САМОЕ БОЛЬШОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ
Недавно я решил открыть в столице собственный театр: нанял помещение, пригласил хороших актеров и умных режиссеров.
- Я думаю, можно и начинать, - сказал я старшему режиссеру. - Для открытия мне бы хотелось поставить "Отелло" Шекспира.
Режиссер согласился со мною.
- Прекрасно! На ближайшем заседании мы это и обговорим.
- Разве нужно заседание?
- А как же! Это очень сложная и трудная вещь - постановка пьесы.
- Да, да - это верно. Пока раздашь роли, начнешь репетиции, напишешь декорации...
Режиссер в ужасе взглянул на меня и отшатнулся...
- Создатель! Да имеете ли вы какое-нибудь представление о театре? Не полагаете ли вы, что, для того чтобы построить дом, достаточно навалить груду кирпичей?
- Простите... я...
- Ничего, ничего. На заседании вы увидите, как это делается.
* * *
Было заседание.
Когда все собрались, главный режиссер встал, откашлялся и сказал:
- Милостивые государи! Прежде всего, мы должны бросить беглый, ретроспективынй взгляд на Бэкона. Шекспиро-бэконовский вопрос прошел два фазиса. До 1889 года бэкониада ограничивалась одними теоретическими домыслами в своем походе против Шекспира. Но шекспирологи не обращали внимания на новый фазис бэкономии. В этом смысле высказалось, напр., немецкое Шекспировское общество в 20-м "Jahrbuch". Но уже в 24-м "Jahrbuch"e известный профессор Лео выступил с очень резкой статьей против американца Донелля, изобретателя бэконовского шифра. Странно, однако, что среди всех обличительных статей против Донелля в "Jahrbuch"e нет ни одной, в которой было бы обращено внимание на язык будто бы раскрытого шифра...
- Действительно, странно! - подхватил я. - Изумительно прямо. Ну, кому же мы поручим роль Отелло?
Все странно взглянули на меня, а режиссер сказал:
- Теперь бросим беглый взгляд на мнение по этому поводу графа Фитцум фон Экштедт...
Режиссер говорил долго. Он бросал беглые взгляды налево, направо, назад и вперед.
- Впрочем, - закончил он, - я не буду теперь об этом распространяться. Мною приглашены профессора Марачек и Палачек, которые осветят вам этот вопрос в специальной лекции. Я же подойду прямо к постановке "Отелло". Завтра я уезжаю в Стратфорд.
- Как уезжаете?! - испугался я. - Ведь вы же только что сказали, что... подойдете прямо к постановке пьесы.
- Ну, да! Вы, ей-Богу, точно ребенок... Я для этого и еду в Стратфорд. Вы ведь знаете, что Шекспир был крещен в церкви Holy Trinity?
- Неужели? Вот не думал!
- Да, конечно! Я сделаю несколько снимков на месте, затем обследую точно улицу Генли (Henley Street); дело в том, что место рождения Шекспира колеблется на этой улице - между двумя смежными домами, и я постараюсь выяснить...
- А вдруг вам не удастся выяснить? - опасливо сказал кто-то.
- Это было бы большим ударом, но ничего. Постараюсь сделать, что можно, сфотографирую фасады, расспрошу жителей. Поброжу по берегу Авона... Надо многое продумать.
- Кто же будет играть Отелло? - переспросил я. Премьер Кораллов встал и заметил, разглядывая свои руки:
- Я думаю - я.
Режиссер закрыл глаза ладонью и сказал сосредоточенно:
- Позвольте, позвольте! Сейчас, сейчас. Дайте вдуматься, дайте осознать это... - И, отняв ладонь от глаз, воскликнул:
- Да! Вы!
- В таком случае, - согласился Кораллов, - если я - сегодня же мне придется выехать.
- Куда? - встревожился я.
- В Абиссинию!
- Значит, вы отказываетесь от роли?
- С чего вы это взяли? Дело в следующем: вам, вероятно, известно, что население Северной Африки отличается многообразной помесью рас. Мы наблюдаем различные комбинации рас семитической (арабы), древнеегипетской (копты), белой (туареги, в которых видят потомков древних гиксов), эфиопской (абиссинцы) и чисто негритянской. Я объеду Каир, Александрию, Луксор...
