РОМАНЪ

ВЪ ТРЕХЪ КНИГАХЪ СЪ ПРОЛОГОМЪ.

(Б. Н. Алмазову.)

Un malheur inconnu glisse parmi les hommes,

Qui les rend ennemie du repos où nous sommes:

La plupart de leurs voeux tendent au changement;

Et comme s'ils vivaient des misères publiques,

Pour les renouveler ils font tant de pratiques

Que qui n'а point de peur n'а point de jugement.

Malherbe .

ПРОЛОГЪ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

I.

Я хочу расказать вамъ исторію человѣка кому подобныхъ вы, вѣроятно, встрѣчали не разъ. Не знаю случалось ли вамъ знать ихъ близко, пристально вглядываться въ ихъ нравственную физіономію. Если нѣтъ, то весьма не мудрено что вы строго и пристрастно судили ихъ, отзывались о нихъ пренебрежительно. Бытъ-можетъ, прочтя мой правдивый разказъ вы нѣсколько измѣните свой строгій приговоръ.

Того о комъ пойдетъ разказъ звали Петромъ Андреевичемъ Кононовымъ. Въ минуту начала повѣсти, ему двадцать пятый годъ, и онъ два года какъ кончилъ университетскій курсъ. Но прежде чѣмъ начать повѣсть, не мѣшаетъ нѣсколько ознакомиться съ прошлымъ Петра Андреича. За свѣдѣніями объ этомъ прошломъ мы обратимся не къ его сосѣдямъ и знакомымъ, а къ собственнымъ его воспоминаніямъ.

Наша память вещь причудливая. Старику она чаще всего нашептываетъ о раннемъ дѣтствѣ, и явственно видится ему тропинка по ней же онъ бѣгалъ удить рыбу и старая корявая ветла, гдѣ сиживалъ ожидая клева; кусты недалеко отъ большой липы гдѣ весело было играть, и рябаго, съ бѣльмомъ на лѣвомъ глазу Филипку, кого запрягалъ въ ручную телѣжку и погонялъ кнутикомъ. А, казалось, все это давнымъ-давно забыто, похоронено и быльемъ поросло. Человѣку зрѣлыхъ лѣтъ чаще вспоминается его юность и все что въ ней было непригляднаго и дряннаго, и покачивая головой говоритъ зрѣлый человѣкъ: "Совсѣмъ, совсѣмъ не такъ повелъ бы я себя, воротись ко мнѣ юность; не на то истратилъ бы и истрепалъ я лучшія силы свои!" А послушайся его, воротись къ нему юность и исчезни нажитой опытъ, опять началъ бы онъ какъ попало и на что пришлось тратить тѣ силы что въ зрѣломъ возрастѣ почему-то кажутся ему лучшими. Въ юности еще свѣжа та сила воображенія что въ раннемъ дѣтствѣ заставляла палочку считать ретивымъ конемъ, а самого себя бравымъ всадникомъ; чудная сила превращавшая лужу въ море, поднятый по дорогѣ стоптанный лапоть или щепку въ корабль, а самого ребенка, хоть и стоитъ онъ на сухомъ мѣстѣ, въ отважнаго мореходца, плывущаго на этомъ громадномъ кораблѣ-лаптѣ; воображеніе въ юности начинаетъ только глядѣть не вокругъ, а вдаль; оно манитъ, и все чего хочешь сулитъ въ будущемъ, пока не придетъ и не разгонитъ клюкою мечтаній бродячая сухопарая Забота и не заставитъ думать о настоящемъ и насущномъ. Юность, если она не одинока, скупа на воспоминанія. Рисуется вчерашнее и намеднишнее, да при встрѣчѣ со школьнымъ товарищемъ припоминаются бойкія и юркія шалости и смѣшные учителя. Дѣльные учителя вспоминаются позже.

Но не въ этомъ одномъ причуды памяти. Бываетъ таково: помнится разная дрянь, о ней и вспоминать не слѣдъ бы, и лѣзетъ она въ голову повторительно, настойчиво, порой навязчиво и назойливо. Встрѣчается пріятель съ кѣмъ давно не видался, и начинаешь перетряхивать съ нимъ всякій памятный соръ. То помнишь, другое помнишь, а этотъ вотъ случай, по разказу пріятеля, такой занимательный, вовсе забылъ. И думаетъ пріятель: "Вотъ человѣкъ что забылъ, а вѣдь этотъ случай имѣлъ рѣшающее вліяніе на всю его судьбу". Но рѣшающій, по мнѣнію пріятеля, судьбу случай никакъ не вспоминается. Роешься въ памяти, докапываешься а думаешь: "Точно, было нѣчто подобное, да остались такіе клочки и обрывки: по нимъ и самъ Кювье врядъ ли возстановилъ бы цѣльный образъ былаго." Идетъ разговоръ дальше, и самъ, въ свою очередь, вспоминаешь удивительно-замѣчательный случай: ба, пріятель, оказывается, его-то и забылъ. И повторяешь мысленно тѣ слова что полчаса назадъ пріятель про тебя думалъ: "Странный, молъ, человѣкъ, мелочи всякія помнить, а этого-то случая, имѣвшаго на всю его судьбу самое рѣшающее вліяніе, не помнитъ." И начинаетъ пріятель также прилежно, какъ ты за полчаса, копаться въ своей памяти, и у него оказываются только затертые слѣды, ошметки да лохмотья. И ни тебѣ, ни пріятелю не приходитъ въ голову что оба вы обоюдно приписываете важное другъ для друга значеніе случаямъ вовсе его не имѣвшимъ.

Вдумывайся человѣкъ въ свои воспоминанія, разбирай тѣ мелочи что чаще другихъ надоѣдливо лѣзутъ въ голову, разыскивай нѣтъ ли чего общаго въ нихъ самихъ или въ способѣ какимъ они вспоминаются, не выступаютъ ли при этомъ какія-либо свойства нравственной его природы, онъ нашелъ бы новое и драгоцѣнное средство къ познанію самого себя. Но живой и занятой человѣкъ думаетъ о живомъ и своихъ занятіяхъ, и некогда ему трудиться надъ разборомъ и изученіемъ воспоминаній.

Что же и какимъ образомъ чаще всего вспоминалось нашему молодому человѣку, благо у него были и время, и охота вспоминать и даже порой рыться въ своихъ воспоминаніяхъ? Въ разказѣ о его воспоминаніяхъ я ничего не прибавлю, и только поведу его отъ себя, да кое-гдѣ позволю себѣ освѣтить предметъ поудобнѣе, чтобъ онъ выпуклѣе вырѣзался предъ читателемъ: безъ соблюденія такого художническаго обычая воспоминанія молодаго человѣка показались бы читателю слишкомъ личными и незанятными.

II.

Самыя раннія, самыя смутныя воспоминанія Петра Андреевича таковы:

Уѣздный городъ, немощеная площадь съ рядами; телѣги, много телѣгъ подъѣзжаетъ къ лавкамъ; возятъ всякій хлѣбъ; на площади всюду довольно просыпанныхъ зеренъ и видимо-невидимо безгрѣшной птицы голубя. Онъ ходитъ въ уѣздное училище, вѣроятно оно тутъ же, на площади, или дорога къ нему вела черезъ площадь. Иначе отчего памятна площадь? Въ училищѣ ему хорошо: онъ первый ученикъ, учитель географіи ставитъ его въ примѣръ взрослымъ и нерадивымъ болванамъ. Мальчикъ получаетъ похвальный листъ, и старикъ дѣдъ плачетъ отъ умиленія читая эту бумагу. Самъ дѣдъ яснѣе и отчетливѣе вспоминается въ иномъ видѣ. Маленькая комната, въ переднемъ углу черный образъ въ золотой ризѣ, лампада предъ образомъ, ладонный дымъ широкою струей переливается предъ лампаднымъ огонькомъ. Въ какомъ-то углу этой комнаты стоитъ покоробившійся ломберный столъ; на столѣ тонкая восковая свѣча въ маленькомъ подсвѣчникѣ, а подальше сальная въ безобразно высокомъ шандалѣ; между свѣчами громадныя снемцы, точно сдѣланы они въ тѣ времена какъ люди были великанами и вмѣсто свѣчъ жгли полѣнья. На столѣ развернута лежитъ большая книга, переплетена въ толстую кожу съ мѣдными застежками; надъ книгою наклонилось крупное старое лицо: большая сѣдая борода, большой горбатый носъ и на немъ большія серебряныя очки. Ни остальнаго дѣдова обличья, ни комнатной обстановки не вспоминается. Будто раньше всего этого, раньше комнаты съ дѣдомъ, было что-то лучше, просторнѣе и веселѣе. И будто былъ еще мальчикъ какой-то, и садъ большой, но Петръ Андреевичъ не безъ основанія подумывалъ: не присочиняетъ ли онъ тутъ чего-нибудь.

Былъ случай изъ ранняго дѣтства, долго забытый, потомъ вспомнившійся и не забываемый. Въ тоскливыя и горькія минуты вспоминается онъ Петру Андреевичу; въ первый же разъ припомнился вотъ при какихъ обстоятельствахъ. Въ ихъ городъ пріѣхалъ нѣкоторый человѣкъ и объ его пріѣздѣ много толковали. То было странно въ этомъ человѣкѣ что у него не было христіанскаго имени; кого звали Иванъ Иванычъ, кого Павелъ Онуфричъ, или Разумникъ Платонычъ, а этого всѣ въ голосъ величали "откупщикъ".

Велитъ дѣдъ внуку надѣть коричневый суконный сюртучокъ хранившійся въ сундучкѣ для вящихъ оказій; со всѣхъ сторонъ осматриваетъ и охорашиваетъ внука, говоритъ: "гляди же къ откупщику идемъ, умникомъ будь, меня старика не осрами"; беретъ внука за руку (что важивалось только въ важныхъ случаяхъ, какъ подводилъ дѣдъ его къ причастію, или кресту) и идетъ съ нимъ. Куда-то приходятъ. Дѣдъ другомъ человѣкомъ становится: у него не обычная сановитая повадка, не важно задумчивое лицо; онъ нехорошо улыбается, сгибается, низко-пренизко кланяется, шепчетъ что-то какимъ-то трехаршиннымъ наглецамъ, суетъ имъ что-то въ руку.

-- Ступайте къ Василій Васильичу, неохотно бормочетъ одинъ изъ трехаршинныхъ, тычетъ пальцемъ на боковую дверь, а самъ отворачивается отъ дѣда.

Добродушное лицо улыбается имъ на встрѣчу. Дѣдъ и ему низко кланяется, шепчетъ что-то указывая на внука. Василій Васильичъ одобрительно смѣется, говоритъ: "ну, ну!" гладить Петю по головкѣ и уходитъ. Дѣдъ, съ тѣхъ поръ какъ Василій Васильичъ засмѣялся, сталъ прежнимъ дѣдомъ.

Дѣдъ со внукомъ долго сперва стоятъ, потомъ сидятъ въ комнатѣ Василій Васильича. Онъ самъ порой забѣгаетъ, роется въ бумагахъ, приговаривая: "Подойдите, нельзя еще; не бойтесь, улажу", и торопливо убѣгаетъ. Наконецъ онъ снова является въ дверяхъ, кричитъ "пожалуйте" и пропускаетъ ихъ въ другую комнату. Дѣдъ, предъ входомъ въ двери, творитъ крестное знаменье и шепчетъ что-то, вѣрно молитву, и опять беретъ внука за руку.

Петя въ первый разъ видитъ лицо которое потомъ часто приходилось ему видѣть. На креслѣ, позади стола, у котораго стоятъ дѣдъ со внукомъ (внуку передается дрожанье дѣдовой руки), сидитъ жесткая и костлявая фигура. У этого человѣка безъ христіанскаго имени точно нѣтъ ни мяса, ни чего-либо жидкаго, или полужидкаго въ тѣлѣ; словно взяли остовъ и для скрѣпы костей обвили воловьимъ сухожильемъ. Лицо у костяка жесткое и лоснучее; словно мыли его, мыли, скоблили, скоблили, терли-перетирали и покрывши лакомъ пустили гулять по бѣлу свѣту. Одна ошибка была слѣлана при такой усердной работѣ; чтобъ отчистить лицо стали тереть его мыломъ съ толченымъ кирпичомъ: кирпичъ и засядь въ мелкихъ скважинахъ и щелочкахъ, да такъ слѣды его остались и до сегодня. Голосъ откупщика походилъ на звукъ издаваемый контробаснымъ баскомъ, когда тотъ не настроенъ и кто-нибудь дурачась неумѣло проведетъ смычкомъ по струнѣ -- А, старина, бродишь еще? А это чей?

Дѣдъ отвѣчалъ, но такъ тихо что внукъ, хотя и подлѣ стоялъ, не разслышалъ. Такимъ же образомъ шелъ разговоръ и дальше: казалось говорилъ одинъ откупщикъ, дѣдъ же доѣлъ только беззвучно шевелить губами.

-- Покойнаго Андрея сынъ? Подойди-ка.

Дѣдъ беретъ мальчика за плечо и подвигаетъ къ откупщику. Тотъ беретъ за подбородокъ Петю и мальчикъ вспоминаетъ какъ разъ, дурачась, поднесъ къ лицу скребницу и слегка повелъ ею по щекѣ. Судьба Пети рѣшается.

-- Учится? черезъ извѣстные промежутки, въ которые дѣдъ шевелитъ губами, хрипитъ контробасная струна,-- въ уѣздномъ? Похвальный листъ? А, хорошо. Со способностями, говоришь? Конечно, изъ уѣзднаго училища не много вынесетъ. И послѣ? Въ лавку? Пустое дѣло. Ну, да я возьмусь за него. Я беру его съ собой. Въ Питеръ. Тамъ въ училище опредѣлю. Выучится, человѣкомъ будетъ. Что -- какъ, бишь, его?-- а, Петя! Что, Петя, хочешь въ Питеръ? А? учись, учись, а я все сдѣлаю, человѣкомъ тебя поставлю. Изъ дружбы къ твоему къ покойному отцу.

Дѣдъ отвѣчаетъ за внука.

-- Благодѣтель, говоритъ онъ, и голосъ его теперь громокъ и явственъ,-- благодѣтель, я просить не смѣлъ.... вы сами.... Господь вамъ заплатитъ... за дружбу за вашу.... къ покойнику....

Голосъ дѣда прерывается, и онъ плачетъ слезами умиленія. Откупщикъ утѣшаетъ его, увѣряетъ будто всегда любилъ покойника и что если покойникъ разорился, то единственно потому молъ: не хотѣлъ его, откупщиковыхъ, совѣтовъ слушать. Затѣмъ онъ дѣлаетъ послѣднія распоряженія: чтобы нужныя бумаги были доставлены Василій Васильичу и мальчикъ былъ готовъ къ отъѣзду черезъ три дни. При прощаніи Петя чувствуетъ снова: по его лицу провели скребницей. Дѣдъ со внукомъ доходятъ до дверей.

-- Постой, кричитъ откупщикъ вслѣдъ,-- про одно забылъ: вѣдь вы теперь мѣщане, а? То-то. Рожденныхъ-то мѣщанъ не принимаютъ; ну, да онъ сынъ разорившагося купца -- примутъ. Увольнительное еще надо,-- ну да я прикажу: сдѣлаютъ. Ступайте.

У благодѣтеля, какъ выговаривалъ онъ слово "мѣщанинъ", ротъ покривился: точно могло оно обжечь даже его жесткія губы. Въ его голосѣ при этомъ слышались и страхъ, и презрѣніе. Петя вдругъ разрыдался. Слезы были отнесены на счетъ предстоящей разлуки съ дѣдомъ. Откупщикъ слегка потрунилъ и похвалилъ Петю.

-- Плачетъ, значитъ добрый: чувство имѣетъ, сказалъ онъ. По дорогѣ домой дѣдъ утѣшалъ Петю.

III.

На дѣдъ, ни откупщикъ не догадались о причинѣ Петиныхъ слезъ. При словѣ "мѣщанинъ" съ такимъ презрѣніемъ и боязнію произнесенномъ откупщикомъ, Петя вспомнилъ случай изъ ранняго дѣтства.

