего ношу.

-- О чем будете писать нынче? -- спросил редактор.

-- Об Италии.

-- Почему об Италии?

-- Да давно хотелось написать. Тем более что она имеет на карте такую забавную форму.

* * *

Появилась статья военного обозревателя об Италии.

Она начиналась так:

"Италия имеет форму сапога. Капо-спартивенто -- это его носок, Капо-С. Мария -- его каблук. Средняя часть подметки образуется из залива Таренто. К сожалению, мы не можем точно обрисовать верхнюю часть сапога, так как верхушка голенища сливается с материком, а ушки должны быть где-нибудь между Сицилией и Венецией. Что же касается подъема этого сапога, то..." и т. д., и т. д.

Статья была очень оригинальная и в редакции произвела известное впечатление.

-- А о чем вы нынче думаете? -- спросил редактор.

-- Написать о чем? Думаю написать статью о состоянии обуви во французской армии.

-- Разве это такой важный вопрос?

-- Обувь-то? Это -- все. Обуйте солдата как следует, и он сделает чудеса.

* * *

На следующий день появилась новая статья нашего военного обозревателя.

Она начиналась словами:

"Многим, вероятно, интересно, как обута французская армия. Обувь французов состоит из..." и т. д., и т. д.

Эта статья оставила у всех какое-то странное впечатление узости освещения затронутого вопроса и поразила обилием специальных непонятных терминов. Впрочем, редактор утешил себя:

-- Ничего не поделаешь, -- специалист.

А вечером спросил:

-- А завтра о чем будет?

-- Думаю коснуться состояния обуви в австрийской армии.

-- Что вы все обувь да обувь? -- нервно возразил редактор. -- Напишите что-нибудь другое.

-- Именно? -- пугливо спросил новый обозреватель, огорченный редакторской нервностью.

-- Ну... например, напишите о расположении австрийской армии...

-- Слушаю-с.

На следующий день появилась статья:

"Расположение австрийской армии".

Начиналась так:

"Австрийская армия расположена сейчас в виде дамского ботинка, причем левый фланг образует собой как бы носок, а правый как бы верх ботинка. N-й корпус стоит в виде высокого каблука, причем рантом его является..." и т. д., и т. д.

Прочтя эту статью, редактор рассвирепел. Долго кричал на военного обозревателя:

-- Что вы всюду тычете ваши сапоги, туфли и башмаки? Что это за военные статьи, ни одна из которых не обходится без каблука, ранта, подъема и носка? На плане расположение австрийской армии похоже на кочергу, а вы всюду хватаетесь за свой излюбленный сапог. Понимаете? Кочерга, а не сапог!

-- Извините! -- обиженно возразил новый обозреватель. -- Я не кухарка какая-нибудь, чтобы сравнивать положение армии с кочергой.

-- Но и не сапожник же, -- завизжал редактор, -- чтобы сравнивать армии с сапогом!

-- Извините, -- угрюмо прошептал новый обозреватель, -- как не сапожник? Мне своей профессии стыдиться нечего. Сейчас я, конечно, приглашен вами на пост военного обозревателя, но раньше я действительно работал подмастерьем у сапожного мастера Василия Хромоногого.

И когда он, получив расчет и собрав свои вещи (пучок дратвы, две колодки и коробку вару), уходил, -- в глазах его читался короткий упрек:

"За что? Чем я хуже других?"

Старческое

Падают, падают желтые листья на серые, скользкие дорожки. Нехотя падают.

Оторвется лист и тихо, неуверенно колеблясь, цепляясь за каждую ветку, за каждый сук, падает, падает лист, потерявший все соки, свернувшийся, как согбенный старичок.

-- Кхе-кхе...

Невеселую песню тянет тонким голосом запутавшийся среди черных голых ветвей ветер, тоже состарившийся с весны, когда было столько надежд и пышного ощущения своего бытия.

У черта на куличках теперь эти надежды и это пышное ощущение бытия!

Где та нарядная береза, которую он любил целовать в теплый задумчивый вечер, когда озеро гладко, как дорогое зеркало, а оттуда, где закат, доносится мирный, умилительный колокольный звон?

От березы остался грязный скелет, и сама она вместо гармоничного шелеста издает такой печальный скрип, что взять бы да и повеситься на ней от тоски и ужаса.

И еще упало несколько листьев. И еще...

-- Кхе-кхе...