- Позвольте, - сказал я, - а Дездемона? Кто играет Дездемону?
- Я, - ответила премьерша. - Это ничего, что я не знаю итальянского языка?
- А зачем вам? Пьеса уже переведена с английского.
- Много вы понимаете. Как же я буду играть, не побывав во дворце дожей, не проникнувшись запахом Canale Grande и величавой красотой божественного палаццо на Пьяцетте.
- Ничего! - сказал ей декоратор. - Мы поедем вместе. Съездим сначала в Кипр, потом в Венецию, потом...
- И прекрасно, - вскричал бутафор. - Втроем веселее. Выедем через недельку...
- А вам зачем? - обернулся я к нему.
- Это очень даже странно - ваш вопрос; вы, кажется, забыли эпизод с платком Дездемоны...
- Ну?!
- В Венеции есть специальные мастерские кружев: в Мурано, Бурано, Турано, Дурано...
- Изучать будете? - прищурился я.
- Да-с, изучать! Не думаете ли вы, что мы можем делать все на авось? Ох уж эти мне антрепренеры, - все авось, небось и как-нибудь... Вы, может быть, скажете, что мне не нужно поехать и в Лондон для снятия копии со знаменитого "кинжала Отелло", хранящегося в Западном отделе Британского музея.
- Или мне для роли Кассио не нужно изучать караульную службу на месте, среди кипрских регулярных военных частей?! - подхватил второй любовник.
Я встал и, сделав знак, что желаю говорить, торжественно начал:
- Я приветствую ту любовь к нашему прекрасному делу, ту любовь, о которой говорите вы. Для того чтобы пьеса была обставлена и сделана, как следует, - все это насущно важно и чрезвычайно необходимо. Я пойду еще дальше: по пьесе сказано, что в ней участвуют "послы, музыканты, матросы и прочие". Я думаю, не мешало бы актеров, играющих послов, отправить в итальянское посольство - пусть изучают! Музыканты пусть возьмут несколько уроков у профессора консерватории, а матросам устроим особый бассейн с моделью корабля, для того чтобы они, плавая, могли проникнуться своими ролями... Остаются "и прочие" - устроим и им курсы. Если за сценой будут выстрелы - возьмем несколько уроков орудейной стрельбы у артиллеристов, или, еще лучше, отправим помощника режиссера на заводы Крезо... В первом акте Брабанцио кричит: "Огня!" Не мешало бы запросить по этому поводу мнение спичечных фабрик: "Соло", "Вулкан" и других. Мы все это сделаем. И я даю вам слово, что и я сам, я, антрепренер, приму участие в общем творчестве!
- А что же вы... будете делать? - усмехнулся режиссер, пожимая талантливым проникновенным плечом.
- Я? Да ведь на то, чтобы поставить, как следует, эту штуку, нужны большие деньги?
Режиссер снисходительно улыбнулся.
- Да... не маленькие.
- Ну, то-то же! Так что же делаю я? С завтрашнего же дня поступлю простым рабочим в экспедицию заготовления государственных бумаг и начну с самого начала изучать быт служащих, рабочих и способ изготовления кредитных бумажек. Все это нужно прочувствовать, во все вникнуть. Постановка - так постановка! И вот, господа, когда я изучу это дело, тогда и можно приступить к дальнейшей постановке "Отелло"... Года через два-три и займемся. Вот что-с!..
Расходились опечаленные.
АКТЕРЫ
Самое красивое в женщине (когда смотришь на нее со стороны) - это ее осень... Пышная, золотая, иногда спокойно-элегическая, иногда бурная, пламенная, она является для всякого, кто глядит на такую женщину, сладким и страшным memento mori...
Самое красивое в мужчине - это его весна: 21 - 22 года, когда взор задумчив и робок, а сердце бьется и замирает при одном взгляде на женщину. Чуткость, рыцарство и бескорыстная влюбленность свойственны этому возрасту...
Однажды я долго любовался этим чудесным сочетанием зрелой пышной осени и молодой, розовой весны.