У нихъ въ домѣ, но словно не въ томъ гдѣ онъ жилъ съ дѣдомъ (тотъ домъ былъ свѣтлѣй и просторнѣй), набралось много народу. За столомъ сидитъ баринъ съ краснымъ носомъ и свѣтлыми пуговицами. У стола, слегка опершись о него рукою, стоитъ Петинъ покойный отецъ. Петя выглядываетъ азъ дверей: отцовскаго лица ему не видно.

-- Какъ же писать-то васъ? Званіе тоись ваше? спрашиваетъ красноносый баринъ.

Отецъ отвѣчаетъ не вдругъ, съ запинкой; онъ отнимаетъ руку отъ стола и подноситъ къ горлу, словно въ горлѣ у него случилось что неладное.

-- Пишите, говоритъ онъ,-- лишите.... бывшій купецъ.

-- Тоись мѣщанинъ? спокойно спрашиваетъ баринъ.

У барина на концѣ краснаго носа бородавка и онъ теперь скашиваетъ глаза чтобы хорошенько разсмотрѣть это любопытное произведеніе природы; на Петинаго же отца не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія.

Отецъ ничего не отвѣчаетъ, и Петя съ безпокойствомъ замѣчаетъ что отцовскія плеча вздрагиваютъ.

-- Чудной ты человѣкъ, Андрей Петровичъ, говоритъ баринъ, перенося глаза съ бородавки на лицо отца и замѣняя пустое вы сердечнымъ ты,-- какъ же я тебя запишу? Коли та мѣщанинъ, то ты мѣщанинъ и есть.

-- Нѣтъ, нѣтъ, и отецъ судорожно замахалъ руками, -- не пишите, не пишите такъ (отецъ очевидно боится произнести роковое слово), а пишите.... пишите.... бывшій купецъ.

Отецъ отходитъ отъ стола и теперь Петя видитъ его лицо. Оно искривлено и блѣдно, изъ глазъ хлынули слезы. Отецъ подноситъ руку къ глазамъ и остается видна только судорожно-дрожащая нижняя челюсть. Мальчикъ не въ силахъ этого вынести; онъ убѣгаетъ въ садъ, забивается подъ кустъ и горько рыдаетъ: слово "мѣщанинъ" стоитъ въ ушахъ, въ глазахъ мелькаетъ судорожно-дрожащая челюсть.

Петя ни тогда, ни при первомъ воспоминаніи не понималъ точнаго значенія слова "мѣщанинъ". Онъ понялъ его гораздо позже.

Съ легкой руки откупщика, слово "мѣщанинъ", порой случайно произнесенное, напоминало Петѣ горькій случай его ранняго дѣтства. Въ училищѣ, куда по переѣздѣ въ Петербургъ попалъ Петя и гдѣ воспитывались по преимуществу купеческіе сыновья, слово "мѣщанинъ" произносилось еще съ большимъ презрѣніемъ чѣмъ слово чиновникъ.

Что жъ страшнаго въ этомъ словѣ? Отчего трудно было произнести его Петину отцу? Отчего откупщикъ боялся обжечь имъ свои жесткія губы? Отчего купеческіе сыновья, свысока смотрѣвшіе на благородное званіе чиновника, еще сильнѣе презирали мѣщанъ, людей, повидимому, не далеко отставшихъ отъ ихъ отцовъ?

Не всѣмъ извѣстно какое ужасное значеніе имѣло, а отчасти и теперь имѣетъ, это слово для купца. Разорился купецъ, онъ становится мѣщаниномъ. Не одну потерю богатства приходится ему при этомъ вынести. Куда бы ни шло что отъ мѣщанина отвернутся бывшіе застольники; и то не важно есть что бывшіе друзья станутъ говорить съ тобой покровительственно, а ты ломай предъ ними почтительно шапку и низко кланяйся. Таковы повсюдныя слѣдствія всякаго раззоренія. Но ты мѣщанинъ, и знай: ты подлежишь тѣлесному наказанію, дѣти твои подлежатъ рекрутчинѣ. Что это недавно еще значило, напоминать не приходится. Лучше бы забиться въ деревню, ходить въ сѣромъ армякѣ, взяться за пахоту, жить въ курной избѣ. Но такой исходъ заказанъ; оставайся на мѣстѣ гдѣ вчера еще были застрахованы и твоя спина, и лбы, и спины твоихъ сыновей; живи тутъ и казнись вдосталь. У родовитыхъ купцовъ, чьи семьи давнымь-давно не знали этихъ невзгодъ, невольно въ теченіе долгихъ лѣтъ вырабатывался презрительный взглядъ на людей кому за невзносъ въ думу или ратушу нѣсколькихъ рублей приходилось извѣдать всѣ эти невзгоды. А слыша что вчерашній свой-братъ купецъ раззорился, какъ было удержаться отъ страшной мысли: "И съ тобой молъ то же можеть случиться?" И какъ было при этомъ не почувствовать ровно тебя горячимъ утюгомъ по спинѣ провели?

Послѣ сказаннаго читатель пойметъ какими благословеніями окружали купцы имя покойнаго государя за учрежденіе потомственнаго почетнаго гражданства.

IV.

У Пети были славныя способности: быстрое соображенье, вѣрная смѣтка, память просто чудовищная. И въ петербургскомъ училищѣ онъ скоро обогналъ товарищей и сталъ на первомъ мѣстѣ, какъ раньше въ уѣздномъ. Ученье давалось ему легко, и правду сказать было оно не изъ трудныхъ. Большинство учителей, ссылаясь на тупость и непонятливость большинства учениковъ, до крайней возможности сокращали и облегчали курсы преподаваемыхъ наукъ, и ни одинъ изъ ученыхъ и способныхъ преподавателей не заподозрилъ при этомъ не то что своей неспособности ясно и толково преподавалъ предметъ, но даже своего неумѣнья заохотитъ своихъ питомцевъ къ занятіямъ. И то сказать, къ чему утруждать нѣжные умы? При такой похвальной системѣ ученія, не мудрено что у способнаго мальчика оставалось много времени. Петя просто не зналъ куда дѣвать его. Онъ читалъ, жадно читалъ, читалъ все что подъ руку попадалось, отъ Пушкина до пошлой книжонки затащенной изъ прикащицкой въ классную однимъ изъ товарищей; въ пошлой книжонкѣ безграмотно и грязно описывались любовныя похожденія чернятной кошки.

Нѣжные родители и опытные наставники не рѣдко чуть не до слезъ умиляются способности (они увѣрены, необыкновенной) сынка, или воспитанника безъ перестани спрашивать о всѣмъ о чемъ въ голову придетъ. "Такой де умный; всѣмъ, рѣшительно всѣмъ интересуется." Имъ не въ домекъ: оттого мальчикъ всѣмъ, рѣшительно всѣмъ и интересуется что умъ его ничѣмъ опредѣленнымъ не занятъ, и что его ежеминутные вопросы не многимъ отъ празднаго любопытства отличаются. И спѣшатъ они удовлетворить всѣмъ, рѣшительно всѣмъ интересующагося ребенка, и пичкаютъ, и начиняютъ всякими, безъ разбору, свѣдѣніями, не подозрѣвая что въ сущности только осуществляютъ завѣтную пословицу: "чѣмъ бы дитя ни тѣшилось, только бы не плакало". И эти самые нѣжные родители и опытные наставники смѣются надъ дурашными маменьками-баловницами что кормятъ дѣтей чѣмъ лопало: "кушай-молъ, милое". А безъ толку окармливать ребенка свѣдѣніями, хотя бы каждое изъ нихъ въ свое время и на своемъ мѣстѣ было отмѣнно полезно, не то же ли значитъ что тыкать въ ротъ ребенку соску или грудь, чуть онъ всплакнулъ или крикнулъ? Есть умники-утѣшители и твердятъ они лукавыя рѣчи: "могуча де природа, она де свое дѣло сдѣлалаетъ, все-то выгладитъ, выровняетъ, выправитъ". Слова нѣтъ, могуча она, природа-то: крѣпкіе дубы выращиваетъ, за то сколько ихъ въ дубнякѣ глохнетъ и сохнетъ. И береза дерево стройное: какъ ростетъ въ уютѣ, гдѣ и простора довольно и отъ метелей есть защита, выростаетъ такая-то бѣленькая, пряменькая, ни вправо, ни влѣво ни вотъ чуть не клонится, да много ль ихъ, березъ-те, не кривыхъ и не корявыхъ? И еще разъ нѣтъ спора могуча природа, только отчего нигдѣ столькихъ какъ у насъ неурожаевъ и голодныхъ годовъ не бываетъ?

Въ то критическое время какъ врожденная пытливость стремится перейти въ дѣльную любознательность и можетъ либо окрѣпнуть въ твердую любовь къ знаніямъ, либо выродиться въ жадное, на все броское и ни на чемъ какъ слѣдъ не останавливающееся любопытство, а не то закиснуть на той переходной степени чему общая кличка "ни рыба, ни мясо",-- у Пети не было надежнаго руководителя. Кромѣ чтенія всего что попадалось, у него нашлись еще занятія. Мы знаемъ какое воспоминаніе трогало его и чѣмъ оно вызывалось. Сказано слово "мѣщанинъ", и предъ мальчикомъ отецъ, у него трясется нижняя челюсть, а у самого слезы закипаютъ. Слезы скрыть надо: осмѣютъ, плаксой назовутъ -- то еще не бѣда, а что какъ допытаются причины слезъ? Сначала Петя боялся роковаго слова ради горькаго воспоминанія; но воспоминаніе повторяется, онъ въ него въѣдается, оно уже не такъ терпко и горько, и мальчикъ боится уже словца ради самого себя, не стали бы дразнить мѣщаниномъ, не кричали бы въ задорствѣ: "мѣщанинишка ты этакой!" Скрывалось сперва чувство, потомъ происхожденіе; изъ скрытности выростала подозрительность. Кажущіеся намеки, мимолетныя слова, случайный смѣхъ товарищей, когда онъ проходилъ мимо, все принималось къ свѣдѣнію, надъ всѣхъ этихъ колотился начавшій развиваться, чуть оперившійся, не твердый умъ. Онъ выводилъ свои слѣдствія, изощрялся въ пріисканіи смысла мелочамъ, сталъ Богъ знаетъ что подозрѣвать тамъ гдѣ ничего не было. Умъ и чувство мальчика плутали и путались какъ въ темномъ лѣсу, продираясь сквозь терновникъ и лозу, увязая въ болотинахъ; за то что радости, какъ случайно выберутся на свѣтлую, всю въ душистыхъ и милыхъ фіалкахъ, полянку! Да, въ этомъ плутаніи набирались они и свѣжести порой, за то сколько уносили на себѣ занозъ, острыхъ шиповъ и болотной плѣсени! И опять: кто плутаетъ на удачу, трудно тому научиться ходить самостоятельно. Самостоятельно тотъ идетъ кто знаетъ куда, можетъ и умѣетъ опредѣлять путь, по звѣздамъ ли, по компасу, по инымъ ли привѣтамъ. Самостоятеленъ только тотъ умъ что ясно понимая свою мысль, умѣетъ вѣрно ее развить, направить куда слѣдуетъ, замѣтить и измѣрить ея уклонъ въ сторону.

Стоять наравнѣ, если не выше, съ другими, ни въ чемъ не отставать, такова была самолюбивая мечта Пети. Самолюбіе, толкуютъ, двигатель всѣхъ дѣлъ человѣческихъ; иные мудрецы ему да честолюбію приписывали происхожденіе всего великаго на землѣ. И точно: не было воспитанника легче Пети соглашавшагося участвовать въ шалостяхъ, нерѣдко самыхъ дрянныхъ. По годамъ онъ былъ младшимъ въ классѣ; чѣмъ ближе къ окончанію курса, тѣмъ непереноснѣе для него становилось такое обстоятельство. Къ тому же былъ объ ростомъ малъ и щедушенъ не по лѣтамъ; шестнадцатилѣтній юноша казался тринадцатилѣтнимъ мальчикомъ. Возрастные товарищи, надѣленные крѣпкимъ тѣломъ, чувствовали возможность пуститься во вся тяжкая, и ничѣмъ не сдерживаемые, меньше всего умственнымъ и нравственнымъ развитіемъ, со всеусердіемь принялись за пріятное времяпровожденіе. Ихъ разговоры, въ рекреаціонные и репетиціонные часы (ни по-русски, какъ оно и называлось въ училищѣ, въ досужіе и занимательные часы), не отличались ни возвышенностью мыслей, ни чистотой чувствъ. Они сами это подозрѣвали и долго удерживали Кононова отъ своего общества.

-- Тебѣ, Кононовъ, не годилось бы слушать про это: малъ ты еще.

Но Кононовъ не чувствовалъ, не хотѣлъ чувствовать своей малости. Онъ хотѣлъ быть наравнѣ съ ними, и хотя отъ годныхъ, по ихъ мнѣнію, для большихъ разказовъ нехорошее что-то съ нимъ дѣлалось, Кононовъ не отставалъ отъ товарищей. Гнать отъ себя ево товарищи, еслибъ и хотѣли, не смѣли: былъ онъ всѣмъ нужный человѣкъ. Кто, коли не онъ, напишетъ сочиненіе, разъяснитъ непонятныя геометрическія мудрости, подброситъ къ доскѣ рѣшеніе задачи? Грубить такому человѣку не приходилось.

И Кононовъ сталъ какъ другіе порочить свое тѣло и душу участіемъ въ мерзостныхъ мальчишескихъ кутежахъ. И совсѣмъ это не нужно было ему, и претило во глубинѣ души! По счастію, длилось это не долго.

У благодѣтеля мальчику было не по-себѣ. Ходилъ онъ собственно изъ училища во флигель къ Василію Васильевичу, но являлся съ нимъ вмѣстѣ по праздникамъ къ обѣду въ домъ. Тамъ онъ былъ пятымъ колесомъ. Благодѣтель рѣдко съ нимъ говорилъ, и все больше въ наставительномъ тонѣ.

-- Видѣлъ вашего директора. Говорить: хорошо учиться, первымъ идешь -- похвально. Помни: тебѣ иной дороги нѣтъ; курса не выдержишь, пропащій человѣкъ. Самъ, думаю, понимаешь о чемъ говорю.

Мальчикъ понималъ.

Разъ или два благодѣтель выразился яснѣе.

-- Видѣлъ вашего директора. Говоритъ: учится отлично только шалитъ, и еще говоритъ: "дерзость на него порой находитъ, воспитателямъ грубитъ". Ты съ чего же эту моду выдумалъ? Откуда гордости набрался? Кажись, не велика птица: мѣщанинъ всего. Гляди: начальство терпитъ, да и то ради меня. А выгонятъ, куда пойдешь? Подъ красную шапку вѣдь угодишь!

Кононовъ зналъ что врядъ ли ради благодѣтеля многое прощается ему въ училищѣ, но молчалъ. Его память живо хранила какъ однажды послѣ подобной назидательной бесѣды -- рѣчи и тонъ откупщика почему-то на этотъ разъ были, или казались грубѣе и жостче обыкновеннаго и самъ Кононовъ волновался, краснѣлъ и блѣднѣлъ пуще чѣмъ всегда -- онъ задалъ себѣ вопросъ: отъ чего онъ то "спускаетъ" благодѣтелю на что другому отвѣтилъ бы дерзкою остротой? Раздумывая и передумывая, онъ вывелъ такое заключеніе: "отвѣть я ему дерзостью, онъ чего-добраго перестанетъ платить за меня, и тогда -- пропадешь... И учиться-то мнѣ", продолжала работать мысль, "нужно не ради знаній, а чтобы добиться правъ, избавиться отъ клички мѣщанина, и сопряженныхъ съ нею униженій... И чѣмъ я заслужилъ все это?" безотвѣтно допытывался онъ отъ себя. Въ этомъ раздумьи было горькое, острое и щекотливое чувство: оно снимало и кололо сердце. То не была одна изъ тѣхъ отвлеченныхъ мыслей, въ родѣ хоть бы идеи о вредѣ неравенства сословій, до которыхъ при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ доходятъ герои писателей любящихъ выказать свой либерализмъ, или иной какой измъ. То была изъ тѣхъ нераздѣльныхъ отъ извѣстнаго чувства мыслей что человѣкъ такъ-сказать выживаетъ всѣмъ существомъ своимъ. Онѣ, эти мысли, носятъ печать человѣка ихъ выживавшаго; такъ-сказать пахнутъ его плотью и кровью. Ихъ совокупность, не меньше чѣмъ страсти, увлеченія, склонности, очерчиваетъ, или по-старинному, болѣе удачному, выраженію, ознаменовываетъ внутреннюю физіономію человѣка. До отвлеченныхъ идей человѣкъ доходитъ инымъ, болѣе покойнымъ и холоднымъ логическимъ путемъ, при помощи мыслительной способности, ею же одаренъ всякій въ извѣстной (порою безконечно малой) степени; способности крѣпнущей и развивающейся только при помощи науки. Одолѣваемыя желаніемъ наставить читателя, или вѣрнѣе насильно втиснуть ему въ голову свою любимую идейку, нѣкоторые писатели спутываютъ два указанные рода мыслей, но не мѣшаетъ писателю поглубже всматриваться въ то что творится въ душѣ человѣческой, и быть поправдивѣе. Въ этомъ его дѣло и призванье, а не въ томъ чтобы быть на побѣгушкахъ, или даже хоть генераломъ, въ извѣстной кликѣ. Но возвратимся къ Кононову.

