ДРАМЫ

Предисловіе къ первому изданію.

Настоящее изданіе моихъ драматическихъ произведеній вызвано требованіемъ нѣкоторыхъ изъ нихъ для провинціальныхъ театровъ; пока выдается только первый томъ; отъ благосклонности, съ какой онъ будетъ принять публикой, зависитъ дальнѣйшая судьба изданія...

По плану все изданіе должно состоять изъ трехъ томовъ. Въ первый включены: "Слобода Неволя", "Фролъ Скабѣевъ", "Каширская старина" и "Темный и Шемяка". Во второмъ предполагается помѣстить слѣдующія пьесы: "Изъ мрака къ свѣту", "Княгиня Ульяна Вяземская", "Разрушенная Невѣста", "Царевичъ Алексѣй", "Франческа Риминійская"; третій составятъ: "Непогрѣшимые", "Смерть Мессалины", "Сидоркино дѣло", "Трогирскій всевода" и "Столичный Слетокъ". Итого, четырнадцать піесъ; въ изданіе не включены нѣкоторыя юношескія произведенія, которыя хотя и даются порою доселѣ въ провинціи, но не представляютъ, по-моему, интереса для читателей. Для театровъ же они имѣются въ литографированныхъ изданіяхъ.

Оглядываясь на мою свыше двадцатилѣтнюю драматургическую дѣятельность, замѣчу слѣдующее. Изъ четырнадцати піесъ три, а именно "Слобода Неволя", "Разрушенная Невѣста" и "Царевичъ Алексѣй", не дозволены доселѣ къ представленію. "Слобода Неволя", написанная почти одновременно съ трагедіей графа А. К. Толстого "Смерть Іоанна Грознаго", не разъ въ теченіе 20 лѣтъ разсматривалась драматической цензурой, неизмѣнно налагавшей на нее свое veto. Вначалѣ я склонялся къ мысли, что причиной тому ея, такъ-сказать, романтичность, отсутствіе въ ней академической важности, полагавшейся во время оно принадлежностью "исторической" драмы; но послѣ допущенія на сцену "Василисы Мелентьевой", рисующей Грознаго въ домашнемъ быту, не просто какъ царя, но и какъ живую личность, причина сказаннаго veto для меня неясна. Въ двухъ другихъ піесахъ: въ "Разрушенной Невѣстѣ" и "Царевичѣ Алексѣѣ", драматическая цензура не усматриваетъ по существу ничего подлежащаго запрещенію; и единственная причина ихъ недопущенія на сцену заключается въ устарѣвшемъ правилѣ, возбраняющемъ безусловно появленіе на театральныхъ подмосткахъ царствовавшихъ лицъ дома Романовыхъ, начиная съ Михаила Ѳедоровича. Правда, говорятъ еще, что если ужъ допустить изображеніе Петра на сценѣ, то желательно, чтобъ онъ былъ представленъ въ одинъ изъ безусловно-доблестныхъ моментовъ своей исторіи. Уже Лессингъ показалъ ошибочность такого воззрѣнія на театръ: трагическая муза невиновна въ тонъ, что по самой сущности своего искусства можетъ изображать героическія личности только въ трудныя и горькія минуты ихъ жизни.

