А въ губернскомъ городѣ N--скѣ жизнь медленно и лѣниво обращалась вокругъ своихъ повседневныхъ нуждъ и интересовъ. Два раза растаяло и опять затянуло морозцемъ; умеръ соборный протодіаконъ; похоронили какую-то большую барыню, за гробомъ которой потянулись всѣ наличныя въ городѣ кареты, и самъ полицеймейстеръ, повстрѣчавшись съ процессіей, велѣлъ своему кучеру (изъ пожарной команды) примкнуть къ хвосту, и до конца улицы прослѣдовалъ вмѣстѣ съ провожатыми. Извѣстный буйнымъ нравомъ семинаристъ Кривчукъ случайно подсмотрѣлъ какъ губернаторъ выходилъ поздно вечеромъ отъ Нельгуновой и хотѣлъ было ради забавы пустить въ него чѣмъ-нибудь, но не найдя подъ рукою ничего такого, только крикнулъ ему "дурака". Случилось и еще событіе, занявшее на нѣсколько дней провинціальное вниманіе: Подобаевъ, катаясь на конькахъ, расшибъ себѣ руку, а губернаторша, узнавъ о томъ, подъѣхала къ его квартирѣ въ открытой коляскѣ и послала человѣка освѣдомиться о его здоровьи. Это видѣли проходившіе мимо два гимназическіе учителя и разказали всему городу.
Отъѣздъ Ильяшева былъ мало замѣченъ: къ нему еще не привыкли въ городѣ.
Въ старомъ "домѣ на отлетѣ", гдѣ жила Паша съ теткой, жизнь вращалась еще лѣнивѣе и медленнѣе чѣмъ гдѣ-нибудь. И тамъ отъѣздъ Ильяшева ничего не измѣнилъ и не прибавилъ, хотя служилъ темой ежедневныхъ разговоровъ и воспоминаній. Только тетка стала какъ будто добрѣе и собиралась было жаловаться на Ильяшева губернатору, но на другой же день внутренно такъ всполошилась и испугалась этой затѣи что сходила даже къ вечернѣ и поставила множество свѣчекъ угодникамъ.
Паша казалась спокойнѣе всѣхъ; по долговременной привычкѣ пассивно принимать все что давала ей незатѣйливая жизнь, она и теперь какъ будто вся ушла въ единственную заботу: приловчиться, примѣниться къ новому своему положенію такъ чтобъ и не замѣтить его. Тетка взялась попрежнему хозяйничать; Паша рада была этому и занялась рукодѣліемъ: шила, чинила, штопала, не спѣша, аккуратно и не слишкомъ искусно, какъ умѣла. Тетка иногда заговаривала съ ней о деньгахъ.
-- До Масляной дотянуть бы, тамъ Скворешниковъ за треть заплатитъ, легче будетъ....
-- Что жь, многаго вѣдь не нужно, на рынокъ только, замѣчала разсѣянно Паша.
-- То-то на рынокъ: каждый день свѣжій рубль доставай, хныкала тетка.-- Семинаристы уже третій мѣсяцъ ни копѣйки не платятъ. Думаю отца Василія попросить, усовѣстилъ бы.
-- Вы, тетя, поменьше на рынокъ давайте: на что намъ? замѣчала послѣ продолжительнаго молчанія Паша.
-- И то не Богъ знаетъ что ѣдимъ: супъ да курица, курица да супъ. Вотъ постъ придетъ, дешевле будетъ.
Разговоры эти были непріятны Пашѣ. Она мысленно взвѣшивала: что собственно ей нужно? и выходило такъ мало что кажется и одной десятой доходовъ съ дома хватило бы съ избыткомъ. Она не могла понять что нужно многое такое что не касается ея одной непосредственно, чего она даже не замѣчаетъ. Дрова, дворникъ, повинности по дому, трубочистъ, какіе-то счеты съ печникомъ, слесаремъ.... Развѣ нельзя такъ устроить чтобы ничего такого не касалось ея, чтобъ она могла заботиться лишь о томъ немногомъ что ей самой лично нужно сегодня, завтра, каждый день?... Ей приходило въ голову отдать теткѣ совсѣмъ этотъ домъ, чтобы только сняты были съ нея всякія заботы, чтобъ она даже не слышала о нихъ.