К вам, бедные старики человеки, обращаются мои взоры, и тоска давит сердце: ведь и я буду стариком.

Не хочется...

Как сухие листья, опадут мои нежные, шелковистые волосы -- мои волосы! Как сучковатые ветви, станут мои гибкие сильные руки -- мои руки! Уродливыми корнями уйдут в землю мои стройные ноги, каждый мускул которых напрягался и дрожал, когда несли они меня к любимой, -- мои сильные ноги! Темная кора, вся в морщинах и царапинах, будет покрывать пригнувшееся к земле тело -- мое тело, которое жадно целовали ненасытные женские губы.

Падайте листья, пригибайся ствол -- к земле, к земле! Уходи в землю, старый дурак, нечего тебе шамкать о каких-то любимых и любящих женщинах, -- кто тебя, корявую колоду, мог поцеловать?

-- Да ведь целовали же! Целовали! Ну, вот еще, ей-богу, целовали... И как!

Бедные старики.

Не старик я, а буду стариком.

Богатая у меня фантазия, роскошная фантазия! Вот захочу сейчас, закрою глаза, да и представлю себе, ясно, как на солнце, -- отрывок, огрызочек моей старческой жизни. Слушай, читатель. Кхе-кхе...

* * *

Шелковыми волосами, нежной щекой трется о мою заскорузлую, жилистую руку внук Костя, Саша или Гриша, как там его заблагорассудят назвать нежные родители.

-- Дед, -- говорит Костя, -- что ты все спишь да спишь... Рассказал бы что-нибудь. Эх, ты!.. А еще мамка говорит, что писателем был.

Мои потухшие глаза чуть-чуть загораются.

-- А ведь был же! Ей-богу, был! Помню, выпустил я как-то книжку "Веселые устрицы". Годов тому поди пятьдесят будет. Один критик возьми и напиши: "Этот, говорит, молодой человек подает надежды..."

-- Подал? -- спрашивает внук, с любопытством оглядывая морщинистого "молодого человека".

-- Что подал?

-- А надежды-то.

-- А пес его знает, подал или не подал! Разве тут было время разбирать? Да ты сам взял бы какую книжку с полки, да почитал бы дедову стряпню, хе-хе-кхе... Кхе!

-- Ну ее, -- с наивной жестокостью детской ясной души морщится внук. -- Еще недоставало чего! Почитать... Ничего я там не пойму.

А у меня уже и самолюбия авторского не осталось. Все старость проклятая выела.

Даже не обидно.

-- Ну, чего ты там не поймешь? В мое-то время люди все понимали. Неужто уж умнее были?

-- Нет, непонятно, -- вздыхает внук. -- Вдруг сказано у тебя там: "Приятели чокнулись, выпили по рюмке водки и, поморщившись, поспешили закусить. "По одной не закусывают, -- крякнул Иван Иванович..."" Ни черта, дедушка, тут не разберешь.

-- Вот те раз! Чего ж тут непонятного?

-- Да что это такое водка? Такого и слова нет.

Молодостью повеяло на меня от этого слова -- водка.

-- Водка-то, такое слово было.

-- Что же оно значит?

-- А напиток такой был. Жидкость, понимаешь? Алкогольная.

-- Для чего?

-- А пить.

-- Сладкая, что ли?

-- Эва, хватил. Горькая, брат, была. Такая горькая, что индо дух зашибет.

-- Горькая, а пили. Полезная, значит, была? Вроде лекарства?

-- Ну, насчет пользы -- это ты, брат, того. Нищим человек от нее делался, белой горячкой заболевал, под заборами коченел.

-- Так почему же пили-то? Веселым человек делался, что ли?

Я задумчиво пожевал дряхлыми губами.

-- Это как на чей характер. Иной так развеселится, что вынет из кармана ножик и давай всем животы пороть.

-- Так зачем же пили?

-- Приятно было.

-- А вот у тебя там написано: "Выпили и поморщились". Почему поморщились?

-- А ты думаешь, вкусная она. Выпил бы ты, так похуже, чем поморщился...

-- А почему они "поспешили закусить"?

-- А чтоб вкус водочный отбить.

-- Противный?

-- Не без того. Крякать тоже поэтому же самому приятно было. Выпьет человек и крякнет. Эх, мол, чтоб ты пропала, дрянь этакая!

-- Что-то ты врешь, дед. Если она такая противная на вкус, почему же там дальше сказано: "По одной не закусывают".