Въ его воспоминаніи эта выжитая мысль, что ему и учиться-то и "спускать" благодѣтелю приходится ради пріобрѣтенья правъ, неразрывно связывалась съ тѣмъ горькимъ чувствомъ съ какимъ она родилась и впервые вошла въ его сознаніе изъ тайниковъ души. Болѣе: она была нераздѣльна съ представленіемъ сухожильнаго откупщикова лица, съ тономъ его контробаснаго голоса. Эта мысль, чувство и представленіе составляли какъ-бы одно недѣлимое; воспоминаніе одного вызывало воспоминаніе другихъ. Впечатлѣніе выжитой мысли было сильно; оно отражалось на сужденіяхъ Кононова объ откупщикѣ, примѣшивалось къ мысли о немъ порой ясно, порой безсознательно, въ скрытомъ видѣ (какъ бываетъ скрытая теплота). И сужденія Кононова о благодѣтелѣ, каковы они ни были, никогда не были вполнѣ покойны и свободны, а потому всегда неточны. Кстати замѣтить: не въ подобныхъ ли впечатлѣніяхъ корень нашихъ невольныхъ симпатій и антипатій?

Благодѣтелевы дѣти были не подъ пару Кононову. Они учились въ модномъ пансіонѣ, у нихъ товарищами были генеральскіе и графскіе сынки, они мечтали о кавалергардскихъ эполетахъ и болтали бойко по-французски. Благодѣтель своихъ дочерей и сыновей, какъ и все въ домѣ, поставилъ на благородную ногу. Кононовъ не сходился съ благодѣтелевыми сыновьями, обращавшимися съ нимъ съ вѣжливою снисходительностью (пансіонъ не даромъ же считался образцовымъ); онъ старался даже глядѣть на нихъ свысока и втайнѣ во многомъ имъ завидовалъ. По свѣтскости онъ далеко отставалъ отъ нихъ и чувствовалъ что, пожалуй, никогда не догонитъ.

Самъ барскій домъ благодѣтеля смущалъ его; онъ боялся по неловкости разбить что-нибудь, испортить дорогой коверъ неуклюжими казенными сапогами. Хуже всего былъ для него домъ благодѣтеля въ дни елокъ и другихъ празднествъ. При подаркахъ его возможно обдѣляли; онъ слышалъ какъ благодѣтель, приказывая Василью Васильевичу купить подарки, говорилъ: "и для этого (то-есть для него) купите, только попроще: нечего баловать-то; еще, можетъ, и черному хлѣбу придется радымъ быть". Когда Кононова выкликали по списку за подаркомъ попроще, ему казалось: всѣ де смотрятъ съ недоумѣніемъ на этого неловкаго и незнакомаго мальчика; благодѣтель разговаривалъ ли въ это время съ богато одѣтою дамой, ему думалось: "объясняетъ онъ ей кто я такой; да, да, вотъ она презрительно улыбается". Получивъ подарокъ, онъ забивался въ уголъ. Барчуки и барышни начинали танцовать, а онъ не выходилъ изъ угла. Онъ боялся своей неуклюжести; боялся и того что вдругъ благодѣтель отзоветъ его въ сторону и скажетъ: "ты куда залѣзъ? твое ли тутъ мѣсто?" или "не видишь развѣ что для моихъ дочерей получше тебя кавалеры есть"... "А какъ онъ это все да вслухъ брякнетъ?" содрогался юноша. Откуда у него такія опасенія,-- онъ самъ не объяснилъ бы, да и въ голову ему не приходило объяснять даже самому себѣ ихъ причину. Въ дѣйствительности ничего подобнаго не случалось, но такимъ воображеніе рисовало ему благодѣтеля, и читатель помнитъ почему. Больше всего конфузился онъ когда кокетливыя барышни проходили мимо, въ промежуткѣ между двумя танцами. Онъ думалъ что кажется имъ "ужасно, ужасно какимъ смѣшнымъ". Какъ появленія благодѣтельной волшебницы, ждалъ онъ скоро ли Василій Васильичъ мигнетъ ему: "Пойдемъ молъ, братъ, въ свой флигель, тамъ лучше."

Высокое хамство благодѣтелева дома свысока обходилось съ Кононовымъ.

-- Ахъ, Господи! Куда еще вы тутъ суетесь: видите, и безъ васъ дѣла полны руки.

Такія или въ родѣ этихъ замѣчанія выслушивалъ онъ не разъ.

Высокое хамство, въ какомъ бы видѣ оно ни проявлялось, уважаетъ только тѣхъ кто имъ помыкаетъ и тычетъ его носомъ. Своего брата, если онъ не пошелъ въ хамы, оно презираетъ самымъ страшнымъ образомъ; еще больше презираетъ оно тѣхъ изъ своей братіи кто въ гору пошелъ, но не доросъ еще чтобъ остальными помыкать и тыкать ихъ носомъ.

Много такихъ воспоминаній о проглоченныхъ втихомолку обидахъ и мнимыхъ оскорбленіяхъ хранила память Петра Андреича. Сквозь нихъ проходила одна и та же нить, одну и ту же больную струну заставляли они дрожать: на него нападало чувство досады на самого себя, чувство болѣзненнаго конфуза за свою случайную былую неловкость, неумѣлость, или ненаходчивость, за слово или движеніе, чего, конечно, не только не помнили, но и въ то-то время не замѣтили участника въ данномъ, ему памятномъ, случаѣ. Вспоминалось ли какъ благодѣтелева дочка подошла къ нему на балу и любезно спросила о чемъ-то (онъ былъ тогда уже въ послѣднемъ классѣ), а онъ смутился и не нашелся отвѣтомъ,-- Кононова бросало въ потъ, онъ бранилъ себя, точно это случилось полчаса, а не много лѣтъ назадъ. Даже при тѣхъ воспоминаніяхъ которыхъ онъ чурался, отъ которыхъ мышленію отворачивался и бѣжалъ закрывъ глаза и заткнувъ уши,-- даже при этихъ воспоминаніяхъ тревожилась и суетливо билась та же струна. Вспомнилась мальчишескіе кутежи, и мучала не ихъ мерзопакостность, не ихъ бьющая въ носъ обстановка, а какой-нибудь дубовый укоръ неотесаннаго болваниссимуса, оныхъ дѣлъ мастера: "эхъ, молъ, такой-сякой ты, Кононовъ, и пакости-то сдѣлать порядочно не умѣешь, а туда же норовишь!" Какъ ненавидѣлъ Кононовъ эти воспоминанія, какъ летучи они ни были (онъ быстро и настойчиво поворачивалъ мысль на другое), все же чувство конфуза мимолетомъ задѣвало его и онъ точно стыдился заслуженнаго укора.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

I.

Къ счастію Пети, жилъ-былъ на свѣтѣ Василій Васильевичъ.

Василій Васильевичъ учился на мѣдныя деньги, но ни умомъ, ни сердцемъ Богъ его не обдѣлилъ. Онъ былъ правою рукой благодѣтеля: ему поручались и большія и малыя дѣла. Все онъ исполнялъ умѣло, смышлено и толково, и при всемъ томъ благодѣтель не рѣдко съ крайнею грубостью обращался съ нимъ, рвалъ бумаги, швырялъ на полъ конторскія книги, кричалъ и топалъ ногами. Благодѣтелю видно нравилось, его пріятно раздражало что выискался такой незлобливый и кроткій человѣкъ какъ Василій Васильичъ.

Василій Васильичъ только рукой махалъ послѣ перепалки и вздыхая принимался за дѣло. "Претерпѣвый до конца, тотъ спасется", утѣшалъ онъ себя. Съ Петей онъ сошелся съ первыхъ же дней; онъ уважалъ его, весьма даже, за хорошее ученье и скоро началъ называть его: "эхъ, братъ, Петръ Андреичъ", но никогда не говорилъ ему вы.

У Василій Васильича была одна отрада въ жизни -- Александровскій театръ. Онъ его посѣщалъ охотно и возможно часто. Тамъ всѣ его знали, и сѣденькій старичокъ капельдинеръ не раньше успокоивался въ бенефисные вечера какъ увидѣвъ что Василій Васильичъ прошелъ на свое мѣсто. Съ Василій Васильичемъ можно было поссориться, выбранивъ его любимаго актера. Онъ давалъ въ долгъ одному пріятелю и держалъ для него водку (самъ онъ не пилъ) единственно по той причинѣ что забубенный былъ знакомъ съ актерами и зналъ наизусть чуть не всего Скопина Шуйскаго и довольно ловко изъ него декламировалъ монологи. Онъ поспѣшалъ посвятить Петю въ тайны театральнаго искусства. Труппа въ тѣ дни въ Петербургѣ была прекрасная и видѣть ее для мальчика было дѣломъ не безполезнымъ. Всякій разъ, входя въ театръ, Петръ Андреичъ вспоминаетъ про своего пестуна и поминаетъ его добрымъ словомъ. Онъ припоминаетъ его привычки, его восторги, ихъ долгія бесѣды послѣ каждаго представленія. Нѣкоторыя піесы, разыгранныя съ мастерскимъ ансамблемъ, оставили на душѣ Кононова впечатлѣніе стройности, хотя онъ давно забылъ ихъ названіе и содержаніе. Можетъ, это помогло ему и въ другихъ художественныхъ проведеніяхъ отыскивать ту же стройность. Таково, по крайности, мнѣніе самого Петра Андреича.

Нашему молодому человѣку памятны особенно два случая, два разговора съ Василій Васильичемъ. Однажды благодѣтель, какъ важивалось, изъ-за пустяковъ разорался на свою правую руку. Кононовъ сидѣлъ въ сосѣдней комнатѣ и безсильно злобился на крикуна. Произошло это уже послѣ того какъ самъ онъ рѣшилъ ради чего "спускаетъ" благодѣтелю; теперь его мучилъ вопросъ: "что же заставляетъ Василія Васильевича сносить незаслуженыя оскорбленія?"

-- Что, братъ Петръ Андреичъ, сказалъ старшій изъ пріятелей входя въ комнату,-- слышалъ какова перепалка была? Настоящая, братъ, Очаковская! Охъ, много нашему брату, бѣдному человѣку, терпѣть приходится!

Младшій рѣшился высказать мучившій его вопросъ.

-- Я удивляюсь, Василій Васильичъ, охота вамъ терпѣть; развѣ вы не можете найти другаго мѣста?

-- Те, те, те! запѣлъ Василій Васильичъ: -- куда хватилъ! Скоръ ты, братъ Петръ Андреичъ, больно скоръ. Бросай-молъ мѣсто, иди скитаться по чужимъ угламъ; начинай съ начала. А какъ на другомъ-то мѣстѣ еще хуже будетъ? То-то вы, ученые, больно прытко разсуждаете.

-- Ну, хуже-то этого врядъ ли найдется....

-- А тебѣ грѣхъ бы осуждать, строго перебилъ Василій Васильичъ, -- онъ для тебя много сдѣлалъ. Безъ него гдѣ бы ты былъ?

Юноша опустилъ голову.

-- А второе сказать: не ври чего не знаешь, продолжалъ старшій.-- Грубъ да крикунъ: не бѣда еще! Не одно въ немъ это: онъ своихъ-то служащихъ въ люди выводитъ. Развѣ онъ мало добра сдѣлалъ? Возьми хоть (тутъ было названо нѣсколько фамилій) всѣ они теперь большія дѣла дѣлаютъ. А черезъ кого въ ходъ пошли? Черезъ него же все. То-то.

Василій Васильичъ помолчалъ.

-- Конечно, продолжалъ онъ, болѣе занятый ходомъ своихъ мыслей чѣмъ возраженіемъ на слова пріятеля,-- конечно, мнѣ неудача. Сколько лѣтъ я у него служу, а много ли получаю? Сущія пустяки: всѣ, кому скажешь, удивляются даже. А я пятнадцатый годъ у него лямку тяну; другіе-то меньше моего служили, и къ нему-то позже поступили, хоть бы Павелъ Ѳедорычъ, а давно ужь въ люди вышли. Что-жь? потерпимъ. На Господа грѣшно роптать. Ты вотъ, Петръ Андреичъ,-- продолжилъ Василій Васильичъ болѣе спокойно,-- ты вотъ разнымъ наукамъ обучаешься, а вѣдь мы у дьячка: Псалтырь да Часословъ, тутъ и вся наука. Послѣ ужь будто обшлифовался маленько. И всѣмъ намъ отъ хозяевъ терпѣть приходилось. Ты думаешь онъ самъ черезъ эту школу не прошелъ? Не надѣйся, братъ. Не знаю какъ по-вашему по-ученому, а въ нашемъ быту первое дѣло чтобы терпѣливымъ и выносливымъ быть. Безъ терпѣнья и покорства ни хозяину ты не нуженъ, ни самому себѣ не годенъ. Пошелъ съ мѣста на мѣсто шляться и вѣкъ вертопрашникомъ останешься. Безъ терпѣнья нѣсть человѣка: либо тебя похерять, либо самъ ты покоришься. То-то. Самъ узнаешь. Какъ кончишь курсъ-то, поступишь въ контору, думаешь: хозяинъ въ тебѣ терпѣливости отыскивать не станетъ? Будетъ; безпремѣнно будетъ. Погоди: я, можетъ, самъ черезъ годъ разбогатѣю, пора вѣдь хозяину меня пристроить. Ну, вотъ тогда поступай ко мнѣ на контору. Конечно, тиранить я тебя не стану, а ужь терпѣливости, сердись, братъ, не сердись, обучу.

И Василій Васильевичъ потрепалъ юношу по плечу, ласково приговаривая: "обучу, братъ Петръ Андреичъ, ей Богу обучу".

-- Что жь, пойдешь ко мнѣ служить, а? весело прибавилъ онъ.

-- Благодарю васъ, Василій Васильичъ, только знаете,-- къ слову, благо, пришлось -- у меня другая мечта есть....

-- Что такое?

-- Въ университетъ хочу пойти.

-- Въ университетъ? съ изумленіемъ спросилъ Василій Васильевичъ и недовѣрчиво поглядѣлъ на пріятеля.

-- Вотъ видишь, продолжалъ онъ, немного помолчавъ,-- совѣту я тебѣ на этотъ счетъ дать не могу, какъ самъ я въ наукахъ человѣкъ темный. Правда, ты у насъ молодецъ, учишься знатно, первымъ по наукамъ идешь, знай нашихъ Ихрецкихъ!-- Василій Васильичъ не могъ удержаться чтобы невспомнить имени роднаго города, по чувству землячества, сильному въ русскомъ человѣкѣ.-- Ну, а все-таки, скажи ты мнѣ, зачѣмъ тебѣ въ университетъ? Неужто благороднымъ званіемъ прельстился? Плохое дѣло, братъ Петръ Андреичъ; охъ, плохое!

Василій Васильичъ помолчалъ. Кононовъ не сразу смогъ ему отвѣтить. Университетъ былъ его свѣтлою мечтой, но опредѣленнаго ничего въ этой мечтѣ не было.