Что касается моей театральной карьеры, то врядъ ли ее можно назвать особенно счастливой. Изъ одиннадцати дозволенныхъ цензурой піесъ на императорскомъ театрѣ въ Москвѣ было поставлено шесть, то-есть только половина, а именно: "Фролъ Окабѣевъ", "Каширская Старина", "Темный и Шемяка", "Изъ мрака къ свѣту", "Ульяна Вяземская" и "Смерть Мессалины". Сверхъ того, "Сидоркино дѣло" и "Трогирскій воевода" въ Москвѣ нашли себѣ пріютъ на частныхъ сценахъ; первая въ театрѣ г-жи Вренко, вторая у г. Лентовскаго. Въ Александринскомъ театрѣ произошло нѣчто подобное: послѣ "Фрола Скабѣева" и "Каширской Старины", постановка коихъ никакъ не можетъ быть названа безвыгодной для дирекціи (а у насъ въ театрѣ прибыль цѣнится выше искусства), я былъ изгнанъ изъ театра на цѣлыя восемь лѣтъ кряду. Затѣмъ были поставлены: "Сидоркино дѣло", "Трогирскій воевода" и "Столичный Слетокъ". Итого, пять тесъ изъ одиннадцати, то-есть менѣе половины. Двѣ піесы, а именно "Франческа Риминійская" и "Непогрѣшимые", вовсе не были поставлены ни на одной изъ столичныхъ сценъ, хотя прошли всѣ подлежащія мытарства. Нынѣ всѣ мои піесы поголовно исключены изъ репертуара императорскихъ театровъ, и мое имя вовсе не появлялось бы на столичныхъ афишахъ, если бъ московскіе любители и г-жа Козловская въ Петербургѣ раздѣляли относительно меня мнѣніе дирекціи.

N. В. Въ настоящее изданіе, тщательно пересмотрѣнное авторомъ, внесены необходимыя измѣненія, сокращенія и дополненія, а потому желательно, чтобъ режиссерскія управленія, при постановкѣ или возобновленіи піесъ, руководствовались предлагаемымъ текстомъ.

Д. А.

12-го февраля, 1886.

СЛОБОДА НЕВОЛЯ.

БЫВАЛЬЩИНА ВЪ ПЯТИ ДѢЙСТВІЯХЪ, ВЪ СТИХАХЪ.

(Памяти K. С. Аксакова).

Ужъ настали годы злые на Московскій народъ,

Какъ и сталъ православный царь грознѣй прежняго,

Онъ за правду-за-неправду дѣлалъ козни лютыя.

Пѣсня на смерть Грознаго.

Молитесь, кайтесь, къ небу длани

За всѣ грѣхи былыхъ временъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

За узаконенный развратъ,

За грѣхъ Царя-святоубійцы,

За разоренный Новоградъ.

А. С. Хомяковъ.

ОТЪ АВТОРА.

Читателямъ, безъ сомнѣнія, извѣстно, какъ много потрудился покойный Константинъ Сергѣевичъ Аксаковъ для русской исторіи, а также его мастерское объясненіе характера Грознаго (охотно приписываемое Костомарову), -- а потому понятно, почему настоящее сочиненіе посвящается его памяти.

Мнѣ хотѣлось нарисовать Грознаго не какъ Іоанна-царя, а какъ грознаго царя Ивана Васильича, выводившаго измѣну съ святорусской земли; какъ человѣка, въ его домашней обстановкѣ, въ его отношеніяхъ къ слугамъ-опричникамъ и тѣмъ, кого любилъ онъ, для которыхъ онъ былъ не царемъ, а Ваней, Ванюшей, бѣлымъ голубемъ. Мнѣ хотѣлось изобразить Слободу Неволю, это преддверіе Тушина, гдѣ самъ царь прикидывался царикомъ, и еще ниже -- бояриномъ Иваномъ Московскимъ, -- эту угарную нравственную атмосферу (если можно такъ выразиться), окружавшую его и отчасти имъ самимъ созданную.

Долгомъ считаю принести благодарность тѣмъ гг. криикамъ и литераторамъ, которые были столь добры, что прочли мою драму въ рукописи и указали на то, что требовало исправленія. Насколько могъ, я воспользовался ихъ совѣтами, и еще разъ благодарю ихъ за вниманіе.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Грозный царь Иванъ Васильевичъ.

Царевичъ Иванъ Ивановичъ (по 16-му году).

Князь Аѳанасій Вяземскій, Малюта-Григорій Лукьянычъ Скуратовъ, Ѳедоръ Басмановъ, опричники.