-- А это, чтоб сейчас другую выпить.

-- Да ведь противная?

-- Противная.

-- Зачем же другую?

-- А приятно было.

-- Когда приятно -- на другой день?

-- Тоже ты скажешь: "на другой день", -- оживился я. -- Да на другой день, брат, человек ног не потащит. Лежит и охает. Голова болит, в животе мутит, и на свет божий глядеть тошно до невозможности.

-- Может, через месяц было хорошо?

-- Если мало пил человек, то через месяц ничего особенного не было.

-- А если много, дед, а? Не спи.

-- Если много? Да если, брат, много, то через месяц были и результаты. Сидит человек с тобой и разговаривает, как человек. Ну а потом вдруг... трах! Сразу чертей начнет ловить. Смехи. Хи-хи. Кхе-кхе!

-- Ка-ак ловить? Да разве черти есть?

-- Ни шиша нет их и не было. А человеку кажется, что есть.

-- Весело это, что ли, было?

-- Какой там! Благим матом человек орал. Часто и помирали.

-- Так зачем же пили? -- изумленно спросил внук.

-- Пили-то? Да так. Пилось.

-- Может, после того как выпьют, добрыми делами занимались?

-- Это с какой стороны на какое дело взглянуть. Ежели лакею физиономию горчицей вымажет или жену по всей квартире за косы таскает, то для мыльного фабриканта или для парикмахера это -- доброе дело.

-- Ничего я тебя не понимаю.

Внук накрутил на палец кольцо своих золотых волос и спросил, решив, очевидно, подойти с другой стороны:

-- А что это значит "чокнулись"?

-- А это делалось так: берет, значит, один человек в руку рюмку и другой человек в руку рюмку. Стукнут рюмку о рюмку, да и выпьют. Если человек шесть-семь за столом сидело, то и тогда все перестукаются.

-- Для чего?

-- А чтобы выпить.

-- А если не чокаться, тогда уж не выпьешь?

-- Нет, можно и так, отчего же.

-- Так зачем же чокались?

-- Да ведь, не чокнувшись, как же пить?

Я опустил голову, и слабый розовый отблеск воспоминаний осветил мое лицо.

-- А то еще, бывало, чокнутся и говорят: "Будьте здоровы", или "Исполнение желаний", или "Дай бог, как говорится".

-- А как говорится? -- заинтересовался внук.

-- Да никак не говорится. Просто так говорилось. А, то еще говорили: "Пью этот бокал за Веру Семеновну".

-- За Веру Семеновну, -- значит, она сама не пила?

-- Какое! Иногда как лошадь пила.

-- Так зачем же за нее? Дед, не спи! Заснул...

А я и не спал вовсе. Просто унесся в длинный полуосвещенный коридор воспоминаний.

Настолько не спал, что слышал, как, вздохнув и отойдя от меня к сестренке, Костя заметил соболезнующе:

-- Совсем наш дед Аркадий из ума выжил.

-- Кого выжил? -- забеспокоилась сердобольная сестра.

-- Сам себя. Подумай, говорит, что пили что-то, от чего голова болела, а перед этим стукали рюмки об рюмки, а потом садились и начинали чертей ловить. После ложились под забор и умирали. Будьте здоровы, как говорится!

Брат и сестра взялись за руки и, размахивая ими, долго и сочувственно разглядывали меня.

Внук заметил, снова вздохнув:

-- Старенький, как говорится.

Сестренке это понравилось.

-- Спит, как говорится. Чокнись с ним скалкой по носу, как говорится.

-- А какая-то Вера Семеновна пила, как лошадь.

-- Как говорится, -- скорбно покачала головой сестренка, -- совсем дед поглупел, что там и говорить, как говорится.

Никогда, никогда молодость не может понять старости.

Плохо мне будет в 1954 году, ох, плохо!.. Кхе-кхе!..

Корни в земле

Толстый человек, отдуваясь и тяжело дыша, утирал громадный лбище громадным клетчатым платком и, делая после каждого слова антракт, в виде глубокой передышки, говорил:

-- Это (передышка) как же (передышка) будет (передышка) теперича?

-- А что? -- недоуменно поднял я голову.

-- Значит, это выходит, что жить не по-хорошему нужно, не в браке, а в разврате -- да? В гнусности -- да?

-- Именно?

-- Раз свадьбы не сделаешь -- что ж оно выйдет? Ясное дело.

-- Какой свадьбы?