"Что ему сказать?" думалъ Кононовъ,-- и ему припомнились слова одного изъ учителей: "только образованность можетъ ровнять людей; только въ образованномъ обществѣ не заботятся о чинѣ и званіи: тамъ господствуютъ высшіе человѣческіе, въ истинномъ значеніи этого слова, интересы."

"Сказать что я ради этого иду въ университетъ?" подумалъ Кононовъ, "нѣтъ, онъ не пойметъ." Отчего не пойметъ? развѣ это такъ трудно разъяснить? такихъ вопросовъ не задавалъ себѣ юноша. Въ головѣ его мелькомъ припомнился весь разговоръ, даже вообще всѣ мнѣнія Василья Васильича, и Кононову показалось что во многомъ, весьма во многомъ и притомъ важномъ, хоть бы насчетъ откупщика, расходились они. Въ первый разъ пришла ему эта мысль и въ то же время впервые почувствовалъ онъ что Василій Васильичъ становится для него не своимъ, чуждымъ ему человѣкомъ. Вопросъ: "пойметъ, или не пойметъ" былъ рѣшенъ не логическимъ путемъ.

То же чувство отчужденности мелькнуло и въ головѣ Василья Васильича, какъ услыхалъ онъ про университетъ и недовѣрчиво взглянулъ на юнаго пріятеля. "А я думалъ: онъ мнѣ свой братъ, думалъ пристроить его, помочь выйти въ люди", не безъ горечи проговорилъ про себя старшій пріятель.

-- Я не для чиновъ иду въ университетъ: я учиться хочу, придумалъ наконецъ какъ выразить свою мысль попонятнѣе Кононовъ.

-- Да, учиться, повторилъ Василій Васильичъ, выходя изъ задумчивости.-- Развѣ что учиться. Это дѣло иное. Вотъ какъ въ Александровскомъ театрѣ Ломоносова представляютъ, или хоть бы Кулибина. Тутъ Божья воля; кому Богъ предназначитъ, и человѣкъ тутъ въ себѣ не властенъ. Вотъ коли изъ тебя второй Ломоносовъ выйдетъ, -- ну и намъ, землякамъ, будетъ лестно и мы порадуемся: каковы-молъ наши, на всю Россію гремятъ.

Orъ помолчалъ и началъ снова. И никогда до того Кононовъ не видалъ чтобъ его незлобливый пріятель былъ таково раздраженъ, какъ говоря слѣдующую рѣчь:

-- А если для благородства, чтобы въ чиновники выйти, пустое дѣло, и нѣтъ тебѣ моего совѣта. Видывалъ я ихъ въ сенатѣ по торгамъ и другимъ дѣламъ, и въ министерствахъ разныхъ. Господа съ виду ласковые, образованные, а.... Нѣтъ, ужъ ты лучше торговлей деньги наживай; какъ ни кинь, все почестнѣе будетъ. Для фанаберства опять идти тебѣ въ чиновники не къ чему. Не отцовскія деньги проживать, самъ себя кормить будешь. Я и нашему-то удивляюсь; дуракомъ, кажись, назвать нельзя, а дѣтей какъ повелъ....

И какъ будто въ доказательство его словъ, въ комнату влетѣлъ юнкеръ, гремя палашомъ и опрокидывая стулья. Онъ заговорилъ быстро и вѣроятно для краткости (время что ли было ему дорого) выпускалъ половину буквъ, особенно согласныхъ.

-- Васъ Васичъ, а Васъ Васичъ! Вы ме-я еще юнко-омъ не вида-и? Посмо-ите да пой-емте въ ту ко-нату; мнѣ ва-на-о.

И онъ увлекъ его въ другую комнату. Кононовъ слышалъ только: "п-а-о отдамъ, ско-о о-дамъ, п-а-о нужно: т-о-а-ищи". Не трудно было догадаться чего требовалось юнкеру. Онъ былъ удовлетворенъ и пролепетавъ нѣсколько разъ: "блао-а-ю, бла-о-а-ю" улетѣлъ съ такимъ же громомъ съ какимъ влетѣлъ.

Василій Васильичъ вернулся къ Петѣ.

-- Тоже въ благородные вылѣзъ, сказалъ онъ угрюмо, -- а надъ такими-то и въ театрѣ смѣются. Ну, да и я хорошъ сегодня: всѣхъ пошелъ осуждать. Ты учись, учись; я не тебѣ къ примѣру только. А вотъ про театръ вспомнилъ: билеты взялъ, и у директора тебя до утра отпросилъ. Собирайся-ка.

Разговоръ на томъ и кончился.

Скоро пришлось имъ растаться на долго, навсегда. За полгода до выхода Кононова изъ училища, разъ, придя въ воскресенье къ Василій Васильичу, онъ засталъ его за сборами въ дорогу.

-- Ѣду, братъ Петръ Андреичъ, завтра ѣду.

-- Куда вы ѣдете.

-- Ѣду, братъ, жениться: хозяинъ посылаетъ. Племянница у него есть, отъ сестры; богатое приданое за ней даетъ.

-- Да вѣдь вы ее не знаете?

-- Затѣмъ и ѣду чтобъ узнать. Онъ и самъ-то не знаетъ; въ глуши живетъ; маленькой видѣлъ. "Помню, говоритъ, добрая дѣвочка была." Видишь, все-то ты его осуждаешь, а онъ, гляди, къ роднѣ каковъ добръ! Въ глуши вѣдь живетъ, не на глазахъ: другой-то и не вспомнилъ бы, а и вспомнилъ, пренебрегъ бы. Такъ-то. Такъ, "добрая, говоритъ, поѣздай, говорятъ, понравится, женись; нѣтъ, какъ знаешь; я не неволю. И безъ того, говоритъ, мнѣ давно пора наградить тебя; все равно, говоритъ, пай тебѣ дамъ." А только прибавилъ: "Сладится у васъ дѣло и я радъ буду: лучшаго, говоритъ, мужа я ей не желаю." И тутъ меня расхвалилъ -- страсть! Видишь брать, Петръ Андреичъ, не одна брань у него на умѣ, а и бракъ честнаго человѣка не опорочитъ.

-- Желаю вамъ, Василій Васильичъ, счастья.

-- Да, братъ, пожелай; руку дай на счастье. Былъ сегодня у обѣдни, молился, со слезами молился. "Во всемъ была мнѣ неудача, говорилъ, пошли Господи въ этомъ счастье." Господь выноситъ.

Василій Васильичъ не мимо надѣялся на Господню милость: онъ нашелъ свое счастье.

Вечеромъ когда друзья простились какъ слѣдуетъ, Василій Васильичъ взялъ Кононова за руку, пожалъ ее и примолвилъ:

-- Извини меня братъ, Петръ Андреичъ, а тяжело мнѣ будетъ коли я тебѣ завѣтнаго слова не скажу. Толковалъ ты мнѣ въ университетъ идти хочешь. Говоришь: для науки; подумай объ этомъ хорошенько. А если фанаберія тебя манитъ, плюнь на нее; пустое, братъ, дѣло.

Онъ поцѣловалъ юношу и прибавилъ:

-- Прости братъ за откровенность. А у меня на душѣ было. Друзьями вѣдь были; сколько лѣтъ вмѣстѣ жили.

Кононовъ сталъ было увѣрять что никогда не забудетъ его.

-- Ладно, ладно, быстро проговорилъ Василій Васильичъ.-- Уйдешь въ университетъ, отрѣзанымъ ломтемъ станешь. Мало такихъ примѣровъ чтобъ къ землякамъ ворочались, да ихъ помнили; мало. Другой каши, братъ, попробуешь, нашей ѣсть не станешь: сѣра покажется.

Они еще разъ поцѣловались, и юноша ушелъ въ училище со слезами на глазахъ. Всю ночь напролетъ продумалъ онъ о словахъ пріятеля.

II.

Съ отъѣздомъ Василія Васильевича, Кононовъ какъ бы осиротѣлъ. Двѣ комнаты, оставленныя ему благодѣтелемъ, казались пусты. Праздничное одиночество томило его: не съ кѣмъ было живымъ словомъ переброситься. Тутъ послѣ долгаго промежутка припомнился ему дѣдъ; склонилось важное старое лицо надъ толстою книгой и сквозь большія очки смотрятъ покойные стариковскіе глаза. Кононову начинало казаться: есть что-то общее въ его разлукѣ съ Васильемъ Васильевичемъ и дѣдомъ. Но что -- было не ясно, смутно. Какое-то чувство зарождалось; какая-то мысль наклевывалась.

Дѣдъ умеръ на третій годъ петербургскаго житья Кононова. До тѣхъ поръ письма оживляли воспоминанія, но затѣмъ они заглохли подъ постоянно вновь отлагавшимися слоями живыхъ впечатлѣній.

-- Помни дѣда, сказалъ Василій Васильичъ послѣ паннихиды за упокой старика,-- онъ первый тебя на ноги поставилъ. Не подойди онъ тогда къ нашему,-- ты можетъ со временемъ узнаешь легко ли было ему идти-то,-- иная судьба тебѣ выпала бы.

Въ день когда Кононовъ выдержалъ послѣдній экзаменъ, дѣдъ напомнилъ о себѣ внуку. Петра Андреича позвали "въ домъ" и благодѣтель передалъ ему пакетъ со словами: "Отъ покойнаго твоего дѣда". Въ пакетѣ былъ банковый въ шестьсотъ рублей билетъ и письмо. Въ письмѣ стояло:

"Милый и любезный мой внукъ Петя!

"Письмо это получишь ты когда меня не будетъ въ живыхъ, ибо чувствую приближеніе кончины моей. Видишь, слабъ сталъ и не своею рукой ужь пишу. Письмо сіе послѣднее мое къ тебѣ слово и духовное завѣщаніе.

"Посылаю тебѣ билетъ въ шестьсотъ рублей, съ процентами больше выйдетъ, и прошу общаго благодѣтеля нашего отдать деньги съ письмомъ какъ выдержишь свой курсъ. Вотъ все что я скопилъ для тебя, больше у тебя ничего нѣтъ. Трудись; другіе и съ меньшимъ начинали да не пропадали, а паче всего памятуй слова Спасителевы: "Ищите царствія Божьяго и правды Его, и вся сія приложатся вамъ".

"Молись за мою грѣшную душу и молись за отца. Грѣшно будетъ коли насъ позабудешь. Помни благодѣтеля и не окажись къ нему неблагодарнымъ. Будь добръ, милостивъ и братолюбивъ; съ терпѣніемъ переноси несчастія. Памятуй всегда: Господь даруетъ, Господь и отнимаетъ.

"Прощай и да будетъ надъ тобой малость Господня. Благослови тебя Христосъ и Его Пресвятая Матерь, предстательствомъ святаго митрополита Петра, чудотворца всероссійскаго, во имя коего нареченъ.

"Остаюсь отходящій отъ сего тлѣннаго міра, дѣдъ твой и тезоимянинникъ

"Петръ Кононовъ."

Слабая и дрожащая рука подписала письмо. Читая его, Петръ Андреичъ залился слезами. Вотъ онъ, забытый дѣдъ! Тамъ, въ уѣздной глуши, онъ думалъ о своемъ внукѣ; страдалъ за него, пекся о немъ, скопилъ деньженокъ изъ оставшихся отъ былаго богатства крохъ. А онъ помнилъ ли о дѣдѣ? Одинъ смутный образъ остался въ памяти, и только вотъ теперь пробивается къ нему въ грудь нѣчто похожее на чувство. И слѣдомъ вспомнился Василій Васильичъ, тоже словно за вѣкъ отъ него ушедшій. "Отрѣзанъ, насильно оторванъ! Отъ обоихъ оторвали и бросили на произволъ!" Въ такомъ видѣ вошла въ сознаніе наклевывшаяся мысль и вмѣстѣ съ ней вступило чувство какой-то это всѣхъ отчужденности. "Ихъ нѣтъ, и ни съ кѣмъ я ни духовно, ни кровно не связавъ!" Эта рожденная, живая мысль казалось билась въ его крови, трепетала въ нервныхъ содраганіяхъ. Въ сросшемся съ мыслію чувствѣ не было ничего сентиментальнаго, ноющаго, жалобливаго, но не было въ немъ также ничего бодраго и браваго. Оно, это чувство, похоже было на ощущеніе человѣка въ задумчивости зашедшаго въ незнакомое мѣсто: все кажется чуждо, незнакомо, почти враждебно. Такъ и внутренній человѣкъ въ Кононовѣ съ отупѣлою горечью глядѣлъ на все какъ на чуждое, почти враждебное.

Новая выжитая мысль по сродству напомнила о первой таковой же. Обѣ столкнулись въ сознаніи и оно заработало, стараясь воедино ихъ слить, выразить яснымъ и точномъ образомъ. Еще впервые Кононовъ опредѣлялъ себя, пристально въ себя заглядывалъ и пыталъ самого себя: "Каковъ-молъ я самъ по себѣ." Опредѣленіе не давалось и пребывало въ какомъ-то отуманенномъ, закутанномъ обличьи.

III.

Дѣдовыхъ денегъ всего съ процентами оказалось до восьмисотъ. Петръ Андреичъ смогъ экипироватъся по-франтистѣе; раньше онъ побаивался что на публичномъ актѣ будетъ бѣднѣе всѣхъ одѣтъ. Надежда на особую щедрость благодѣтеля была плохая. Во всемъ чуждомъ ему мірѣ, благодѣтель казался молодому человѣку всѣхъ чуждѣе и враждебнѣе.

По выпускѣ откупщикъ не безпокоилъ Кононова около полутора мѣсяца. Квартира Василій Васильича, какъ сказано, точно по привычкѣ, осталась за юношей. Благодѣтель приказалъ звать Петра Андреича ежедневно въ домъ обѣдать.

"Пусть, пока не устроится, подумалъ онъ.-- Къ тому жъ онъ теперь не мѣщанинъ уже, а личный почетный гражданинъ" -- нашелъ онъ нужнымъ успокоить свою коммерціи-совѣтничью совѣсть.

Чрезъ полтора мѣсяца былъ Петръ Андреичъ позванъ къ "барину въ кабинетъ*ъ" и тамъ произошелъ слѣдующій разговоръ:

-- Я тебѣ послѣ ученья отдохнуть далъ, сказалъ благодѣтель.-- Но вѣдь книжки читать и прочими финтифлюшками заниматься вѣкъ нельзя. Тебѣ о будущемъ подумать надо. У тебя, я думаю, объ этомъ и заботушки нѣтъ, а пора, пора. Ну что ты съ собой дѣлать намѣренъ, а? Скажи-ка.

Благодѣтель побѣдительно поглядѣлъ на юношу, онъ былъ увѣренъ тотъ скажетъ: "и самъ не знаю", а онъ расхохочется и наставитъ его на путь истинный. И въ головѣ его стали слагаться одна другой краснорѣчивѣе фразы.

-- Я поступаю въ университетъ, прозвучалъ твердый отвѣтъ.

-- Да, да, въ университетъ, безсмысленно пролепеталъ благодѣтель, въ то же время дѣлая видъ будто давно объ этомъ зналъ.-- Только, спохватился онъ,-- по-латыни вѣдь надо....

-- Я занимался послѣдній годъ съ товарищемъ, который поступаетъ въ Медико-Хирургическую Академію, а теперь, послѣ выпуска, хожу къ одному студенту съ нимъ готовлюсь.

-- Да, да, со студентомъ, еще безсмысленнѣе пролепеталъ благодѣтель и опять спохватился;-- только студентъ вѣдь не даромъ же....

-- Я на дѣдушкины деньги....

-- Да, да, на дѣдушкины....

Благодѣтель глядѣлъ окончательно безсмысленно и не могъ уже спохватиться. Кирпичъ на его лицѣ все больше и больше проступалъ сквозь лакъ и теперь казалось будто лакъ вовсе слетѣлъ и лицо посыпано багровымъ шершавымъ порошкомъ.