Днемъ тетка показывалась лишь на минуту, прошмыгивая изъ спальной въ кухню или въ кладовую, находя себѣ цѣлые ворохи всякаго дѣла тамъ гдѣ достаточно было одного толковаго слова, но вечера она проводила почти неотлучно подлѣ Паши, и тутъ заводились нескончаемые разговоры. Темой служили обыкновенно покойный Дмитрій Кузьмичъ и Левъ Дмитричъ. Старуха пересказывала въ сотый разъ какъ покойникъ взялъ у нея шесть тысячъ, приложилъ своихъ и купилъ Вахновку. "А теперь племянничекъ-то".... продолжала Марья Кузьминишна, и дойдя до этого пункта, уже не могла вести связной рѣчи и только слезливо моргала глазами и всхлипывала.
И эти разговоры тоже не нравились Пашѣ; она молчала, точно воды набрала въ ротъ, а на сердцѣ давила тоска и щемило что-то назойливое, нудное. Отношенія къ брату не легко устраивались. Она помнила что краткому его появленію въ семьѣ она обязана единственнымъ глоткомъ свѣжаго воздуха, единственнымъ солнечнымъ лучомъ, упавшимъ на ея молодость; она всѣмъ сердцемъ горячо, наивно благодарила его. Но она благодарила его какъ благодарятъ прохожаго подавшаго милостыню; внутренно она была ему чужая. Сколько разъ страстно желала она чтобы вмѣсто этой неразъясненной исторіи съ Вахновкой онъ обидѣлъ бы лучше ее лично, обидѣлъ бы въ тысячу разъ хуже, но лишь бы былъ чистъ и правъ предъ всѣми другими. Она испытала бы счастіе простить его и воздать горячею, дѣтскою привязанностію....
Она ждала весны чтобы посѣтить могилу отца и положить на нее плиту. Она ждала отъ времени еще чего-то неопредѣленнаго, какого-то рѣшенія. Порою ей казалось что она обречена для подвига. "Отецъ умеръ, братъ чужой.... такіе живутъ не для семьи", приходило ей иногда въ голову. "И не для себя", подсказывала ей тотчасъ мысль. "Я должна потрудиться для всѣхъ, для народа; я точно безродная, я счастья не видала; такихъ Богъ призываетъ для Своего дѣла." И эта внутренняя тревога росла, росла въ ней и потомъ вдругъ какъ-то незамѣтно упадала. Перестанетъ тетка ворчать, затѣется въ домѣ что-нибудь по хозяйству, зайдетъ Вретищевъ и засидится, и у Паши на время все успокоивается, мысль дѣлается короче, мечты суживаются, и тетка поглядя на нее замѣчаетъ:
-- Слава Тебѣ, Господи; ты сегодня какая-то живая, кто тебя знаетъ.
Вретищевъ навѣдывался довольно часто. Онъ какъ-то незамѣтно сдѣлался почти домашнимъ человѣкомъ у Ильяшевыхъ. Онъ приходилъ когда его не ждали, засиживался въ темной гостиной, находилъ неистощимый матеріалъ для разговора, вѣявшаго простотой и задушевностью, и не бралъ денегъ за визиты. "Добрый человѣкъ отыскался", говорила о немъ тетка, и по странному свойству человѣческой природы начинала даже какъ-то пренебрегать имъ -- дескать не Богъ-знаетъ какой принцъ, коли съ нами по простотѣ водится. Паша чувствовала что общество Вретищева незамѣтно бодритъ ее и подымаетъ надъ неподвижностью и скукой однообразнаго "изо-дня-въ день". Ей нравилось и вмѣстѣ немного пугало ее что Вретищевъ такъ прямо, такъ хорошо ее понимая, отвѣчалъ ей на вопросы которыхъ она не смѣла высказать, которыхъ она можетъ-быть даже не разглядѣла бы въ себѣ. Разговоръ у нихъ заходилъ такой простой, почти домашній -- и такъ естественна казалась ей эта близость посторонняго человѣка, точно такъ тому и быть должно. На тетку иногда находила щепетильность -- напримѣръ покажется ей вдругъ неловкимъ, зачѣмъ Вретищевъ вчера пилъ у нихъ чай въ Пашиной комнатѣ, а не въ гостинной? Это случалось десятки разъ прежде, и тетка сама находила естественнымъ что не встрѣтивъ ихъ въ залѣ, Вретищевъ шелъ отыскивать во внутреннія комнаты -- но вдругъ какъ-нибудь найдетъ на нее такой стихъ что все это представится ей въ самомъ неприличномъ и опасномъ свѣтѣ, а она начнетъ охать и жаловаться на свою безтолковость.