-- Какая бывает. Между двумя.

-- Которыми?

-- Вообще. Барышня, скажем, и кавалер.

-- Ну?

-- Между ими, говорю.

-- Так кто ж им мешает жениться?

-- Без свадьбы-то?

-- Со свадьбой!

Толстяк охнул и, как кит, выпустил из ноздри струю воздуха, поколебавшую гардину на окне.

-- Где-же это вы, скажите на милость, свадьбу теперь увидите?

-- А что? Пост?

-- Тоже вы скажете -- пост. Пост дело проходячее: пост ни при чем.

-- А что не проходячее?

-- Читали, что всякое питье хотят уничтожить?

-- Читал. Прекрасная мысль.

-- Умники вы!.. Новомодные танцоры. Шаркуны, трам-блям... Вот и выдумываете бо-зна-что!

-- Однако, при чем тут свадьба?

-- О, Господи-ж! Да какая христианская душа без выпивки свадьбу справит? Ведь куры ж засмеют. Господи, Господи!

-- Какой вздор. Обряд бракосочетания не требует выпивки.

-- Так-с. Вы по-умному все, по-балетному рассуждаете. А дозвольте вас спросить: вернумшись?

-- Что такое -- вернумшись?

-- Вернумшись с этого бракосочетания, как вы выражаетесь, что они должны делать?

-- Молодые?

-- Да-с. И молодые, и старые.

-- Чай пить.

-- Это на свадьбе-то?! Да пригласи меня человек на такую свадьбу -- я и ему и его невесте всю прическу чаем ошпарю!

-- Пусть не приглашает.

-- Это меня-то? Дядю-то? Кто его после такого поступка лечить будет?

-- Однако, согласитесь сами, что таким образом для вашего племянника создается безвыходное положение.

-- То-есть для племянницы. И верно, что безвыходное. Где уж тут замуж выходить при этом самом! Позорь один, смехота.

-- Не понимаю, почему. Будто все дело в выпивке.

-- Ну, вот и говори с ним. Свадьба это али нет?

-- Свадьба.

-- Музыка должна быть? Туши она должна играть? Под какой же дьявол она будет играть туши, ежели выпить нечего? За мое-то здоровье, за дядюшкино, должны пить или, может быть, скажете -- не должны? За молодых должны пить или не должны? Керосин пить будут, клюквенный сироп? Молодым должны кричать горько! или не должны? А где ж тут горько? От чего? От чего?! Ora моржовой воды?!!

-- Что это за моржовая вода?

-- Лечебная. С пузыречками. Орел на этикетке.

-- Боржом!

-- Это все едино. Пить я его не буду...

-- Ну, и что же?

-- Так вот, при таких обстоятельствах, я вас спрашиваю, что это получится: свадьба или похороны? Чем молодые потом такой день вспомнят? Похороны? Да теперь и похороны тоже... Доведись на меня -- никогда бы я при таких делах не похоронился.

-- Похоронят! И спрашивать не будут.

-- Разве что. А только вот уж всякий на таких похоронах скажет: Собаке собачья смерть. И действительно!

Он всплакнул в платок, высморкался и обратил на меня маленькие покрасневшие глаза.

-- Простите вы меня, сырой я. Так вот вам какие похороны. Певчие без водки злые, как собаки, петь будут безо всякой чувственности, поминальщики за блинами, за пирогами не поплачут, как раньше, а еще по трезвому делу так ругнут, так обложат покойничка, что он, как шашлык на шампуре, завертится в гробу. А детки!.. Эти, ангелочки малые...

Он снова полузаплакал в платок, полувысморкался.

-- Детки, говорю я... Так некрещеными им, значит, и ходить? Ни нашим, ни вашим, да?

-- Ну, уж крестины, простите...

-- Нет, это уж вы мне простите! Не желаю я вам прощать -- лучше уж вы мне простите! Это какие же такие крестины должны получиться, когда за здоровье младенца, за евонную мамыньку, за крестных -- так уж и не выпьет никто?! Это вы как понимаете? Да ведь после таких крестин младенец и лапки кверху задерет.

Я засмеялся.

-- Выживет.

-- Выживет? Почему выживет? Потому что пусть лучше некрещеным бегает, чем...

Очевидно, глаза его устроились в свое время на сыром, болотистом месте. При легоньком нажатии платка в этих двух кочках проступала обильная вода.