Осень - актриса Донецкая.
Весна - актер Рокотов.
Я сидел в ее уютной квартирке и мирно беседовал об искусстве, когда появился Рокотов, молодой красавец, с бритым нервным лицом и задумчивыми, немного печальными глазами.
- Здравствуй, Женя, - сказал он, целуя ее в щеку и здороваясь со мной.
"На "ты", - подумал я. - Очевидно, ее муж".
- Ты откуда? - спросила Донецкая.
- На бильярде с твоим мужем играл.
"Не муж, значит, - догадался я. - Значит, брат". Вслух заметил:
- А вы совсем не похожи друг на друга лицом.
- Да? - удивилась она. - А я где-то читала, что люди, которые долго живут друг с другом, делаются похожими друг на друга. Мы живем вместе уже полтора месяца, а вот, оказывается, не похожи.
"Вот оказия, - призадумался я. - Живут вместе полтора месяца, а он с ее мужем на бильярде играет. Как же он ей приходится? Впрочем, "вместе" - это, может быть, в одном театре..."
- Вы в одном и том же театре играете? - спросил я.
- Да, - отвечала Донецкая. - В театре его только и видишь. Домой он является в пять часов утра и имеет пренеприятную привычку будить меня...
Рокотов мелодично засмеялся, поцеловал Донецкой руку и, присев около на низенький пуф, детским движением доверчиво положил ей голову на колени.
- Ах ты мой милый мальчик, - ласково и нежно прошептала она, гладя его волосы.
...И продолжала начатый разговор:
- Да! В те времена я служила еще в Саратове. Еще, как говорится, не расправила крылья. И бедствовали же мы! Комическая старуха варила похлебку из картофеля, и этим питалась вея труппа. Боже мой! Какой контраст с тем, что было потом! Струи золота! Горы бумажек! Ах, дорогой друг мой... Если бы я сейчас имела одну десятую того, что прошло через мои руки, - я была бы миллионершей!
- Неужели в театре платят такие большие оклады?! - удивился я.
- В театре? Я бы сто раз уже протянула ноги - если бы рассчитывала на свое жалованье...
Она склонила благородный профиль к голове любимого человека и, отдаваясь вся во власть воспоминаний, тихо, ни к кому не обращаясь, заговорила:
- О, Боже... Что это было... Например, в Москве... Генерал Штифель... Понравилась мне золотистая лошадь у одного рыбника... Генерал мигнул, лошадь эта очутилась у меня, но я хотела иметь пару... Что ж вы думаете? Всю Россию изъездил его секретарь и нашел-таки в каком-то не то Устюге, не то еще где-то... Восемь тысяч ему это стоило...
Сердце мое болезненно сжалось.
"Зачем она это говорит, - подумал я. - Ведь любимому и любящему человеку больно слушать о том, как ее любил другой, как он окружал ее королевской роскошью, которой он, бедный артист, не в силах дать ей..."
- А дровяник Супов, - прошептала Донецкая, еще ниже склоняя чистый, не успевший измяться профиль к голове любимого человека. - Вспомню я об этом Супове - и даже теперь смешно... К чему были все эти глупости... Делал мне ванну из воды пополам с духами; а духи французские, уж и название не припомню... Флакон 28 рублей... За кровать заплатил семь тысяч... Бывало, приезжаешь к Яру, подойдешь к аквариуму (огромный там аквариум был), выберешь этакую рыбку, рублей за полтораста... подадут ее, ну, и что же? Ковырнешь эту махину вилкой - уберите, не нравится' А цыгане? Как цыгане запоют, так этот Супов плакать начинает: "Женя! Хочешь, жену отравлю, а на тебе женюсь". Такой смешной. "Зачем же, говорю, Ваня. Разве я и так не твоя?.." - "Без закона, говорит, это не считается". Такой юморист, что ужас. До ста тысяч я ему в полтора года стоила...
Тупая боль сжала мое сердце, когда я поглядел на Рокотова.