Михайло Темрюковичъ, Черкасскій князь, шуринъ царскій.

Угаръ, прозванный Бѣсомъ, веселый человѣкъ, царскій любимецъ.

Иванъ Петровичъ Челяднинъ, земскій бояринъ, старикъ.

Марья, Иванова Петровича жена.

Груня Юрьевна, племянница ея по сестрѣ.

Патрикѣвна, прозванная Лисой, Грунина мамка.

Земскіе бояре; опричники; прислужники, и т. д.

Дѣйствіе въ Александровой Слободѣ, прозванной Неволей, и частью на Москвѣ, передъ конечнымъ разореніемъ Новагорода (конецъ 1669 г.).

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА ПЕРВАЯ.

На Москвѣ. Проулокъ. Зимнія сумерки.

ЯВЛЕНІЕ ПЕРВОЕ.

Мамка, домой спѣшить; Бѣсъ, слѣдомъ, догоняетъ ее.

БѢСЪ.

Постой! Постой! Куды спѣшишь, молодка?

МАМКА.

Охъ, чтобъ тѣ! До-смерти спужалъ, треклятый!

БѢСЪ.

Анъ не треклятый, а крещенный вышелъ.

МАМКА.

Отстань! Ступай своей дорогой, дьяволъ!

БѢСЪ.

Не дьяволъ, а прозвали люди Бѣсомъ.

МАМКА.

Да ты не очень! Вишь, хоромы близко,

Какъ крикну,-- и къ боярину сведутъ;

А онъ у насъ шутить не любитъ, грозный.

БѢСЪ.

Нашъ погрознѣе. Мы опричъ живёмъ.

МАМКА.

Ты, что жъ, озорничать и впрямь затѣялъ?

БѢСЪ.

Ты не сердись. Дай разглядѣть себя,

Ты, можетъ, мнѣ придешь еще по нраву:

Свезу тебя въ высокій теремокъ,,

Одѣну что татарскую царевну,

Кормить-поить что на убой начну.

МАМКА.

Ну на, гляди! По нраву ли старуха?

БѢСЪ.

Тьфу, старая! А мнѣ и невдомекъ,

Бѣжишь молодкой, лаешь что щенокъ...

Ба, ба! да это Патрикѣвна!.. здравствуй!...

Аль кума не признала?

МАМКА.

Что за кумъ?

БѢСЪ.

Угара помнишь?

МАМКА.

Нешто ты Угаръ?

БѢСЪ.

Вечоръ еще Угаромъ люди звали,

А нонѣ и кума признать не хочетъ!

МАМКА.

Дай погляжу. Угаръ и есть! Здорово! [Цѣлуются].

Вотъ: правду баютъ, что гора съ горою

Не сходятся, а люди такъ столкнутся.

Давненько мы съ тобою не видались,--

Годковъ съ десятокъ будетъ, аль поболѣ?

А мы вѣдь думали: пропалъ, на Волгу

Въ разбойнички ушелъ. Охъ, куманекъ!

Не чаяла тебя живымъ увидѣть.

Ты гдѣ жъ теперь? За кѣмъ живешь, голубчикъ?

Аль бродишь по свѣту, куда глаза

Глядятъ? Аль денегъ раздобылъ, да зажилъ

Своимъ домкомъ? Разсказывай скорѣй,

Все выложи.

БѢСЪ [важно].

Я нонѣ, Патрикѣвна,

Въ высокія хоромы залетѣлъ,

Которыхъ выше нѣтъ на бѣломъ свѣтѣ.

МАМКА.

Что врешь то? дѣло говори.

БѢСЪ.

Не вру.

Бояринъ есть такой, Иванъ Московскій,--

Такъ я сейчасъ за нимъ живу въ веселыхъ.

МАМКА.

У самого царя!?

БѢСЪ.

Въ самой Неволѣ.

Зато воленъ, кума, что вздумалъ дѣлать.