"Сейчасъ разразится", подумалъ Кононовъ замѣтивъ шершавую красноту на благодѣтелевомъ лицѣ; онъ внутренно съежися, собрался, и мысль его заработала съ ужасающею остротой. Онъ точно на конѣ скакалъ по ристалищу и замѣчалъ одни препятствія, чрезъ что проходилось прыгать. Промежутковъ между препятствіями словно не было. Мысль замѣчала только выводы (препятствія), связующія же сужденья пробрасывала.

"Пятьсотъ рублей, думалъ онъ. Четыре года. Сто двадцать пятъ. Уроки. Переѣду, сейчасъ же, завтра."

Въ спокойной рѣчи это сказалось бы такъ:

"Онъ сейчасъ начнетъ упрекать меня и наговоритъ мнѣ дерзостей. Я не стерплю, не намѣренъ терпѣть, и сейчасъ же, или завтра выѣду изъ дома. У меня изъ дѣдовыхъ денегъ осталось пятьсотъ рублей, раздѣливъ ихъ на четыре года университетскаго курса, получится по сто двадцати пяти на годъ. При томъ у меня въ перспективѣ уроки, и я проживу".

Ошеломленное откупщиково соображеніе точно также спѣшило дѣвать заключенія, мысль точно также замѣчала одни рвы и канавы и борзо ихъ перемахивала. Выводы были таковы:

"Въ университетъ? Всякая шушера! Десятый классъ. Черезъ два года чинъ. Ваше превосходительство!? Моихъ шалопаевъ обгонитъ. Всѣ они пролазы, бестіи! Мѣщанишка, а я сколько ни бился!"

Послѣ выводовъ Кононовъ какъ бы ставилъ однѣ точки, благодѣтель же былъ разнообразнѣе въ знакахъ препинанія: У него были и восклицанія и вопросы съ восклицаніями. Изъ чего слѣдуетъ: у откупщика оказался въ настоящемъ случаѣ большій чѣмъ у Кононова запасъ ироніи. А иронія не сдается скоро, она огрызается, какъ Терситъ подъ ударами Одиссеева жезла.

Мысленная рѣчь откупщика въ болѣе покойномъ тонѣ означала бы слѣдующее: "Я много лѣтъ бился чтобы поставить себя на благородную ногу, а этотъ мѣщаниншика (всѣ они бестіи и съ большими способностями къ пролазничеству), поступивъ въ университетъ (куда лѣзетъ нынче всякая шушера), выйдетъ съ правомъ на чинъ десятаго класса, станетъ получать новый чинъ черезъ каждые два года и сдѣлается превосходительствомъ раньше моихъ сыновей шелопаевъ."

Какъ ни быстро мчалась мысль обоихъ собесѣдниковъ, тѣмъ не менѣе разговоръ прервался, произошла заминка непріятная для обоихъ. Кононовъ поставилъ себя въ выжидательное положеніе, а потому молчаніе для него было весьма тяжело. Благодѣтель же хотя и чувствовалъ что "сконфузился предъ мальчишкой", благодаря ироническому настроенію, вывертывался, или по крайности выкарабкивался изъ-подъ конфуза. "Да что онъ мнѣ?" размышлялъ откупщикъ. "Сватъ или братъ? Куда хочетъ, туда и поступаетъ. Хоть повѣсится, не заплачу." Почувствовавъ къ юношѣ нѣкоторое презрѣніе, онъ взглянулъ на него свысока, а свысока либо громы метать, либо насмѣшливо улыбаться; "ишь, молъ копошится тамъ себѣ внизу". Откупщикъ рѣшилъ плюнуть на того кто ему не былъ ни сватомъ, ни братомъ, и первый плевокъ заключался въ мѣстоименіи вы, съ которымъ съ этой минуты благодѣтель сталъ обращаться къ благодѣтельствуемому.

-- Да, да, заговорилъ откупщикъ, еще самъ хорошенько не зная что выйдетъ изъ его рѣчи,-- вы желаете въ университетъ. Извините, я не зналъ о вашихъ планахъ, а потому заговорилъ; потому собственно что какъ вы воспитывались на мое иждивеніе и притомъ сирота, и такъ-сказать на моемъ попеченіи остались, что я и чувствую.

Такое, нѣсколько витіеватое, начало понравилось откупщику и онъ продолжалъ въ томъ же тонѣ, уже менѣе обращая вниманія на слушателя, начиная понемногу услаждаться своимъ краснорѣчіемъ.

-- Да, да, разглагольствовалъ онъ, -- вы уже рѣшили касательно судьбы своей, и дѣло это кончено. Вы, можетъ-быть, не чувствуете того что я, и вамъ въ голову не пришло со мной посовѣтоваться. Я охотно помогъ бы вамъ, чѣмъ могу, но жаловаться что вы меня обошли не стану. У меня чувства, а у васъ-съ другія. Вотъ и все-съ; все-съ что я имѣлъ сказать вамъ-съ.

Благодѣтель кивнулъ въ знакъ окончанія аудіенціи, и счелъ себя въ правѣ заняться бумагами лежащими на столѣ. Кононовъ, все ждавшій "сейчасъ де онъ разразится", никакъ не предвидѣлъ такого конца. Онъ былъ смущенъ а переминался съ ноги на ногу. Замѣшательство юноши нравилось откупщику: онъ слѣдилъ за нимъ однимъ глазкомъ. Выпалъ удобный случай усилить это замѣшательство.

-- Извините-съ, съ пріятною улыбкой сказалъ благодѣтель,-- но мнѣ необходимо заняться кое-чѣмъ и если вамъ не въ трудъ, то прикажите мимоходомъ позвать ко мнѣ управляющаго.

Поглядывая однимъ глазкомъ, откупщикъ съ удовольствіемъ замѣчалъ что юноша конфузится все больше, какъ онъ помялся на мѣстѣ и наконецъ поклонился и вышелъ.

-- Скотъ безчувственный! почти вслухъ сказалъ откупщикъ по уходѣ юноши.-- Хоть бы извинился! Жди отъ нихъ благодарности. Какже!

И благодѣтель раздумался о людской неблагодарности. Какъ многіе благодѣтели, и онъ, тратя ежегодно въ теченіи семи лѣтъ извѣстную сумму на Кононова, полагалъ что такая расходная статья, ничтожная для его богатства, но важная для мальчика, должна въ благодѣтельствуемомъ возбудить нѣжныя чувства благодарности. Говоря о своихъ чувствахъ, онъ думалъ объ истраченныхъ деньгахъ, и не замѣчалъ этого. Но если деньги норовятъ къ деньгамъ, то чувства возбуждаются чувствами же.

Кононовъ, придя въ свою комнату, долго не могъ сообразиться. Упрекъ благодѣтеля что съ нимъ не посовѣтовались казался не лишеннымъ основанія. "Какъ бы то ни было, а все-жь я ему многимъ обязанъ!" Несмотря на такое сознаніе, Кононовъ не почувствовалъ сердечной благодарности къ благодѣтелю. Мысль вошла въ сознаніе холодно, отвлеченно, какъ выводъ изъ факта; иная мысль, старинная дума о томъ почему онъ "спускаетъ" благодѣтелю, невидимо подсказывала иныя соображенія. "А скажи я ему раньше, такъ бы онъ и помогъ! Или не оставь мнѣ дѣдъ этихъ денегъ, сталъ бы онъ заботиться чтобъ я въ университетъ пошелъ!" И много, въ томъ же отчуждающемъ тонѣ, приходило въ голову Кононову.

IV.

Кононовъ, того не замѣчая, начиналъ раздумывать о благодѣтелѣ не какъ о человѣкѣ ему еще близкомъ, съ кѣмъ придется, можетъ, еще долго прожить подъ одною кровлей, а какъ о когда-то близкомъ человѣкѣ. Внутренно связь между нами уже порвалась, хотя внѣшнія отношенія (за исключеніемъ замѣны личнаго мѣстоименія единственнаго числа таковымъ же множественнаго) продолжались тѣ же. Выводъ сдѣланный Кононовымъ во время разговора съ откупщикомъ, относительно необходимости переѣзда на вольную квартиру, на дѣлѣ ему не пригодился. Онъ остался у благодѣтеля въ домѣ и попрежнему неизмѣнно каждый день приглашался къ обѣду. Благодѣтель повидимому столь же мало какъ и прежде обращалъ на него вниманія, но только повидимому. Ироническое отношеніе къ будущему "его превосходительству" не пропало для него даромъ. Оно поджигалось и просилось наружу каждый разъ какъ онъ видѣлъ юношу. Онъ радъ былъ бы случаю привязаться къ Кононову и выпѣть ему: молъ хотя ты -- нѣтъ, не ты, а вы, и даже непремѣнно вы -- молъ хотя вы и будущій генералъ, покуда все-таки ничтожество. Но такъ, ни съ того ни съ сего, накинуться, казалось откупщику не ладно: это значило бы по пустякамъ истратить дорогіе заряды. Былъ онъ теперь со своимъ вскормленникомъ на деликатной ногѣ, и внушеніе должно быть отмѣнно-деликатно.

Кононовъ уже три мѣсяца ходилъ въ треугольной шляпѣ и при шпагѣ, какъ представился случай. Обѣдали; за столомъ были только свои. Кононовъ о чемъ-то задумался и глаза его случайно были устремлены въ ту сторону гдѣ сидѣла меньшая хозяйская дочка, четырнатилѣтній подростокъ съ некрасивымъ и веснушчатымъ лицомъ. Между двухъ блюдъ благодѣтель уловилъ такое обстоятельство и долго крѣпился, боясь попасть въ просакъ. Но Кононова глаза глядѣли въ ту же сторону, и откупщикъ убѣдился въ справедливости своего открытія.

-- Вы, господинъ студентъ, громогласно началъ онъ.

Возваніе было сдѣлано таково громко что всѣ частные разговоры умолкли.

-- Вы, господинъ студентъ, продолжалъ благодѣтель довольный эффектомъ воззванія,-- вы, какъ я уже съ полчаса замѣчаю, что-то сильно заглядываетесь на мою меньшую дочку. Конечно, вы можетъ-бытъ и важнымъ человѣкомъ станете, но покуда еще рано, еще слишкомъ молоды; вы извините, но вы еще поросеночекъ, у котораго молоко на губахъ не обсохло.

Благодѣтель былъ доволенъ деликатностію своего внушенія: и случай почему оно сдѣлано свойства деликатнаго, и выдалось оно въ формѣ наиделикатнѣйшей; не было грубо сказано: "поросенокъ" ("а вѣдь и свиньей могъ бы назвать", мелькнуло въ головѣ), а нѣжно и вѣжливо: "поросеночекъ". Благодѣтель, не безъ предвкушенія удовольствія, ждалъ слѣдующаго эффекта: послышатся де легкія хихиканья, господинъ студентъ уткнетъ рыло въ тарелку и сгоритъ отъ стыда; благодѣтель чувствовалъ уже облегченіе въ сердцѣ и благосклонно прощалъ господину студенту его генеральство. Эффектъ произошелъ, но съ другой стороны. Послышалось не хихиканье, а какъ съ шумомъ отодвинулся стулъ. Благодѣтель взглянувъ на шумъ, увидѣлъ какъ господинъ студентъ торопливо и вздрагивая плечьми шелъ къ двери. Лицо благодѣтеля побагровѣло и зашаршавилось; онъ хотѣлъ крикнуть, но слова сперлись въ горлѣ. Всѣ затаили дыханіе и сидѣли опустивъ глаза; меньшая дочка горѣла какъ маковъ цвѣтъ и глотала крупныя слезы. Лакей, кого Кононовъ отодвигая стулъ чуть было съ ногъ не сшибъ, стоялъ опустивъ вертикально тарелку; съ тарелки падали цыплячьи косточки и капалъ соусъ. Лакей разинувъ ротъ глядѣлъ на дверь куда вышелъ господинъ студентъ. Глупое лакейское лицо первое попалось подъ глаза благодѣтелю и на него-то была излита чаша гнѣва.

-- Какъ ты смѣешь! собравшись съ духомъ гаркнулъ откупщикъ.-- Вонъ, и чтобъ духу твоего здѣсь не было! Болванъ.

Слова эти несомнѣнно относились къ ушедшему Кононову, но лакей тѣмъ не менѣе пострадалъ.

Чт о чувствовалъ Кононовъ прибѣжавъ въ свою комнату? Какъ бурлило въ головѣ, какъ клокотало въ груди! Никогда еще, казалось ему, не испытывалъ онъ такого ужаснаго, такого незаслуженнаго оскорбленія.

"И ты вполнѣ заслужилъ его, бранилъ онъ самого себя.-- Да, вполнѣ. Ты давно, еще тогда, рѣшилъ переѣхать, и остался. И наказанъ теперь за эту подлость, за эту сдѣлку съ совѣстью. И зачѣмъ было оставаться? Зачѣмъ было даромъ ѣсть чужой хлѣбъ? О, какъ гадко, скверно, безобразно! И во всемъ я виноватъ, одинъ я!"

Теперь онъ чувствовалъ: не только де нельзя оставаться въ благодѣтелевомъ домѣ, но ни минуты нельзя пробыть въ этой комнатѣ. Теперь онъ ощущалъ рѣшимость величайшую. Казалось ему никакія препятствія не могли бы поколебать его; не будь у него денегъ, все равно онъ уѣхалъ бы тотчасъ же. Людямъ слабовольнымъ всегда необычайнымъ кажется малѣйшее напряженіе ихъ воли.

Мѣшкать некогда. Кононовъ схватилъ одѣяло, бросилъ на полъ и пошелъ швырять на него книги, вещи, платье, бѣлье. Потомъ съ необычайнымъ усердіемъ сталъ мять и комкать набросанную кучу. Долго ему не удавалось связать узелъ; то книга вывалится, то проклятая калоша помѣшаетъ. И онъ снова начиналъ мять, комкать, надавливать. Наконецъ-то все готово. Кононовъ тащитъ узелъ; на лѣстницѣ онъ развязывается и опять идетъ возня. Но вотъ онъ выбѣжалъ за ворота, вскочилъ на перваго попавшагося извощика.

-- Куда прикажете?

"Въ самомъ дѣлѣ куда?" подумалъ Кононовъ и безъ дальнѣйшей думы громко сказалъ адресъ.

Онъ отправился къ Полѣнову, студенту третьяго курса, у кого бралъ уроки предъ поступленіемъ въ университетъ. Больше дѣваться было некуда. Полѣнова на бѣду не оказалось дома. Сложивъ узелъ въ углу, Кононовъ пошелъ бродить по Васильевскому острову. Ему требовалось угомониться, ему нужна была физическая усталость.

Возня съ узломъ, переѣздъ, понуканье извощика, втаскиванье узла въ пятый этажъ и прочая,-- все это развлекало молодаго человѣка. Теперь, оставшись одинъ съ своими мыслями, онъ принялся перетряхивать недавній соръ. Онъ началъ, какъ по приходѣ въ свою комнату, со злости и брани на самого себя. Но исходъ былъ уже исчерпанъ, рѣшеніе приведено въ дѣйствіе, и мысль обратилась вспять, къ тому, что предшествовало злобѣ на самого себя. Въ глазахъ металось веснушчатое лицо, въ ушахъ звучало обидное слово. Обида теперь казалась сильнѣе, язвительнѣе, чѣмъ въ минуту какъ была нанесена. Таково, впрочемъ, свойство всякой раны. Чувство обиды вызывало образъ обидчика; злость на самого перекинулась на благодѣтеля. Мысль, давняя мысль, работала въ учащенномъ темпѣ. Къ концу прогулки чуть ли не оказалось: и взялъ-то его благодѣтель отъ дѣда, и воспитывалъ-то его единственно того ради чтобъ за однимъ прекраснымъ обѣдомъ обозвать "поросеночкомъ".

"И какую подлую причину выдумалъ, горячился молодой человѣкъ,-- будто его дочку влюбить въ себя хочу, чтобы жениться на ея деньгахъ. Бѣдъ она уродъ, и онъ самъ знаетъ что уродъ. А теперь, поди, благовѣстить пойдетъ о моей низости и всѣ негодяемъ меня звать станутъ. Скажутъ: какъ было изъ дому не выгнать! Да, да, нечего себя обманывать: меня выгнали, въ зашей вытолкали! И во всемъ я виноватъ, я самъ! Но онъ -- какая подлость! Я знаю его, я хорошо его знаю; тутъ все было предумышленно."