Бедняга будто замер в своем мучении, уткнув голову в колени женщины, которая так терзала и топтала без всякой жалости его молодое чувство, а она, будто не замечая нависшего над нами ужаса и боли, продолжала:
- А в Киеве! Был у меня сахарозаводчик Тирунин, старик, существо испорченное до мозга костей. Но надо отдать справедливость - денег не жалел. В мой бенефис однажды выкинул штуку: сто корзин поднес. Так вы знаете: я потерялась на сцене!.. Лес! Не знаю, куда идти! Вместо того чтобы в публику, я в кулису кланялась. А за ужином в огромном тазу крюшон делали, в который входило шампанское, коньяк, мараскин, персики и я. Это у него уж традиция была. В три недели шестьдесят тысяч растаяли...
Я уже открыл рот, чтобы намекнуть ей на все неприличие и жестокость ее слов по отношению к тому, кто был у ее ног, но в это время он сам поднял голову и, бросив на нее угрюмый, тяжелый взгляд, пытался что-то сказать, однако, не замечая его порыва, вся погруженная в воспоминания, тихо прошелестела Донецкая:
- В том же Киеве был такой подрядчик, Акулькин... Что он выделывал! Забирал всю труппу, вез ее на Труханов остров, дня на три, а антрепренеру платил неустойку. И все потому, что в городе ему мешал остаться со мной полковник Подпругов... Один месяц был у меня этот Акулькин, а обошлось ему это... дай Бог память... Да! 82 тысячи ему это обошлось.
Давно уже хотевший что-то сказать Рокотов теперь не выдержал... Поднял голову энергичным взмахом и ревниво сказал:
- Постой, постой... 82 тысячи! Но ведь это не считая бриллиантов. А ты на сколько получила бриллиантов? Тысяч на двадцать? Вот, брат, оно и за сто перевалило.
- Ах, и верно ведь, - улыбнулась Донецкая, снова укладывая голову любимого человека на колени. - Тогда выйдет больше ста тысяч.
И снова зашелестела тихо и задумчиво пышная осень золотыми листьями, и снова замерла у ее ног розовая весна, очарованная, завороженная волшебной сказкой.
.................................................................................
ДАННЫЕ ДЛЯ УСПЕХА
Недавно на премьере в одном из театров (случайно в этот день шла моя пьеса) я встретился в первом антракте у буфета с рецензентом газеты "Голос Эртелева переулка".
- Ну, как вы? - осторожно осведомился я.
- Я ничего, - пожал он плечами. - Вы как?
- Что нам делается, - неопределенно заметил я.
- Такое дело уж наше драматическое, - рассеянно покачал он головой. - Как говорится: и не довернешься - бьют, и перевернешься - бьют.
- То есть?
- Вообще.
- Гм!
- Вот вам и - гм!
Мы скосили глаза и посмотрели друг на друга.
- Как вам нравится моя пьеса?
- Пьеска! Как вам сказать... Я не имею никаких данных утверждать, что пьеса хороша.
- То есть, значит, пьеса плоха? - огорченно вздохнул я.
- Я этого не говорю, но у меня нет данных утверждать, что пьеса хороша.
- Понимаю! Вы просто находите пьесу средней. Он пронзительно взглянул на меня.
- Я не имею даже данных находить ее средней. Понимаете: не имею данных.
- А если бы вы имели данные?
- О, тогда другое дело! Вы сами понимаете: если я имею данные находить вашу пьесу хорошей, то с моей стороны было бы недобросовестно ругать ее.
- Я бы хотел, чтобы вы имели данные.
- Поверьте - я не менее. Мы помолчали.
- Кстати, о Чехове, - спохватился я. - Вы ведь знали покойника?
- Знал...
- Представьте, какая досада: несколько лет тому назад я одолжил у него пятьдесят рублей и все не мог собраться отдать. Теперь у меня и деньги есть, и желание отдать...
- Хорошо, - с безыскусственной простотой согласился рецензент, - я передам ему.
- Ну вот и прекрасно. С моей души камень снимите. Вот-с... ровно пятьдесят.
- Позвольте, позвольте, - призадумался он. - Помнится мне, покойник Антон Павлович часто говаривал, что вы ему задолжали сто рублей.