-- Да вѣдь онъ докторъ, тетя! возразитъ обыкновенно Паша.
-- Знаю что докторъ, да кого жъ онъ тутъ лѣчить-то? поставитъ вопросъ тетка и заохаетъ вновь.
Пашу наконецъ сталъ занимать этотъ вопросъ. Въ самомъ дѣлѣ, какой же онъ для нихъ докторъ? развѣ онъ лѣчитъ кого-нибудь у нихъ? Прежде онъ ѣздилъ къ папашѣ; а потомъ? Она старалась припомнить какъ это все было и какъ сдѣлалось что Вретищевъ сталъ у нихъ домашнимъ человѣкомъ. Да какъ-то все очень просто, само собою сдѣлалось. Ему нравится быть здѣсь, вотъ онъ и ѣздитъ... и на этомъ Паша слегка краснѣла и какъ-то путалась.
Разъ она съ большемъ нетерпѣніемъ ждала Вретищева. Въ этотъ день пришло первое письмо отъ Лёвы изъ Петербурга. Оно было адресовано Пашѣ, а теткѣ поручалось только въ припискѣ передать поклонъ. Ильяшевъ въ довольно скучномъ тонѣ описывалъ Петербургъ (онъ былъ тогда неспокоенъ), намекалъ на свою закипѣвшую, страстную дѣятельность, на свои надежды. Въ письмѣ заключались и нѣкоторыя сентенціи, которыми любилъ щегольнуть Ильяшевъ; было вмѣстѣ съ тѣмъ и что-то нервное, страстное, какъ переживаемыя имъ тогда минуты. "Я чувствую, писалъ онъ, что безъ богатства, безъ блеска, безъ карьеры, жизнь не была бы для меня возможна; человѣку необходимо или попасть въ свою стихію, или умереть, какъ рыба на пескѣ. По крайней мѣрѣ про себя я знаю что если оборвусь нынче, то уже не буду имѣть даже охоты за что-нибудь зацѣпиться. Я поставилъ на карту такъ много что въ случаѣ проигрыша, тамъ, дальше, остается одна пустота. Счастье надо сшибать однимъ первымъ ударомъ -- иначе оно никогда послѣ не уступитъ." Паша нѣсколько разъ перечитала это письмо; образъ брата нарисовался предъ нею, и на минуту она вся проникнулась какимъ-то неопредѣленнымъ сочувствіемъ къ нему и къ этой страстной борьбѣ, источника которой она не понимала... Ей почему-то захотѣлось именно теперь, поскорѣе, увидѣть Вретищева. Онъ уже нѣсколько дней не былъ у нихъ; она ждала его съ какою-то странною увѣренностью въ этотъ вечеръ -- онъ не пришелъ. Поутру она рѣшилась послать за нимъ Мавру и даже солгать что у нея сильная мигрень. Мавра воротилась съ отвѣтомъ что докторъ еще наканунѣ уѣхалъ къ больному за городъ верстъ за полтораста, и не возвращался. Прошло еще нѣсколько дней -- Вретищева не было. Пашѣ стало скучно и какъ-то неспокойно. Ей самой странными казались и эта скука, и безпокойство. Можно ли такъ привыкнуть къ человѣку?
Только черезъ недѣлю Вретищевъ явился. Онъ имѣлъ усталый, почти измученный, и вмѣстѣ возбужденный видъ: у него безсонныя ночи всегда раздражали и напрягали нервы. Онъ засталъ Пашу одну: Марья Кузьминишна только-что отправилась ко всенощной. Въ другое время Паша не приняла бы его; но тутъ ей странно показалось не принять человѣка послѣ того какъ она такъ долго ждала его -- и почему?