Новаго въ разсужденіяхъ молодаго человѣка была собственно увѣренность что онъ знаетъ, хорошо знаетъ благодѣтеля. Люди, какъ накопившаяся за долгое время антипатія найдетъ себѣ выходъ въ ссорѣ или размолвкѣ, не рѣдко въ сердцахъ доходятъ до такого же точнаго и положительнаго знанія одинъ другаго. Многіе названные ученые, подъ напоромъ своихъ страстишекъ и мыслишекъ, доходятъ до столь же положательныхъ знаній историческихъ лицъ и событій. И такихъ знаній клиномъ изъ человѣка не выбьешь: они страдаютъ папскою болѣзнью, вѣрой въ свою непогрѣшимость.

Кононовъ дважды съ невольной прогулки забѣгалъ къ Полѣнову и все не заставалъ его дома. Наконецъ тотъ явился. Кононовъ откровенно разказалъ все съ нимъ случившееся; только слова "поросеночекъ" языкъ выговорить не поверлулся.

Полѣновъ похвалилъ Кононова за переѣздъ отъ благодѣтеля.

-- Только не стѣсню ли я васъ?

-- Вотъ еще глупости!

-- Мнѣ всегь дня на два, пока не пріищу комнаты.

-- Да оставьте этотъ вздоръ.

Они помолчали.

-- Я думаю написать ему письмо, сказалъ немного погодя Кононовъ.

-- Зачѣмъ это?

-- Я хочу высказать ему все; безъ всякой грубости и дерзости, но все, все....

-- Какъ знаете; по-моему лучше плюнуть.

-- Но вѣдь надо же объяснить ему что я уѣхалъ на всегда...

-- И безъ того узнаетъ.

-- Но что я никогда, никогда не возвращусь....

Поленовъ помолчалъ.

-- Нѣтъ, я напишу, рѣшительно сказалъ Кононовъ. Полѣновъ опятъ промолчалъ.

Кононовъ послѣ чаю принялся за письмо. Онъ не могъ не писать; почему это было необходимо нужно, онъ не сумѣлъ бы объяснить Полѣнову, но чувствовалъ что дѣлаетъ жизненное, непреложное дѣло. Ему требовалось нравственно отдѣлить самого себя отъ благодѣтеля, провести между нимъ и собою непереходную черту; возможно яснѣе и обстоятельнѣе выразить ихъ обоюдное несходство. Потребность отрицательнаго самоопредѣленія (хотя онъ и не звалъ ее такимъ именемъ) водила перомъ Кононова. Много изорвалъ онъ бумаги и остался только тогда доволенъ когда письмо вышло до-нельзя безобразно, и не потому чтобы побужденія или мысли были сами по себѣ безобразны, а въ ту силу что невозможно иначе ихъ выразить въ подобномъ письмѣ къ своему противнику: онъ вѣчно тутъ предъ вашими глазами, вы ему втолковываете, точно съ нимъ спорите, и это обстоятельство путаетъ мысль, придаетъ ей особый, несвойственный ей самой по себѣ, отпечатокъ. Удержаться написать такое письмо трудно и даже незачѣмъ удерживаться, но написавъ не слѣдуетъ посылать.

Чего-чего не оказалось на этомъ лоскуткѣ бумаги! Было тамъ и самооправданіе, и слишкомъ пространныя увѣренія что у него и въ мысляхъ того не было въ чемъ благодѣтель его заподозрилъ, и болѣе краткія увѣренія въ вѣчной благодарности за воспитаніе и необыкновенно подробное изъясненіе причинъ почему имъ слѣдуетъ разстаться навсегда. Надъ послѣднимъ пунктомъ особенно потѣлъ сочинитель письма; являлись все новыя и новыя причины, все болѣе и болѣе тонкіе оттѣнки, хотѣлось изложить ихъ возможно яснѣе, обстоятельнѣе и язвительнѣе. Язвительность требовалась самаго высокаго разбора, безъ тѣни грубости. Это мѣсто письма должно было устыдить благодѣтеля и показать ему всю разницу между его грубою неотесанностію и вѣжливо-изящнымъ упрекомъ. И это-то употѣлое мѣсто, вслѣдствіе натуги съ какою писалось, вышло ужасно спутаннымъ, туманнымъ и совсѣмъ не язвительнымъ.

Полѣновъ уснулъ, не дождавшись пока Кононовъ кончитъ письмо; проснувшись на другой день, онъ увидалъ его совсѣмъ одѣтымъ.

-- Куда вы такъ рано собрались?

-- Я относилъ письмо.

-- А-а!

Этого простаго восклицанія было достаточно чтобы Кононовъ почувствовалъ всю неловкость своего поступка; не самого написанія письма, а того что отправлено оно по адресу. И чувство этой неловкости, какъ догадается внимательный читатель, сильнѣе всего при воспоминаніи тревожило Кононова.

Дорого далъ бы Кононовъ чтобы воротить письмо, но благодѣтель вставалъ рано и ему тотчасъ подавали всѣ полученныя письма. Благодѣтелю, понятно, было не особенно пріятно читать посланіе будущаго генерала, во впечатлѣніе оно произвело совсѣмъ не то какого, сочиняя, ждалъ Кононовъ. Прочтя длинное увѣреніе что у Кононова и въ мысляхъ не было въ чемъ онъ его обвинялъ, благодѣтель подумалъ: "Э да никакъ онъ и взаправду влопался въ мою дуреху,-- ну, значитъ, слава Богу что со двора долой". На увѣренія въ благодарности промолвилъ: "знаемъ эти пѣсни, да въ другой разъ не заслушаемся", а дойдя до знаменитаго язвительнаго мѣста -- о, еслибъ сочинитель предвидѣлъ это!-- благодѣтель просто-на-просто скомкалъ письмо и бросилъ въ корзинку.

-- Тьфу, чортъ, сказалъ онъ -- какую нескладицу нагородилъ! И понять ничего нельзя: я думалъ онъ умнѣе.

И благодѣтель рѣшилъ: "ну, въ люди ему не выйти, нѣтъ; и развѣ что по ученой части отличится".

V.

Кононовъ переѣхалъ къ Полѣнову потому что некуда было дѣться, но будь у него двадцать мѣстъ куда дѣваться, врідъ ли нашелъ бы онъ пріютъ лучше чѣмъ у Полѣнова. Судьба въ его лицѣ послала Кононову какъ бы втораго Василій Васильича.

Полѣновъ, первое дѣло, былъ человѣкъ простой. Онъ далъ Кононову день-другой поуспокоиться, поосмотрѣться, и на третій напрямки, безъ всякихъ подходовъ и обиняковъ, осѣдомился о состояніи "государственнаго казначейства" своего бывшаго ученика. Узнавъ что у того пятьсотъ съ хвостикомъ рублей, онъ назвалъ Кононова Крезомъ и объявилъ что ему "бабушка ворожить".

-- Деньги всѣ у себя держать нечего, хоть и пустыя, а все жъ процентики получать будете, рѣшилъ онъ и взялся пристроить капиталъ.-- Ну, хоть вы и богачъ, продолжалъ онъ,-- а все жь ста двадцати пяти рублей въ годъ маловато, проценты къ тому же каждый годъ уменьшаться будутъ: капиталъ брать придется, а потому: какъ вы на счетъ уроковъ?

Кононовъ отвѣчалъ: молъ и радъ бы да гдѣ достать. Доставанье Подѣновъ призналъ своимъ дѣломъ. И черезъ недѣлю у Кононова были уроки, сперва плохенькіе, а тамъ и получше. Кононову оставлялось только удивляться житейской умѣлости товарища да благодарить его.

-- Ну вы эти нѣжности оставьте, замѣтилъ Полѣновъ.-- Помоему, между товарищами всѣ эти изъявленія благодарности и прочее не годятся. Сказалъ: спасибо, и баста.

-- Ну, спасибо вамъ!

-- И баста.

Еще черезъ мѣсяцъ, или около того, Полѣновъ, возвратясь изъ гостей, освѣдомился у бывшаго ученика, каковъ онъ въ языкахъ?

-- Ничего себѣ.

-- Переводить можете?

-- Думаю что могу. Для себя, случалось, упражнялся. Будто не дурно выходило.

-- Съ нѣмецкаго и французскаго?

-- Пожалуй и съ аглицкаго.

-- Ладно. Завтра же отправимтесь.

И у Кононова явился новый источникъ дохода, притомъ довольно порядочный. Мѣсяца черезъ три, онъ жилъ уже припѣваючи и могъ дозволить себѣ извѣстныя роскоши: и книжку нужную купить, и въ театръ сходить. И все сдѣлалось такъ быстро, безъ всякихъ съ его стороны усилій. Какъ было не повторить вслѣдъ за Полѣновымъ: бабушка молъ вамъ ворожить?

Другое дѣло, Полѣновъ былъ человѣкъ съ яснымъ и твердымъ умомъ, съ ясными и опредѣленными отношеніями ко всему на свѣтѣ. Сынъ небогатаго и великосемейнаго дворянина, онъ рано долженъ былъ начать трудъ изъ-за куска насущнаго хлѣба; изъ дому онъ не только не бралъ ни гроша, но порой помогалъ семьѣ. Разъ онъ скопилъ деньжонокъ и думалъ на лѣто съѣздить въ родную деревнюшку, гдѣ всякій кустикъ былъ ему милъ и дорогъ, гдѣ онъ любилъ всѣхъ, включительно до подслѣпаго и приглухаго старика-повара, все переваривавшаго и перевиравшаго. Ужь день отъѣзда былъ назначенъ, какъ пришло отъ отца письмо, гдѣ тотъ жаловался на плохія обстоятельства. Сынъ, не долго думая, принялся хлопотать о кондиціи и сумѣлъ найти выгодную. Онъ взялъ половину денегъ впередъ, приложилъ къ нимъ часть изъ скопленныхъ, оставивъ себѣ буквально только на табакъ, и послалъ отцу. Изъ остальной отъ кондиціи половины, онъ удержалъ сколько было необходимо чтобъ перебиться въ Петербургѣ до пріисканія уроковъ, а прочее послалъ отцу же. Ему и въ голову не приходило даже про себя жаловаться: вотъ де обстоятельства лишили меня удовольствія побывать дома, еще меньше думалъ онъ что сдѣлалъ хорошее дѣло. Любить семью, помогать ей, жить для нея Полѣнову было столько же естественно какъ рыбѣ жить въ водѣ. "Развѣ можно не любить семьи, или чтобъ семья тебя не любила? раздумывалъ онъ.-- Бываютъ, правда, такія несчастія, но Господи! случись со мной подобное, я жить бы не могъ." Университетъ былъ для него иного рода семьей. Товарищъ такой же братъ; не помочь товарищу, не помочь брату, или отцу, все это вещи не мыслимыя. Случалось Полѣнову нападать на негодяевъ, которые либо надували его, либо пакости про него распускали. "Въ семьѣ не безъ у рода", утѣшался тогда Полѣновъ, -- это все равно что еслибы братъ вышелъ негодяй. Неужто гнать бы его отъ порога? Нѣтъ, все помочь, поддержать слѣдуетъ." Огорчаться подобными случаями для него казалось такою же глупостью какъ не жениться потому что жена можетъ измѣнитъ, или отвергать семью на томъ основаніи что попадаются плуты отцы и сыновья негодяи.

То было дорого въ Полѣновѣ что его убѣжденія и вѣрованія выросли и сложились вмѣстѣ съ нимъ; это придавало имъ особую крѣпость и стойкость. Онъ не сдѣлался, а выросъ въ такого человѣка какимъ былъ. "Сама жизнь тебя выпестовала", говорилъ Полѣнову одинъ изъ его пріятелей Чулковъ.

И Полѣновъ любилъ эту выпестовавшую его жизнь, понималъ и цѣнилъ ея хорошее. Онъ не былъ слѣпъ и къ ея дурному, но не пялилъ безъ устали глазъ только на него, и другихъ пялить не приглашалъ: поглядите молъ какой я хорошій, кромѣ дурнаго вокругъ ничего не вижу. Когда въ послѣдствіи пріятели вспоминали про Полѣнова, у всѣхъ и на умѣ, и на языкѣ было одно слово: "славный" молъ человѣкъ. И у всѣхъ славно таково становилось на сердцѣ.

Кононову съ Полѣновымъ жилось легко и ладно. Надо сказать что у Полѣновской хозяйки, вскорѣ послѣ переѣзда Кононова отъ откупщика, нашлась подходящая комната; онъ поселился въ ней и друзья пробили стѣна о стѣну до самаго отъѣзда старшаго изъ Петербурга. Полѣновъ полюбилъ и привязался къ своему ближнему сосѣду; всячески заботился о немъ, баловалъ даже его. Не говоря ужь о доставаніи уроковъ и переводовъ, онъ думалъ о малѣйшихъ для пріятеля удобствахъ. Пойдетъ Кононовъ въ театръ, Полѣновъ распорядится чтобъ ровно къ его приходу самоваръ былъ готовъ. И такъ-то во всемъ, какъ за любимымъ младшимъ братомъ, ухаживалъ за нимъ. Кононовъ не только не замѣчалъ, не подозрѣвалъ даже половины этихъ заботъ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

I.

Счастливы сочинители имѣющіе въ виду поучить читателя, показать ему вредъ ли, пользу ли чего-нибудь. Нужно такому сочинителю доказать вредъ сѣченія, начинаетъ онъ лущить героя и лущитъ всласть день и ночь, въ каждой главѣ, на каждой страницѣ. Другой, отъ такихъ-то истязаній въ мочалу истрепался бы и Богу душу отдалъ, но сочиненный герой выносливъ. Черезъ пять, или болѣе страницъ требуется оному же сочинителю показать какъ зараждается въ человѣчествѣ благодѣтельная идея протеста (идея ей же сочинитель поклоняется, не замѣчая что по его же разказу она выходитъ благодѣтельнымъ слѣдствіемъ усиленнаго лущенія) -- герой и на это покладистъ. Eine, zwei, drei! и въ его головѣ мигомъ слагается идея протеста, въ добавокъ точь-точь въ такомъ видѣ въ какомъ потребно сочинителю. Еще черезъ десять страницъ, необходимо сочинителю сдѣлать героя человѣкомъ "развитымъ", достойнымъ сыномъ XIX вѣка (иначе самъ сочинитель счелъ бы себя плохимъ сочинителемъ),-- герой и на такое дѣло гожъ: извѣстно, русскій человѣкъ на все способенъ. И вотъ неизвѣстно откуда, даже не изъ Америки, является геніальный товарищъ, или не менѣе геніальный столичный житель, все знающій, все испытавшій и извѣдавшій, несмотря на двадцатилѣтій возрастъ. И вступаетъ сей геній въ темную, освѣщенную мерцающими сальными огарками, комнату, гдѣ въ ожиданіи свѣта добродѣтельное юношество пьетъ чай съ прокислыми сухарями. Только войдетъ, всѣ ему, какъ птенцы маткѣ, въ ротъ уставятся, а онъ ткнетъ пальцемъ въ запотѣлое оконце, и изъ устъ его, прямо въ ушеса юношества излетятъ таковы слова: "вотъ гдѣ свѣтъ!" И тотчасъ же всѣ, а пуще всѣхъ герой, увѣруютъ что свѣтъ именно тамъ куда пальцемъ ткнуто, и никому, а паче всѣхъ герою, не придетъ въ голову: не только де свѣту что въ оконцѣ. Словомъ, укладистый герой, по пословицѣ, что мѣшокъ: что положатъ -- несетъ.

Счастливы такіе сочинители и великая награда ихъ ждетъ: критики ставящіе себѣ въ вящее достоинство свое тупое пониманіе поймутъ ихъ. Хороши и удобны, слова нѣтъ, новоизобрѣтенные патентованные мѣшки-герои! Они куда удобнѣе живыхъ людей, особенно тѣхъ что живутъ умственною жизнью, у кого въ головѣ свой царь есть, да такой царь что подобно многимъ инымъ царямъ начнетъ мудрить и передѣлывать человѣка, вершить его подъ свою мѣру, да вдобавокъ самого себя считаетъ настоящимъ царемъ, рѣшителемъ судебъ, кому не токмо за страхъ, но и за совѣсть повиноваться надо.