- Ах, ведь и верно, - всплеснул я руками. - Только видите ли... хотя я и брал у него сто, но однажды двадцать пять ему вернул. Он, вероятно, это запамятовал.
- Ну, ладно, - махнул рукой рецензент. - Передам 75.
- Очень обяжете.
Он уселся на диванчик, поболтал ногой и сказал, рассматривая потолок:
- А то у нас и "Вечерняя газета" есть. Тоже газета.
- Ну, какая же это газета. Ведь ее никто не читает, - улыбнулся я.
- Кому надо - прочтут.
- Надеюсь, что эта газета найдет мою пьесу сносной.
- Газета не имеет для этого данных!
- Ну много ли нужно для этой газеты данных?
- Да, положим, немного. Газетка маленькая - короче воробьиного носа. И данные, чтобы найти пьесу хорошей, соответственные.
- Ох, печать, печать! - вздохнул я. Он подтвердил:
- Да-с. Шестая часть света. Пресса.
- Да-с. Именно - пресса. Недаром в последнем слоге две буквы "с" рядом.
Он отодвинулся.
- Что вы хотите этим сказать?
- Не обижайтесь, ничего. Я пошутил.
- Я еще не имею данных, чтобы выслушивать такие шутки!
Он отвернулся и замолчал.
Я засунул руку в боковой карман, вынул из бумажника красную бумажку и положил ее на пол. Он нагнулся.
- Что это такое?
- Собачка. Не правда ли, премиленькая?
- Ничего. Мала только очень. Какой породы?
- Борзой щенок. Хотите подарю?
- Я не большой охотник до маленьких собак. По-моему, если собака - так чтобы она была друг человека. Большая, сильная.
- Ну, знаете... Нынче и маленькие собачки ценятся. В Англии, например.
- Ну, что Англия... Переведите-ка вашу пьесу на английский язык, может быть, они и найдут достаточно данных, чтобы прийти в восхищение.
Я пожал плечами.
- Все-таки, фунт.
- Чего фунт?
- Да в собачке моей. Собачка фунт весит.
- Да ведь не русский же фунт!
- Еще чего захотели! Я говорю об английском фунте. Право, возьмите собачку, а?
- Пусть подрастет.
- До?
- До двух с половиной фунтов.
- Тяжела будет! Кто там ее читает, вашу "Вечернюю".
- Кому надо - прочтут.
- Гм! Ну, и ежели мой пес два фунта потянет?
- Эх! Ну, ладно. Сделано.
Собака поднялась на задние лапы и прыгнула в рецен-зентову будку, устроенную в жилетном кармане.
- Куш! - сказал рецензент, хлопнув себя по карману.
Я вздохнул.
- А вы знаете, я ведь и в заграничные газеты корреспондирую.
- Ну-с?
- Так вот я хотел сказать: с нашей российской точки зрения я имею вполне достаточные данные быть довольным вашей пьесой. Но за границей... сами знаете... другие условия... иной уклад жизни.
- Другие условия? Понимаю. Ну, что ж. На том свете тоже другие условия, - деликатно возразил я.
- Что вы хотите этим сказать?
- Да то: вот теперь я, скажем, драматург, а на том свете, может быть, углем буду торговать.
Рецензент был очень догадлив.
- Так-так! Значит, вам на том свете угольки понадобятся?
- Я думаю.
- Хорошо-с. Так вы дайте мне рублей сто авансом, а я вам там верну - самыми лучшими, высшего сорта угольками.
- Ну что вы! Куда мне столько! Я ведь в розницу торговать буду. Если на 25 поставите - и то за глаза хватит. Тем более что у меня много и других поставщиков.
Он добродушно засмеялся.
- Ну что с вами делать! Поставщиков всегда утесняют. Согласен!
_________________
Отошел он от меня довольный.
Из настоящей статьи видно, что успех пьесы зависит не только от критиков, но и от: 1) личных друзей Чехова;
2) любителей собак;
3) поставщиков угля.
И, кончая свою статью, скажу я свое последнее слово:
- Аминь!
Что значит в переводе:
Истинно так.
В ЛЕТНИХ САДАХ
Перед открытой сценой в толпе я вижу двух людей...