Были сумерки, и въ комнатахъ еще не подавали огня. Паша узнала знакомую походку, торопливо поднялась ему на встрѣчу, и оба столкнулись на порогѣ гостиной. Въ темнотѣ Паша чувствовала блистаніе его глазъ; у него въ самомъ дѣлѣ все лицо радостно свѣтилось, и оба какъ-то не знали что сказать въ первыя минуты замедленнаго пожатія рукъ.
-- Вотъ сколько времени не привелось намъ видѣться, сказалъ наконецъ Вретищевъ, и сѣлъ, не дождавшись приглашенія растерявшейся Паши.-- Я за городомъ былъ; больной трудный, нельзя было оставить...
-- Кто такой? машинально спросила Паша. Вретищевъ назвалъ какую-то фамилію.
-- И что жь, лучше ему? также машинально продолжала Паша, думая совсѣмъ о другомъ и внутренно радуясь что есть возможность хотя въ первую минуту миновать то что она вдругъ смущенно почувствовала въ себѣ.
-- Но вы сами были нездоровы? съ участіемъ спросилъ Вретищевъ.
-- Нѣтъ, что это... пустяки, мигрень, давно все прошло, отвѣтила, покраснѣвъ отъ придуманной лжи, Паша.
Она было совсѣмъ забыла про письмо брата, ради котораго, ей казалось, она и ждала Вретищева. Теперь она вспомнила и хотѣла пойти отыскать его; но надо было также подать огня -- а ей вдругъ почувствовалось что она теперь ни за что, ни за что не покажетъ себя Вретищеву при огнѣ. Она чего-то боялась, чтобъ онъ не прочелъ на ея лицѣ; послѣ, немного спустя Мавра сама принесетъ лампу... Но вдругъ она быстро встала, ушла въ свою комнату и велѣла тотчасъ освѣтить гостиную.
Какъ она была рада что тетка не достояла всенощной и раньше чѣмъ ожидали вернулась домой! Она тотчасъ распорядилась чаемъ, и съ какою-то возбужденною торопливостью принялась перемывать чашки и звенѣть ложечками. Даже тетка замѣтила въ ней какую-то перемѣну и нѣсколько разъ подолгу останавливала на ней озадаченный взглядъ.
Еслибъ она могла слѣдить за Пашей, когда та, по уходѣ Вретищева, поспѣшно простилась съ ней и заперлась въ своей спальнѣ -- она испугалась бы что племянница больна. У Паши въ самомъ дѣлѣ обнаружился какой-то нервный припадокъ. Она бросилась въ постель и уткнулась лицомъ въ подушку. Подушка стала мокра отъ слезъ: рыданія судорожно подымали и опускали грудь. Потомъ и этотъ слабый звукъ замеръ въ комнатѣ. Паша полулежала на постели, облокотившись на сбившуюся въ сторону подушку, и слезы ровно и спокойно текли по ея поблѣднѣвшимъ щекамъ. Она не страдала, не металась -- она тихо выплакивала свою жизнь, свою молодость...
Поутру на ея столикѣ лежала приготовленная и запечатанная записка, съ адресомъ Вретищева. Тамъ стояли слѣдующія строки:
"Добрѣйшій Николай Михайловичъ! Обращаюсь къ вамъ съ моею послѣднею просьбой. Доброе расположеніе ваше ко мнѣ позволяетъ мнѣ надѣяться что вы примите ее благосклонно и исполните, не задавая себѣ напраснаго труда разъяснить что меня побуждаетъ обратиться съ ней къ вамъ. Эта просьба очень простая: не приходите къ намъ больше. Я не могу теперь объяснить вамъ почему мнѣ такъ нужно; для этого надо было бы посвятить васъ въ подробности, лично меня касающіяся, и скучныя для всякаго другаго. Я увѣрена что для васъ довольно знать что такъ нужно, чтобъ не отказать. Не сомнѣвайтесь что я навсегда храню самое признательное воспоминаніе о вашемъ добромъ ко мнѣ расположеніи. П. И."
Записка эта въ то же утро была отослана съ Маврой по назначенію.