Неудобство такого живаго человѣка, между прочимъ, заключается въ трудности, почти невозможности услѣдить за ходомъ его умственнаго развитія. Откуда и когда взялась, или какъ сложилась та или иная мысль? Почему эта вотъ мысль побѣдила другія, или стала замѣтнѣе другихъ, сдѣлалась любимицей ума? Отчего данная мысль поразила умъ при тѣхъ, а не иныхъ обстоятельствахъ? Отчего третья врѣзалась не въ то время какъ дошла прямо, изъ непосредственнаго источника, а при получкѣ изъ вторыхъ, третьихъ, Богъ знаетъ какихъ рукъ, видоизмѣненная, можетъ-быть искаженная? Насколько, наконецъ, мысль, рожденная ли, пришлая ли, сама измѣнилась при столкновеніи съ другими, какой оттѣнокъ отъ нихъ получила и въ свою очередь насколько ихъ измѣнила, насколько придала имъ свой оттѣнокъ? Если у писателей чьи мысли и думы отпечатываются въ ихъ твореніяхъ трудно прослѣдитъ шагъ за шагомъ такое развитіе и почти невозможно возстановить ихъ полный умственный обликъ,-- то гдѣ ключъ къ такому дѣлу относительно частнаго человѣка, не оставившаго подобныхъ какъ бы окаменѣлыхъ слѣдовъ? Я предполагаю человѣка который мыслить, изучаетъ себя, стремится къ самоопредѣленію. Не тутъ да, не въ этомъ да самоопредѣленіи разгадка? Но оно само начинается когда матеріалу накоплено уже довольно и зданіе на половину готово; переходныя же ступени, между тѣмъ, стерлись, не удержались ясно въ памяти: ея вниманіе устремлялось и устремлено на храненіе и скрѣпу матеріаловъ, добытыхъ и добываемыхъ.

Предположите такую задачу: откуда и въ какое относительно время натаскала ласточка себѣ на гнѣздо камешковъ, волосинокъ, грудокъ глины, каждый и каждую изъ нихъ. Задача не невозможная, но и такая сравнительно простая задача потребуетъ много времени, трудовъ, соображеній самыхъ остроумныхъ. Умственное гнѣздо вьется почти также безсознательно какъ птичье, но та великая между ними разница что въ немъ, въ свитомъ умомъ гнѣздѣ, живы и дышутъ каждый камешекъ, каждоя песчинка и грудочка: эти живыя грудочки множатся и пораждаютъ новыя и сами между собою не липкою жидкостью склеены, срослись живою плотью, составили живое же цѣлое. И это цѣлое, и все цѣликомъ и по частямъ, развивается, доходитъ возможнаго совершенства, болѣетъ, выздоравливаетъ, умираетъ: умираетъ душевное, воскресаетъ духовное, по апостольскому слову.

Кононовъ былъ человѣкъ мыслящій, стремился къ самоопредѣленію. Постепенно у него выработался взглядъ на себя, своя теорія, создался идеалъ котораго онъ стремился достигнуть. Но какъ зародилась и развилась эта теорія? Насколько она была слѣдствіемъ самоизученія и по какому методу, достаточно ли точно и осмотрительно велось это изученіе? Много ли схватила теорія жизненныхъ чертъ, или въ ней оказалось достаточно мнимыхъ? Раждалась ли она свободно изъ жизни, или пришлая старалась подчинить себѣ жизнь?

Какъ ни трудна задача, попытаемся прослѣдить ходъ умственнаго развитія Кононова. Благо если удастся намѣтить его точками, и дай Богъ чтобъ эти точки недалеко уклонились отъ направляющей.

II.

Кононовъ первоначально поступалъ на математическій факультетъ, но пробылъ на немъ всего полгода. Нельзя сказать чтобъ у него вовсе не было способности къ математикѣ; онъ легко слѣдилъ за преемственностью выводовъ и самый ходъ доказательства занималъ его; онъ поражался красотой формулы и былъ даже въ силахъ оцѣнить эту красоту, но доказательство кончено, послѣдній выводъ сдѣланъ и выраженъ строгою, сжатою и красивою формулой, -- и память не удерживала того хода за каждымъ шагомъ котораго слѣдила внимательно, съ любовнымъ любопытствомъ; красивая формула оставляла впечатлѣніе умственной красоты, но сама ускользала. Словомъ изо всей работы не выходило плотной, по всей длинѣ ровно ссученной нити; по мѣстамъ нить была ссучена на-диво, отдѣлка тонкая, но, вершокъ дальше, шла дряблая, расползалась при легкомъ рывкѣ. Кононовъ замѣтилъ это и приписалъ своей неспособности къ математикѣ. Онъ рѣшилъ перемѣнить факультетъ. Но какой выбрать? Нравилось и тянуло и то и другое. Онъ перешелъ на камеральный. "Покуда", утѣшалъ онъ себя. Такое утѣшеніе было необходимо въ виду того что многіе чьимъ мнѣніемъ онъ дорожилъ называли такой переходъ "изъ поповъ въ дьяконы"; необходимо было оно и для себя: вѣдь не затѣмъ же поступлено въ университетъ чтобы только кончить курсъ! Зачѣмъ же? допросилъ онъ себя. Не ради чиновъ, -- это дѣло рѣшеное, сданное въ архивъ еще при Василій Васильичѣ; не для правъ -- такое ученье кончено, права, насколько они нужны, добыты. Для чего... Ради ли изученія какой отдѣльной науки или чтобы стать человѣкомъ образованнымъ? Дума надъ этими вопросами натолкнула его на теорію.

Теорія постепенно вырабатывалась, окрѣпала, и когда довольно окрѣпла, авторъ постарался придать ей надлежащій видъ. Книги, столкновеніе съ людьми, сличенія себя съ товарищами, развитіе собственныхъ мыслей, -- все несло свой вкладъ въ теорію. И теорія, надо правду сказать, во многомъ отвѣчала дѣйствительности. Въ окончательномъ видѣ она гласила слѣдующее: надо развивать свою личность; всѣ препятствія къ развитію должны быть устранены. Главнымъ двигателемъ свободной личности полагался талантъ; не спеціальный, къ чему-нибудь талантъ, не предрасположенность къ извѣстнымъ занятіямъ, а талантливый умъ, стремящійся обогатитъ себя знаніями, развить свои лучшія качества, постигнуть свою конгеніальность съ тѣми или другими великими дѣятелями, примкнуть къ нимъ и дозрѣть такъ-сказать подъ ихъ сѣнью. Талантливая личность въ высшей степени человѣчна, и ничто человѣческое не должно быть ей чуждо. Она не можетъ закупориться въ спеціальность, подъ страхомъ обузить свои стремленія или стѣснить свою свободу. Такой личности противополагался труженикъ. Труженикъ человѣкъ почтенный, болѣе или менѣе узкій спеціалистъ, чернорабочій умственной республики. Ему дается усидчивымъ трудомъ что таланту открывается безъ усилій; притомъ онъ никогда не обниметъ въ цѣлости всего подлежащаго познаванію; частности приковываютъ его и никогда ему не взлетѣть надъ ними. Труженикъ -- куликъ; онъ вѣчно хвалитъ свое болото, и это болото вовое не такъ дурно какъ полагаютъ; въ немъ своя дѣятельна! Жизнь, но обуженая, безъ широкаго простора. Талантъ же соколомъ взмываетъ въ высь; еще въ старину знали каковъ красносмотрителенъ высокаго сокола летъ.

Кононовъ чувствовалъ въ себѣ такой талантъ и дѣлалъ все что могъ и умѣлъ для его развитія. Онъ благословлялъ свой вначалѣ необдуманный, переходъ на камеральное отдѣленіе. Числиться на немъ представляло несомнѣнныя удобство, этимъ, первое, легко выполнялась формальная сторона университетскаго курса; затѣмъ, самое ея выполненіе не требовало многаго времени и дозволяло посѣщать любыя лекціи другихъ факультетовъ, заниматься чѣмъ любо, и наконецъ главное, свобода развитія личности ни мало не стѣснялась, не скривлялась уклоненіемъ въ спеціальность.

Не должно думать чтобы талантливая личность въ стремленіи всесторонне развить себя, довольствовалась шапочнымъ знакомствомъ съ предметами, задѣвала о нихъ концомъ крыла, только задѣть бы, набрасывалась на все, только умственную торбу наполнить бы. Нѣтъ, такая забава годна развѣ для пустоцвѣтовъ, для скороспѣлокъ что, по выраженію Кононова, "спѣшатъ словно на конькахъ пролетѣть по наукѣ". Талантливая личность смотрѣла на дѣло образованья строже и глубже. Она не набросится на новизну ради ея новости; ее какъ стараго воробья, на мякинѣ не проведешь. Мишурные знаменитости, профессора гарцовавшіе на либеральномъ конькѣ не считали Кононова въ числѣ своихъ поклонниковъ. Онъ открывалъ въ нихъ грубость пониманія, поверхностное отношеніе, какъ слѣдствіе этой грубости, и къ своему предмету, и къ наукѣ вообще. "Шиллеръ сказалъ что для однихъ наука -- богиня, для другихъ -- дойная корова; онъ не зналъ что явятся плясуны и для нихъ она станетъ натянутымъ канатовъ", замѣтилъ онъ послѣ одной лекціи, покрытой довольно дружными рукоплесканіями. Умъ быстрый и пытливый, Кононовъ легко усваивалъ себѣ предметъ, схватывалъ, такъ-сказатъ, на лету его выдающіяся части; на чемъ онъ останавливался, случайно ли, по влеченію ли, онъ старался понять до точки, усвоить строго и ясно, отличить тонко. Умъ страстный и влюбчивый, онъ жадно хватался за предметъ, но эта страстная влюбчивость не переходила въ покойную любовную привязанность, тихую и долговѣчную. Кононовъ отлично чувствовалъ тонкость и гибкость своего ума и старался развить эти качества до виртуозности.

Тонкову и гибкому уму -- чего не замѣчалъ Кононовъ -- не доставало выправки, выдержки и самостоятельной рабочести. Кононовъ не плуталъ, какъ во время оно, по лѣсу, но и не шелъ твердою ногой по матерой землѣ; онъ не зналъ крѣпкаго чувства человѣка у кого есть увѣренность что кряжевая дорога тутъ она, у него подъ ногами. Его умъ стремился взлетѣть все выше, откуда виднѣе, и нерѣдко зарывался. Тамъ, въ воздушномъ океанѣ онъ плавалъ

Безъ руля и безъ вѣтрилъ.

Такое свойство его ума было замѣчено умнымъ старикомъ-профессоромъ. Разъ по окончаніи лекціи Кононовъ заспорилъ нимъ о теоріи, о чемъ шла рѣчь. Онъ дѣлывалъ это не какъ всегда, профессоръ внимательно выслушалъ студента, сказалъ свои возраженія, и затѣмъ, помолчавъ, прибавилъ;

"Вы, г. Кононовъ, человѣкъ несомнѣнно умный, да умъ-то у васъ непосѣда. Вамъ все гулять бы да прохаживаться. Нѣтъ, вкусъ у васъ есть: мѣста для прогулокъ вы выбираете живописныя. Только спѣшите очень: хочется повыше на самую высокую гору взобраться: эта молъ горка и хороша, да низка, та вонъ повыше, и вы скорехонько туда. Я не сказать что вы при этомъ по сторонамъ только глазѣете; нѣтъ, мимоходомъ, вы и наблюдаете, и вдумаетесь, и порой работнику на полѣ совѣтъ добрый дадите. Только сами-то вы не работникъ. Не обижайтесь; мнѣ хотѣлось предупредить васъ. Былъ у меня такой же какъ вы ученикъ, и ничего изъ него не вышло, несмотря на всѣ его таланты. Жаль мнѣ будетъ если съ вами то же случится.

Такое замѣчаніе, сдѣланное искреннимъ и дружескимъ тономъ, не могло не заставить Кононова призадуматься. Онъ помучился таки, желая выразумѣть его поточнѣе и пообстоятельнѣе; для этого онъ старался опредѣлить построже точку зрѣнія профессора. "Не упрекаетъ ли онъ меня недостаткомъ спеціальности?" Такой вопросъ прежде всего пришелъ въ голову. Теорія тянула на утвердительный отвѣтъ. "Но нѣтъ говорило наблюденіе,-- онъ не изъ тѣхъ узкихъ спеціалистовъ, что по собственному сознанію идутъ точно по постоянно суживающемуся корридору, пока не ткутся носомъ въ спеціальный уголъ, откуда ничего не видно. Нѣтъ, онъ не таковъ." Въ чемъ же тогда упрекъ? "Или мы иначе понимаемъ развитіе личности? Умы ли у насъ разной породы?" Къ утвердительному отвѣту на эти послѣднія соображенія особенно сильно склонялся Кононовъ. Мелькало у него: молъ слѣдовало бы въ такомъ разѣ поближе изучить это различіе и пониманій и самихъ умовъ, но тутъ ставилось многоточіе. Для рѣшенія задачи не доставало данныхъ; талантъ намѣчалъ задачу, но работникъ надъ ней не трудился.

Кононовъ ошибался: профессоръ говорилъ просто как опытный наблюдатель надъ развитіемъ молодыхъ умовъ. Замѣчаніе старика прошло какъ тучка предъ солнцемъ талантливой личности. Она продолжала жить своею жизнью и эта жизнь была довольно полна, ясна и радостна чтобы тревожиться легкаго облачка, замѣчать небольшіе пробѣлы. До времени дышалась вольно и здорово, и Кононовъ чувствовалъ себя божественною личностью ничуть не меньше чѣмъ Гей на первыхъ порахъ по пріѣздѣ въ Парижъ.

III.

Кононовъ за долгое житье вмѣстѣ не только привыкъ къ Полѣнову, но полюбилъ его. Они не разставались въ теченіе двухъ съ половиной лѣтъ: Полѣновъ, по окончаніи курса, близь года пробылъ въ Петербургѣ, числясь на службѣ въ министерствѣ, пока не вышло подходящее мѣсто въ родной губерніи. Кононовъ не забылъ своего сожителя и не рѣдко про него вспоминалъ. Воспоминанія эти были различны, слагались въ отдѣльныя группы. Охотнѣе всего Петръ Андреичъ останавливался на первыхъ дняхъ знакомства, на первыхъ шагахъ съ той и другой стороны. Онъ съ особою любовью припоминалъ мельчайшія подробности, анализовалъ ихъ и всегда выносилъ отрадное впечатлѣніе. Ему шептался первый ихъ разговоръ; шептались отдѣльныя слова на которыхъ сосредоточивался смыслъ. "Переѣхалъ." -- Прекрасно.-- "Не стѣсню?" -- Глупости. -- "Письмо?" -- Не зачѣмъ. "Отправилъ." -- А-а! И потомъ освѣдомленіе на счетъ "государственнаго казначейства", вопросъ: "Какъ вы на счетъ уроковъ?..." Какъ все это дѣлалось просто, прямо, откровенно, безъ всякой натуги, съ полною свободой! Ты разказываешь мнѣ про себя, дѣлаешь меня нравственнымъ повѣреннымъ своихъ дѣлахъ, и дѣлаешь это по своему побужденію, свободно, и я столь же свободно выражаю свое мнѣніе, каково оно есть, но тебѣ его не навязываю, ни приговора, осудительнаго ли, оправданнаго ли, надъ твоими дѣйствіями не произношу. Таковъ, казаллсь Кононову, былъ смыслъ рѣчей Полѣнова.

Эта свободность отношеній чѣмъ дальше тѣмъ глубже укоренилась. У Полѣнова была дѣдовская поговорка; "хоть ты мнѣ и братъ, да я-то на свой ладъ ". Помни дескать: я такой !же какъ ты человѣкъ, могу и имѣю право думать и чувствовать совсѣмъ по-своему и ты на этотъ дорогой мнѣ каравай, хорошо ли, худо онъ спеченъ, рта не разѣвай. Говори что думаешь, соглашайся не соглашайся со мной, какъ знаешь; на мое мнѣніе или чувство не посягай. Хорошо оно, нѣтъ ли, гоже мнѣ или нѣтъ -- про то я знаю. Я всегда тебя выслушаю; если сможешь -- имѣй на меня вліяніе: на это запрета нѣтъ. Но чуть ты вздумаешь насильничать, извини, я заставлю тебя войти въ границы. А права у насъ съ тобой равныя.