Один - личность совершенно ординарная, зато другой сразу приковывает к себе внимание вдумчивого человека. По виду он приказчик обувного или писчебумажного магазина, а на лице у него написано, что он раз и навсегда решил все жизненные вопросы и на этом почил. Отупелый взгляд и срезанная задняя часть головы подчеркивают, что этого человека не собьешь с занятой им позиции.
И действительно:
- Ну, скажи же, скажи ты мне, - нудится и юлит около него ординарный человек. - А вот как ты это поймешь, - я в Вилла-Родэ видел: выходит человек с куклой, бросает ее об земь, топчет, снимает ей голову, опять приставляет, а напоследок, оказывается, что кукла-то эта - настоящий человек, с живой головой. Это каким путем?
- Электричество, - веско отвечает приказчик, разрешивший все жизненные вопросы.
- Да-с? Электричество? Ну а как вы объясните сей факт, милостивый государь, что этот велосипедист влезает на одно-одинешенькое колесо и на нем с лестницы скатывается? Тоже электричество?
Непонятно, почему ординарная личность так волнуется; вероятно, потому, что это - столкновение двух мировоззрений и характеров: пытливой, мятущейся, ищущей разрешения мировых загадок души, - и души, уже все постигшей, все себе объяснившей.
- Как ты об этом колесе поймешь?
- Электричество.
- Электричество? Да-с? Вы так думаете? Где же тогда проволока, соединенная со станцией?
- Беспроволочное. Воздушные волны.
- Воздушные волны? А то, что человек давеча на кровати аршин на пять подпрыгивал - и это электричество?
- Электричество.
- Ну, так я после этого с тобой и разговаривать не желаю.
- И не надо. Раз ты не можешь рассуждать научно - не разговаривай.
Но незначительный человек не может успокоиться. Его сердце раздирают обида и сомнение.
- Ну, допустим, даже влияние системы электричества на механические предметы обихода, но живой организм?! Изволили видеть, тут же на открытой сцене тюленей? Этакий дурак, да носом шар перебрасывает. Да ведь как! Не в обиду ему будь сказано - совершенно прекрасно. Значит, тюлени тоже электрические? Это как, а?
- Тюлени не электрические. А шар - да. Электричеством в действие приводится.
Незначительный человек оскорбленно улыбается. Тщетно бьется эта маленькая пытливая душа о стену, воздвигнутую так мощно его противником.
Страшное напряжение мысли - и незначительный человек снова оборачивается с торжествующим лицом к замкнувшемуся в себе приказчику.
- Вот тебе дрессированные слоны... Как вы поймете это, если этакая машинища танцует, ходит на задних лапах и разговаривает с помощью хобота и криков по телефону. Это что же, по-вашему, - слонячье электричество?
- Если бы ты знал, что такое животный магнетизм, происходящий с помощью электрических волн, ты бы не разговаривал. А телефон, по которому говорит твой слон, тоже из чего состоит? Из электричества.
- Он не мой слон. Можешь сам его на шею себе подвесить!
Незначительному человеку жарко, душно и обидно, а противник его спокоен. Живется ему, очевидно, легко. Все понятно, все объяснено, беспокоиться не о чем.
Кажется, в глубине души я ему немного завидую.
_________________
В седьмом ряду сидел молодой господин в зеленой шляпе, белых перчатках и клетчатых брюках... Приехал он вчера из Елабуги и поэтому робко озирался при всяком новом появлении зрителя одного с ним ряда, а при виде суетившегося капельдинера в десятый раз засовывал пальцы в жилетный карман с целью убедиться, не утерян ли купленный им билет?
В Елабуге молодой господин вел себя очень нравственно, а приехавши в Петербург, решил вести себя безнравственно и сегодня предполагал окунуться в омут столичного разврата, на что отложил из оставшихся на обратную дорогу 14 рублей.
- Я думаю, хватит, - размышлял молодой господин, причем сердце его замирало от предчувствия неизведанных грешных наслаждений. - Выберу какую-нибудь хорошенькую из певиц, угощу скромным ужином, а потом увезу к себе.