Высморкавшись особенно щеголевато и громко, он сказал с грустной мечтательностью:

-- Ну, конечно, что же это за жизнь. Так и будут ходить -- некрещеные, невенчаные, непогребеные... И помирать скверно и жить не сладко.

И вдруг, вспомнив что-то, с новой энергией застонал толстяк:

-- А праздники!! А Рождество и Пасха?! Пришел ко мне, скажем, Семен Афанасьич. Драсьте -- драсьте. Понравилась ли вам заутреня? Пожалуйте к столу. Крякнет Семен Афанасьич, потрет руки, пригладит усы, подойдет к столу... (он всхлипнул), подойдет это он к столу -- ветчина тут, поросеночек, колбаса жареная, птички разные разрумяненные... И что же! Все это по столу стелется, все это низко, простите! А где же вершины духа человеческого? Где же эти пирамиды, обелиски, радующие взоры и уста! Как же может Семен Афанасьич съест поросеночка? Как ему в глотку полезет жареная колбаса? Как у него подымется рука золотистенький грибок в рот отправить? Да не сделает же этого Семен Афанасьич! Не такой это он человек. Выронит вилку, шваркнет хлебцем, уже заранее для первой рюмки приготовленным -- в поросенка, плюнет на стол и уйдет. Это Рождество, по-вашему? Это Пасха? Это колокольный звон или ваше трам-блям?!! Нечистый возрадуется -- и горько восплачем мы! Да я в такой праздник сейчас же работать, как в буденный день, пойду. Знаете вы это? Что мне такой праздник? Да вам самим лучше меня занять работой в такой праздник, а то ведь я на людей бросаться буду, кусаться буду, землю ногами рыть!! Ведь раньше, вы подумайте, что было: с утра собираешься, чтобы пить, потом пьешь, потом опохмеляешься, тошнит, значит, тебя, голова болит -- ан, смотришь, день и прошел. А нынче что я буду делать? Пойду да Семену Афанасьевичу стекла и побью.

-- Это зачем-же? -- удивился я такому странному заключению.

-- А с досады. Двадцать лет мы с ним вместе пьем -- так это как вынести? Да уж что там о праздниках говорить... А будни! А моя работа?! -- подрядами я занимаюсь. Как же я с нужным человеком дело сварганю, как я его удоблетворю -- лимонным сюропом или голланцким какаом? На голову он мне выльет сюроп. Да ну вас!!! -- вдруг махнул он рукой. -- Пойду. Доведете вы меня когда-нибудь до кондрашки...

Ушел, не забыв надавить красным платком свои водоточащия кочки...

* * *

Вчера этот толстяк явился ко мне, размахивая огромной простыней петроградской газеты.

-- Сдаетесь? -- улыбнулся я.

-- Это как же-с?

-- А что же это вы белым флагом размахались?

Он был светел. Сиял.

-- Нет, уж пусть кто другой сдается. А мы еще повоюем.

-- С чего это так возсияли?

-- А вот. Видали? (ткнул в газету пальцем, похожим на старую морковь). Сказано, что в скором времени открывается продажа водки для технических целей!!!

-- Так ведь для технических же?

Он призадумался, немного обеспокоенный.

-- А это что-же, по-вашему, обозначает?

-- Значит, не для питья.

-- А куда ж ее?

-- Ну, там... для научных препаратов, для парфюмерии, для лекарств.

-- Толкуйте! Тогда бы о спирте говорилось, а тут ясно сказано: водка. Я не хотел сдаться:

-- Все-таки, для технических целей сказано. Я еще понимаю, если бы продавали крепкие виноградные... Тогда бы...

-- Попались, батенька! Вон что дальше сказано: будет допущена продажа крепких виноградных вин для технических целей... Какие же это, простите, технические цели -- для мадерцы, токайского или мартеля, три звездочки. Одна только техническая цель -- купить бутылочку и высмоктать ее.

Я смутился.

-- Да... Это что-то непонятное. Впрочем, если сказано: для технических целей, то, очевидно, зря никому из частных лиц продавать не будут.

Он прищурился.

-- Так-с? А кому же будут?

-- Очевидно, техникам.

-- Так поздравляю вас! -- захихикал он. -- Отныне, значит, вся Россия техниками обрастет.

-- Каким образом?

-- Для водки-то? Да для водки любой человек таким техником сделается, что только руками разведете. Ну, прощайте! Бегу.

-- Куда?