Кононовъ былъ далекъ считать такія житейскія правила своими, лично ему принадлежащими. Онъ былъ увѣренъ: они выработаны студентскимъ "товариществомъ" и не за одно поколѣніе. Кононовъ по природѣ не общительный, разговорчивый только съ близкими (и эти черты характера согласны съ его теоріей развитія личности), не весьма понималъ мнѣніе Полѣновскаго товарищества и даже сомнѣвался въ его существованіи. Разговоры и споры сюда относящіяся составляли отдѣльную группу воспоминаній. Какъ споры и разговоры наталкивали на самоопредѣленіе, давали ему матеріалъ, такъ и воспоминанія кучились не вокругъ приземистой коренастой фигуры Полѣнова, а на начинавшемъ себя разумѣть я. Споры бывали въ такомъ родѣ.

Задиралъ, по старинному выраженію, чаще Кононовъ, начиная толковать объ университетѣ, его назначеніи и проч.

-- Я цѣню университетъ насколько онъ даетъ средства развить личность вообще, а мою собственную въ особенности, объявлялъ онъ.

-- Нѣтъ, это что-съ! возражалъ Полѣновъ.-- Умственное развитіе и безъ университета можно получить изъ книгъ и ему лучше чѣмъ въ иномъ университетѣ.

Тому примѣры были наготовѣ. Въ Казани прикащикъ книжной лавки самоучкой прошелъ всю высшую математику, выдержалъ экзаменъ на кандидата лучше четвертокурсниковъ и потомъ сталъ профессоромъ. Остроградскій, говорятъ, за неспособность къ математикѣ былъ исключенъ изъ Харьковскаго университета. И за границей.... Но Полѣновъ любилъ русскіе примѣры, находя что они "понятнѣе".

-- Не спорю, оговаривался онъ,-- дѣльнаго профессора слушать полезно. Видишь какъ живой человѣкъ съ предкомъ обращается, и самъ научаешься тому же. А коли хотите знать, для этого еще полезнѣй у такого профессора подъ рукой поработать. Ну, да наши больше лекціями отбояриваются, развѣ въ кои-то вѣки руководство напишетъ, да то вѣрнѣй на половину переведетъ. И выходитъ: главное книги, книги, книги.

-- Книги или университетъ -- все равно; все же ихъ главное назначеніе быть средствомъ для развитія личности.

И Кононовъ упрекалъ пріятеля въ нежеланіи понятъ значеніе личности и пускался въ разъясненіе своей теоріи.

Полѣновъ возражалъ. Чтобъ онъ не признавалъ значеніе личности -- избави Боже! Пусть личность обособляется, отступаетъ въ своихъ особенностяхъ, только чтобъ не становилась исключительною, слишкомъ въ себѣ замкнутою, ничего для себя какъ слѣдъ не признающею! Но онъ смотритъ на университетское дѣло съ болѣе житейской точки; не всѣ студенты одарены высокими талантами, не всѣ могутъ даже держать кандидатскій экзаменъ.

-- Намъ не учеными, не писателями, не государственными людьми быть, а простыми смертными. Даже и смертный-то для насъ терминъ слишкомъ общій. Притворяться нечего: большинство изъ насъ станетъ, чѣмъ отцы были, чиновниками да помѣщиками. Мы не соль земли, а то что этой солью солится -- мясо, рыба, какъ хотите зовите, только не chair à canon. Да, за нами еще есть люди кому настоящей соли и понюхать не удастся. Тѣ нашими крохами питаться будутъ. И не спорю, намъ знать о томъ что повыше не худо, и даже себя умственно развить слѣдуетъ, насколько силы есть, или какъ мужики говорятъ, на сколько "могуты хватитъ". Не то вѣдь, пожалуй, англійскую соль за поваренную примешь да ею себя и просолишь, а не то бузуномъ удовольствуешься.

И вотъ для этого-то большинства, для этого подлежащаго солкѣ мяса, этого chair à saler, кромѣ умственнаго развитія по могутѣ, необходимо нѣчто иное. Доказывая, Полѣновъ шелъ такимъ путемъ. Онъ предлагалъ спросить любаго студента: зачѣмъ молъ ты поступилъ въ университетъ? Рѣдкій, по его мнѣнію, отвѣтилъ бы на такой вопросъ прямо, ясно и толково. Который -- и такихъ избранное меньшинство -- мечталъ о наукѣ, о самообразованіи; который -- и такихъ большинство -- поступалъ по темному влеченію къ чему-то хорошему, по неясной увѣренности что такъ слѣдуетъ; который, наконецъ, воображалъ на счетъ карьеры и правъ.

-- И, замѣтьте, прибавлялъ онъ,-- послѣдній предъ товарищами ужь стыдится сознаться для чего именно поступилъ въ университетъ. Вотъ вамъ первая польза товарищества. Оно подымаетъ, указываетъ высшую цѣль.

Словомъ, по Полѣнову, товарищество есть нѣкотораго рода воспитательная среда, гдѣ студенты выдѣлываются, становятся людьми. Иначе: научаются цѣнить свое человѣческое достоинство и уважать его въ другихъ.

-- Вашими бы устами да медъ пить, замѣчалъ Кононовъ.-- Только все это мечта. Въ дѣйствительности, этого вашего товарищества нѣтъ, а есть либо панибратство да амикошонство, либо стремленіе къ корпораціи.

-- Да откуда жь у меня взялись эти идеи о товариществѣ? придумалъ я ихъ что ли?

-- Нѣтъ, не выдумали. Вы только переносите личныя мнѣнія, черты своего характера, на другихъ; желанія, ріа desiderata, принимаете за существующее...

-- Ну, а мой отецъ, а дѣдъ мой, а другіе старинные студенты тоже желаніе за дѣйствительность принимали?

-- Ошибка въ томъ же родѣ. Человѣчество мечтало о золотомъ вѣкѣ, люди о златой юности, когда, кажется, творились чудеса...

-- Ну нѣтъ, извините-съ. Вы вотъ, Кононовъ, старинныхъ студентовъ не видали, оттого такъ и говорите. А у меня и отецъ, и дѣдъ студентами были. И я старинныхъ студентовъ видывалъ. Въ Петербургѣ вы ихъ, настоящихъ то-есть, и не увидите: бюрократятся сильно, а вотъ въ провинціи!... Ну вотъ и поговорите съ ними, со стариками-то, и узнаете тогда что они въ университетѣ цѣнятъ и цѣнили. Въ тѣ-то времена наука не больно процвѣтала; хуже чѣмъ теперь въ порядочной гимназіи учили. А они людьми вышли, и людьми на всю жизнь остались. И они вамъ скажуть что всѣмъ этимъ товариществу обязаны. И во мнѣ эти понятія не личныя, не мечты, какъ вы говорите, а отъ нихъ; я ихъ преемственно получилъ, а гдѣ преемственность, тамъ дѣйствительность, тамъ жизнь, заключалъ онъ съ торжествомъ, какъ всегда дѣлаетъ молодой человѣкъ опираясь на мысль которую признаетъ неоспоримою.-- А вотъ вы давеча товарищество къ корпораціи приравняли, такъ это даже обидно. Я этихъ корпорацій всякихъ терпѣть не могу. А будто подобное что-то такое и въ университетѣ заводится, не безъ грусти подтверждалъ онъ замѣчаніе Кононова.-- Да, да. Начинаютъ попадаться такіе студенты. Думай-молъ всѣ какъ одинъ, дѣлай что всѣ хотятъ, и правъ будешь, а не то сейчасъ -- подлецъ. И права для студентовъ какія-то особыя выдумываютъ, и студентъ ужь не студентъ, а какой-то новый чинъ въ табелѣ о рангахъ. И выше-то всѣхъ, и умнѣе, и честнѣе, а остальные те же чуть не подлецы. Нѣтъ, это корпорація нѣмецкая (эпитетъ "нѣмецкій" Полѣновъ вообще прилагалъ ко всему чего хуже не бываетъ), это казармщина. Нѣтъ, я, и не я одинъ, всѣ мы не это въ университетѣ цѣнили.

-- И вотъ видите, разъ послѣ такого спора прибавилъ особенно грустно Полѣновъ, -- заведется эта казармщина или вообще товарищество падетъ, я сына своего въ университетъ не пошлю, то-есть въ русскій, какъ мы его понимаемъ. А для науки въ Германію пусть ѣдетъ, тамъ на этотъ счетъ мастер а (Полѣновъ строго держался нынѣ полузабытаго отличія Нѣмцевъ отъ Германцевъ).

Пріятели оставалась каждый при своемъ мнѣнія. Полѣновъ находилъ что Кононовъ по-своему правъ, а Кононовъ то же думалъ про Полѣнова. "Ему товарищество не нужно, разсуждалъ Полѣновъ, -- онъ на умъ свой надѣется и, правду сказать, есть на что ему надѣяться". Строго выводъ былъ не совсѣмъ таковъ: внутри у Полѣнова шевелилось нѣчто среднее между сужденіемъ и чувствомъ (чего онъ даже про себя не высказывалъ ясно); и оно нашептывало ему: "молъ полнѣе и лучше была бы его (Кононова) жизнь, знай онъ и даже не знай, а чувствуй, именно чувствуй что такое товарищество". Кононовъ же цѣнилъ мнѣніе Полѣнова не столько по отношенію къ нему лично и даже не какъ мнѣніе само по себѣ правильаое или не правильное, ему нравилась собственно своеобычность этого мнѣнія. Эта своеобычность, по Кононову, въ томъ состояла что мнѣніе опиралось не столько на умственные выводы, сколько на нѣчто внѣ себя, на нѣчто живое. И это живое порой бывало не только живымъ, но и живучимъ. Понемногу онъ начиналъ даже допускать что Полѣновское товарищество не вполнѣ мечта, что оно идеалъ студенческой, но не той впрочемъ что онъ видѣлъ вокругъ, а прежней, временъ когда отецъ и дѣдъ Полѣновы были студентами. Нь существуй даже оно, это товарищество, теперь, все-таки я цѣнилъ бы его насколько оно давало бы средства развить личностъ", заключалъ онъ. Кононовъ имѣлъ случай не разъ замѣчать подобную своеобычность Полѣновскихъ мнѣній.

Въ оно время, съ плотно-закупоренной бутылки умствений русской жизни была снята проволока, проволока впрочемъ довольно ржавая; пробка вылетѣла не безъ достоинства, и брызнула пѣна. Пока пѣна была, всѣ думали въ бутылкѣ де шампанское, первый сортъ. И никто не осмѣливался дотронуться до бутылки; многіе даже выражали: не благородно де не только сомнѣваться въ содержимомъ бутылки, но даже дерзкую мысль заглянуть внутрь. И пѣна била, била пока не угомонилась. Тогда только рѣшились накренить бутылку и даже опрокинули ее: ничего, пустехонька. Только по стѣнкамъ липкая пѣна лѣпилась.

Итакъ, въ это время стали входить въ моду всякія соціальныя и соціалистическія теоріи, всякія разрушительныя бредни. Полѣновъ выслушивалъ всѣ эти пѣноизверженія съ добродушіемъ истинно патріархальнымъ и славянскимъ. Онъ ни умственно, ни сердечно не раздражался противъ теорій посягавшихъ, казалось, на все ему дорогое и святое. Умственно, потому что его занимали, были ему дороги и святы не отвлеченныя идеи семьи, собственности, государства, а своя семья, свой уголъ и чувство что онъ Русскій, внѣ и безъ чего онъ не могъ себя понять. Сердечно, потому что не могъ вообразить фактическаго посягательства на жизненный строй необходимый, также какъ для него, для милліоновъ людей. Вотъ почему, относя разрушительныя теоріи къ области мечтаній и утопій, онъ приписывалъ имъ эпитеты честный и благородный. Бездомный и безсемейный, Кононовъ уже въ силу этого обстоятельства долженъ былъ искать себѣ опоры въ мысли. Полѣновское добродушничанье было ему не по нутру

-- Не понимаю что вы тутъ видите честнаго и благороднаго, говорилъ онъ.

-- Отчего же? добродушничалъ Полѣновъ.-- Согласитесь еслибы всѣ были одинаково богаты, это было бы хорошо. Побужденія, намѣренія тутъ добрыя, но конечно это мечта.

-- Хорошими намѣреніями, по пословицѣ, адъ мощенъ. При томъ вы сами находите что это невозможно. Что жъ тутъ хорошаго мечтать о невозможномъ?

-- Я и говорю что это мечта, но мечта честная и благородная.

-- Мечта не можетъ быть ни честною, ни благородною; эти качества приложимы только къ нравственной сторонѣ человѣка. Честная мечта такая же нелѣпость какъ честная мысль. Мысль напримѣръ бываетъ правильная и не правильная, умная и глупая, чистая и прикладная и т. д., но нѣтъ ни честныхъ, ни благородныхъ мыслей. Еще пожалуй выдумай честныя заблужденія! Честныя мысли, честныя убѣжденія отъ такого смѣшенія понятій только путаница, вавилонскій языкъ. Я вотъ слышалъ какъ разъ кучеръ витійствовалъ: "Вороная, говоритъ, лошадь убѣдительная." Оно конюхамъ позволительно безъ смысла высокимъ слогомъ выражаться , а намъ -то слѣдовало бы понимать значеніе словъ, а не первое встрѣчное совать.

-- Вы слишкомъ серіозно къ этому относитесь, Кононовъ. Всѣ эти теоріи малѣйшей критики не выдерживаютъ, я знаю. Только все же пусть лучше объ общности имуществъ мечтаетъ чѣмъ о карьерѣ или какъ бы денегъ нажить.

-- Нѣтъ, ужь лучше пусть о чемъ хочетъ мечтаетъ, только не мечталъ бы тамъ гдѣ учиться и знать слѣдуетъ. Это, по пословицѣ, съ суконнымъ рыломъ въ калачный рядъ.

Разъ Кононовъ пришелъ домой поздно и крѣпко не въ духѣ. Видно было онъ ушелъ откуда-то взволнованный и вдобавокъ дорогой, припоминая бывшее, еще пуще разволновался. На вопросъ Полѣнова что съ нимъ, онъ рѣзко отвѣчалъ:

-- Наслушался вашихъ благородныхъ мечтаній!

-- Какахъ моихъ мечтаній? съ недоумѣніемъ спросилъ Полѣновъ.

-- Ну, вотъ что вы благородными и честными называете. Вы одни цвѣтки еще знаете, а я до ягодокъ нынче дошелъ. Все, видите, надо прочь, всю цивилизацію съ государственнымъ устройствомъ, съ искусствомъ, наукою....

-- Но это глупости....

-- Да именно глупостями они и называютъ, не разслыхавъ подхватилъ Кононовъ.-- И кто же? Не нашъ братъ студентъ, не мечтательный юноша по-вашему, а самъ -- кто бы вы думали? Самъ К. Л. М., знаменитость, бывшій профессоръ, великій ученый! Изъ тѣхъ кого "подъ великимъ страхомъ признать велятъ историкомъ и географомъ!" Онъ поучалъ, нѣчто даже въ родѣ лекціи прочелъ. А въ концѣ и глазки закрылъ, и съ блаженнѣйшею улыбочкой проговорилъ: "Итакъ, господа, вся предыдущая исторія человѣчества была рядомъ глупостей." Меня, знаете, слегка огорошило. Думаю, вѣрно онъ на счетъ политики, либерализмомъ хвастнуть хочетъ. Переспросилъ. "Нѣтъ, говоритъ, вся, вся вообще." И преблагосклонно улыбнуться изволили. Да, вся! А тутъ же насчетъ нервовъ навралъ что-то. Кто-то изъ естественниковъ ему замѣтилъ, а онъ: "Я въ этомъ не спеціалистъ, могъ перепутать, но идея, идея важна!" И все съ улыбочкой.... Что жъ, Полѣновъ, и это благородныя мечты?