На сцене акробаты влезали один другому на голову и лазили в таком виде по лестницам, а молодой господин из Елабуги, не смотря на них, рассуждал так:
- Ужин: два блюда и полбутылки вина красного, скажем, два рубля... Двугривенный лакею на чай, да рубль на извозчика, когда поедем ко мне, - останется еще 80 копеек на разные непредвиденные расходы. Десять же рублей ей за наслаждения ее любовью. Должно хватить.
Когда танцевали негр и негритянка, молодой человек, полный грешных размышлений, подумал:
- А что, если ее пригласить ужинать?
Но, увидев, как яростно негр болтал ногами и размахивал головой, подумал, что негр этот злой и, узнав о его намерении, поколотит испорченного молодого человека...
Потом стали выходить другие певицы, и ему многие нравились...
Испанка заставила своей наружностью и танцами сладко сжаться сердце молодого господина, но он подумал, что она слишком недоступна, и остановил свой выбор на какой-то француженке с голой белой грудью и шикарной походкой.
Когда она удалилась, пропевши свои номера, молодой господин встал и, выйдя, решил выждать ее появления в саду.
Скоро она вылетела, шумя юбкой, в чудовищной шляпе, выставляя задорную ногу в чулке бледно-розового цвета.
- Здравствуйте, барышня, - несмело приветствовал ее господин из Елабуги.
- Трастуте! Што ви катите?
Зная, что нужно быть игривым, молодой человек захихикал в руку и похлопал певицу по груди.
- Ну, как вы поживаете? Пойдем ужинать.
- О, з удовольстьем! - сказала весело певица, беря его под руку. - Ведить меня на террас.
И они уселись за столиком, и молодой человек, пока она просматривала карточку, вновь проверил себя:
- Ужин - 2 рубля, лакею и на извозчика - 1 рубль 20 копеек, непредвиденные расходы - 80 копеек и ей завтра утром 10 рублей. Хватит.
- Шеловек! - командовала француженка. - Бутылку Мутон-Ротшильд, котлеты даньен, спаржа и сернистой искры один порций. А што ти вибираешь, милый?
Молодой господин из Елабуги взял, улыбаясь, карточку, но сейчас же побледнел и покачнулся.
Он долго думал что-то, перелистывая карточку и шепча какие-то цифры, и потом костенеющим языком спросил лакея:
- А что... у вас... хорошо делают битки по-казацки? Когда ему подали битки, он, обжигаясь, съел их и, вынув кошелек, подозвал лакея.
- Здесь, вероятно, 13 рублей 30 копеек.
- Так точно-с. Ровно 13 рублей 30 копеек.
- Вот получите, пожалуйста. Я, видите ли, должен сейчас пойти к знакомому одному... тут близко живет... чиновник контрольной палаты... брюнет такой. А ты, милая, подожди. Я сейчас приду, и тогда выпьем шампанского... бутылки четыре!
Молодой господин, съежившись, вышел из сада и пошел домой, в номера на Лиговке, расспрашивая у городовых дорогу...
_________________
Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как выход русской шансонетной певицы.
Она вылетает на сцену как-то боком на прямых негнущихся ногах и - пока оркестр играет ритурнель - делает следующее: взглянет в потолок, потом большим пальцем руки поправит спустившуюся с плеч ленточку, заменяющую рукав, а потом поглядит в зрительный зал и кому-то кивнет головой.
Кому? Тот столик, которому она кивнула, пуст, но у нее есть свой расчет: подчеркнуть публике, что где-то в зале у нее есть поклонник, бросающий на нее тысячи, и что она не такая уж замухрышка, как некоторые думают.
Поет она хладнокровно - бережно сохраняя темперамент для личной жизни.
Все русские шансонетные куплеты на один лад: или "мама ей скрипку подарила, которую она берегла, пока не явился музыкант", или она "хорошая наездница и поэтому предпочитает всему хлыст". Символы меняются: вместо хлыста она прославляет аэроплан, пищущую машину или массаж.
Кто прослушает десяток русских шансонетных куплетов, тот установит следующие излюбленные незыблемые рифмы: "старик - парик", "я - друзья", "о, да - всегда", раз - экстаз" и "корнет - кабинет".