На что метнулъ очами,-- то и наше.

Задумалъ что, и явится сейчасъ.

Есть у меня и скатерть-самобранка,

И неразмѣнный рубль живетъ въ мошнѣ.

Намъ хорошо. Своя рука владыка.

Будь помоложе, и тебя бы сгребъ.

Ты это чувствуй.

МАМКА.

Господи мой Боже!

Да ты не врешь? И впрямь живешь въ веселыхъ?

БѢСЪ.

Ѳома невѣрная! Хошь, шубу, что ли,

Съ тебя сорву, а ты достань потомъ;

Не только ты,-- бояринъ не добудетъ.

МАМКА.

Въ сорочкѣ ты родился, куманекъ!

Не у царя, гдѣ жъ счастью быть, желанный?

Бываетъ счастье людямъ, охъ, бываетъ!

БѢСЪ.

Ты что жъ горюешь?

МАМКА.

Какъ не горевать-то?

Житье-то наше что ни есть худое.

Житье-житье! какъ всталъ -- и за вытье!

Коли бъ не Груня,-- бѣгомъ убѣжала бъ.

БѢСЪ.

Что такъ?

МАМКА.

Веселья нѣту никакого.

У добрыхъ у людей и въ посто-тъ праздникъ,

У насъ о масленой великій постъ.

БѢСЪ.

Ты у кого живешь?

МАМКА.

А у Ивана

Петровича,-- что на сестрѣ женатъ

Покойницы боярыни-то нашей,--

Бояринъ Челяднинъ зовутъ; чай, знаешь.

БѢСЪ.

Какъ намъ не знать! Записанъ въ поминанье.

Ты что же у него?

МАМКА.

А съ Груней взяли.

Боярыня-то наша померла,

Лукерья-то Степановна Зажитныхъ,

Такъ къ бабушкѣ-старушкѣ перешли,

А въ нонѣшнемъ году и бабка наша

Туда жъ отправилась. Куда намъ дѣться?

А Челяднинъ женатъ, чу, на сестрѣ

На Марьѣ на Степановной,-- такъ взяли

Къ себѣ Груняшу. Понялъ?

БѢСЪ.

Ни, не понялъ

Куды намъ мудрость экую понять!

MAMКA.

Племянницу, слышь, тетка пріютила,

Ну и меня,-- я мамка; не бросать же.

БѢСЪ.

Да стой ты, таранта! Дай слово молвить.

Что соску тычешь,-- не ребенокъ малый,

Давно смекнулъ. Ты вотъ что мнѣ скажи:

Чай, у тебя боярышня невѣста,

Такъ пригожа ль собой?

МАМКА.

Тебѣ зачѣмъ же?

Аль женишокъ какой есть на примѣтѣ?

БѢСЪ.

Узнаешь послѣ. На-перво отвѣтъ

Держи.

МАМКА.

Да что?-- пора бы дѣвку замужъ;

А ужъ собой -- перомъ не описать!

БѢСЪ.

Не врешь, кума?

МАМКА.

На мѣстѣ провалиться!

Да лопни у меня глаза!

БѢСЪ.

Постой!

Ты слушай, баба, да на усъ мотай,

А нѣтъ, такъ на косу. Ты мнѣ не путай,

А доложи по истинной по правдѣ;

Мое такое дѣло: надо вызнать,

Гдѣ дѣвицы-красавицы живутъ.

МАМКА.

Тебѣ зачѣмъ?

БѢСЪ.

Сорока, право слово!

Все Якова про всякова твердитъ.--

Царица померла у насъ,-- слыхала?

МАМКА.

Чего не слышать: не въ щели живемъ.

БѢСЪ.

Слыхала, такъ смекай, кума. Намъ надо

Красавицу такую раздобыть,

Чтобъ показать царю не стыдно было,

Чтобъ государю не скучать вдовцомъ,

Чтобъ было съ кѣмъ имѣть ему забаву.