-- А к другим техникам -- новость сообщить. Эй, Глаша! Скажи технику Гавриле, чтобы подавал. Поеду к технику Семену Афанасьичу. Спасибо, Глаша! Воть тебе на технику полтинник!..

Спиртная посуда

I. Крушение надежд

-- Знаете, Илья Ильич, гляжу я на вас -- и удивляюсь. Как вы это, доживши до сорока лет...

-- Что вы! Мне пятьдесят восемь.

-- Пятьдесят восемь?!! Это неслыханно! Никогда бы я не мог поверить -- такой молоденький!.. Так вот я и говорю: как это вы доживши до... сорока восьми лет, сумели сохранить такую красоту души, такую юность порывов и широту взглядов. В вас есть что-то такое рыцарское, такое благородное и мощное...

-- Вы меня смущаете, право...

-- О, какое это красивое смущение -- признак скромной девичьей души! И потом, -- вы знаете, ваше уменье говорить образными, надолго западающими в сердце фразами -- как оно редко в наше время!

-- Ну, что вы, право!

-- Ну, вот, например, эта краткая, но отчеканенная, отшлифованная, как бриллиант, фразочка: Ну, что вы, право. Сколько здесь рыцарской застенчивости, игривого глубокомыслия, детской скромности и умаления себя! А ведь фразочка -- короче воробьиного носа. В немногом многое, как говорил еще Герострат. Неудивительно, что беседа с вами освежает. Потом, что мне нравится -- так это ваши детки, умные, скромные и такие способные-преспособные. Например, старшенький -- Володя. Помилуйте! Ведь это образец!! Кстати, что это его не видно...

-- В тюрьме сидит, за растрату.

-- Ага. Так, так. Ну, дай Бог, как говорится. Младшенький тоже достоин всякого удивления. Вся гимназия, как говорят, не могла на него надышаться...

-- Теперь уже она может надышаться. Вчера его только выгнали из гимназии за дебош.

-- Ага... Ну, так о чем я, бишь, говорил? Да! какая черта вашего характера кажется мне преобладающей? А такая: что вы готовы последним поделиться с ближним. Например: на прошлой неделе вы как-то вскользь сказали мне, что у вас есть бутылка водки. И что же! Приди я к вам сейчас и скажи вам: Илья Ильич! У меня завтра обручение дочери и именины жены -- уступите мне свою бутылочку -- да ведь вы и слова не возразите. Молча пойдете в свое заветное местечко...

-- Нет, простите, водки я вам дать не могу.

-- Это еще почему?

-- Не такой это теперь продукт. Отец родной если будет умирать -- и тому не дам. Так что, уж вы, того... Извините... Жену могу отдать детей, а с бутылочкой этой самой не расстанусь.

-- Очень мне нужен этот хлам -- ваша жена и дети! А я то дурак, перед ним, перед сквалыгой, скалдырником, разливаюсь. Только время даром потерял. И что это за преподлый народишко пошел!! Что? Руку на прощанье? Ногу не хочешь-ли?! Отойди, пока я тебя не треснул!

II. Великосветский роман

-- Баронесса! Вы знаете, что мое сердце...

-- Довольно, князь! Ни слова об этом. Я люблю своего мужа и останусь ему верна.

-- Ваш муж вам изменяет.

-- Все равно! А я его люблю.

-- Но если вы откажетесь быть моею, я застрелюсь!

-- Стреляйтесь.

-- А перед этим убью вас!

-- От смерти не уйдешь.

-- Имейте в виду, что вашим детям грозит опасность!

-- Именно?

-- Если вы не поедете сейчас ко мне, я принесу когда-нибудь вашим детям отравленных конфет -- и малютки, покушав их, протянут ноги.

-- О, как этот изверг меня мучает!.. Но... будь, что будет. Лучше лишиться горячо любимых детей, чем преступить супружеский долг.

-- Ты поедешь ко мне, гадина!!

-- Никогда!

-- А если я тебе скажу, что у меня в роскошной шифоньерке с инкрустациями стоит полбутылки водки с белой головкой?!!

-- Князь! Замолчите! Я не имею права вас слушать...

-- Настоящая, казенная водка! Подумайте: мы нальем ее в стаканчики толстого зеленого стекла и... С куском огурца на черном хлебе...

-- Князь, поддержите меня, я слабею... О, я несчастная, горе мне! едем!!

Через две недели весь большой свет был изумлен и взбудоражен слухом о связи баронессы с распутным князем...