Одна певица после своего номера подошла к нам и сказала:
- Угостили бы вы ужином, а?
- По некоторым причинам, - возразил я, - мы с товарищем не можем афишировать нашей с вами многолетней дружбы. Вместо этого послушайте, какую я сочинил шансонетку...
И я запел:
Один старик,
Надев парик,
Позвал меня вдруг в кабинет;
А там сидел уже корнет!
Я в этот раз
Пришла в экстаз,
Клянусь в том я,
Мои друзья,
Люблю корнетов лишь всегда,
Их обожаю я, о, да!
- Неужели сами сочинили?! - удивилась певица. - Какая прелесть! Можно переписать?
НАРОДНЫЙ ДОМ
Когда Мифасов и я собрались ехать в Народный дом - к нам пристал и художник Крысаков:
- Возьмите меня!
- А зачем?
- Да ведь вы едете в Народный дом?..
- Ну?
- А я знаток народных обычаев, верований и всего вообще народного быта. Кроме того, я знаток русского языка.
Последнее было бесспорно. Стоило только Крысакову встретиться с извозчиком, маляром или оборванным мужичком, собирающим на погорельцев, - Крысаков сразу вступал с ними в разговор на самом диковинном языке:
- Пожалуйте, барин, отвезу.
- А ты энто, малый, не завихляешься-то ничего такого, вобче? По обыкности, не объерепенишься?
Извозчик с глубоким изумлением прислушивался к этим словам:
- Чего-о-о?
- Я говорю: шелометь-то неповадно с устатку. Дык энто как?
- Пожалуйте, барин, отвезу, - робко лепетал испуганный такими странными словами извозчик.
- Коли животина истоманилась, - веско возражал Крысаков, - то не навараксишь, как быть след. Космогонить-то все горазды на подыспод.
- Должно, немец, - печально бормотал ущемленный плохими делами Ванька и гнал свою лошаденку подальше от затейливого барина.
А Крысаков уже подошел к маляру, лениво мажущему кистью парадную дверь, и уже вступил с ним в оживленный разговор.
- Выхмарило сегодни на гораздое вёдро.
- Эге, - хладнокровно кивал головой маляр, прилежно занимась своим делом.
- А на вытулках не чемезишься, как быть след.
- Эге, - бормотал маляр, стряхивая краску с кисти на бариновы ботинки.
- То-то. Не талдыкнут, дык и гомозишься не с поскоку.
- Эге.
Потом Крысаков говорил нам:
- Надо с народом говорить его языком. Только тогда он не сожмется перед тобой и будет откровенен.
Вот почему мы взяли с собой Крысакова. Я хочу открыть Америку:
- Читатели! Вы все, в ком еще не заглохла жажда настоящей жизни, любовь к настоящему простому, ясному человеку, стремление к искреннему веселью и непосредственной радости, - сходите в Народный дом, потолкайтесь в толпе.
"Действительно, открыл Америку", - подумает кто-нибудь, пожав плечами.
Нечего пожимать плечами. Большинство читателей "Нового Сатирикона" в Народном доме ни разу не было, и я, как новый Колумб, уподобив читателей "Нового Сатирикона" испанцам, предлагаю им новую, только что открытую мною страну - Народный дом.
Всякий испанец поблагодарит меня, если ему взбредет в голову, на основании этих строк, потолкаться по обширной территории Народого дома.
Крысаков, по крайней мере, пришел в восторг.
- Какой простор! Какие милые, славные лица... Вот он, настоящий русский народ. И какое искреннее веселье!
Тут же он заговорил с одним парнем, восхищенно глазевшим на измазанных мелом клоунов:
- Энто, стало быть, скоморошество вдругорядь причинно и изничтожению кручинушки, котора, как змея злоехидная, сосет-томит молодецкую грудь... Взираешь на таку посмеху, да и только тряхнешь кудрями.
Действительно, у парня на лице выразилось сильнейшее желание тряхнуть кудрями - только не своими, а крысаковскими.
- Ты чего ко мне привязался, - сказал парень очень угрюмо, - я ж тебя не трогаю.