МАМКА.

Ну, ну, смекнула. Царскій кусъ Груняша:

Одно названье ей, что царскій кусъ.

Да что расхваливать? Чай, помнишь нашу,

Лукерью-то Степановну -- охъ, дура!--

Ему не помнить! Баяли у насъ,

Что-де сама Угару приглянулась,

Съ того-молъ и сбѣжалъ. Не правда, скажешь?

[Бѣсъ задумавшись стоитъ].

Что замолчалъ? Аль про былое вспомнилъ?

Охъ, быль скрозь землю прорастётъ; горами,

Чу, не засыпать. А теперь каковъ?

Все заришься на дѣвокъ да молодокъ?

Аль оженился, постепеннѣй сталъ?--

Да что жъ ты мнѣ не скажешь, куманёкъ,

Женатъ живешь, аль досель холостъ бродишь?

БѢСЪ.

Такъ Груня-то въ покойницу?

МАМКА.

Двѣ капли.

А повѣрнѣй сказать,-- пригоже вышла.--

Да что жъ ты мнѣ не скажешь: оженился,

Аль нѣтъ?

БѢСЪ.

Узнаешь послѣ.

МАМКА.

Все-то послѣ!

Да что и спрашивать! Извѣстно, холостъ:

Не сталъ бы за старухой...

БѢСЪ.

Помолчи...

Дай съ мыслями собраться... Пригожа,

Куда какъ пригожа была Лукерья

Покойница Степановна!.. Такъ Груня

Еще покраше будетъ, говоришь?

МАМКА.

И съ мѣста не сойти!

БѢСЪ.

Ну,-- слушай, баба!

Ты оборудуй мнѣ,-- сама какъ знаешь,--

Чтобъ въ Сл о боду Груняшѣ захотѣлось.

Такъ захотѣлось -- не сдержать ничѣмъ!

Ты съ утренней зари и до вечерней

Тверди одно: что счастье за царёмъ,

А нонѣ царе-тъ вдовый. Ну,-- смекнула?

МАМКА.

Ты, что жъ, боярышню въ царицы прочишь?

БѢСЪ.

Не мы съ тобой царицъ-то выбираемъ,

А самъ возьметъ,-- коли придетъ по нраву;

А наше дѣло: какъ къ нему доставить;

Сумѣетъ дѣвка, будетъ и царицей,

А не сумѣетъ,-- все жъ не наше дѣло,

Про то самъ знаетъ. Вотъ тебѣ и сказъ.

МАМКА.

Да гдѣ же само-тѣ поглядитъ Груняшу?

БѢСЪ.

Извѣстно въ Сл о бодѣ. Не прибѣжитъ

Сюда. Хлѣбъ за-брюхомъ не ходитъ.

МАМКА.

Вѣрно.

БѢСЪ.

Какъ въ Сл о боду попасть,-- пустое дѣло!

Я научу. Иди теперь за мной,

Тутъ у меня пріятель недалече,

Степанко Ворошило,-- важный парень!

Мы у него съ тобой медку попьёмъ,

И по рукамъ ударимъ. На морозѣ

И холодно, и дѣло не такое,

Чтобъ рѣчь держать въ проулкѣ. Гайда, баба!

МАМКА.

Да какъ же мнѣ?.. Домой спѣшить бы надо..

Спохватятся...

БѢСЪ.

Эхъ ты, кума, кума!

Состарилась, не нажила ума!

А Патрикѣвною Лисой прозвали!

Давно ли на Москвѣ?

МАМКА.

А на Покровъ

Пріѣхали; на самый на Покровъ.

Такъ много ль будетъ?

БѢСЪ.

Безъ году недѣля.

Куда ходила?

МАМКА.

Отпросилась, значитъ.

Къ вечернѣ, въ Чудовъ монастырь молиться,

Да грѣшнымъ дѣломъ встрѣтила товарку,