По самому скату, темнели вдоль и поперек серенькие бревенчатые избы … нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде глядело только одно бревно
Вот оно дело:
«Везде глядело
Только одно
Бревно».
Так Гоголь подметил украинским глазом,
Что обитатели русских деревень
Не отличались особым экстазом —
Ставить дома под «зеленую сень».
Для крестьянина исстари лучшая тень
В тесной, серой ограде двора под навесом
От зелени всякой ненужной вдали.
Не связано-ль это с его интересом —
С борьбой его древней, неустанною, с лесом
За каждый клочок хлебородной земли?
Потому-то, быть может, в согласьи с такою
Народной, исконно-крестьянской чертою
От начала «большая деревня», Москва,
Была такова:
Строясь густо, горела, слыла «бурнопламенной»,
Называлась потом — по Кремлю — «белокаменной»,
Что-ж до зелени, то у нее «дерева́»
— Разве это для первого взгляда не странно?
«На церквах на старинных» росли невозбранно,
На той грязи старинной церковной, верней,
Что была тучной почвой для древесных корней.
Потому-то берет нынче злая досада
Москвичей допотопного склада:
Церковушка торчала, считай, триста лет,
Вдруг — пропал ее след, —
Было тесно, вдруг — сделалась площадь большая,
И на ней — не на церкви уже — «дерева́»,
И цветы, и трава,
И средь этой культурной «зеленой лужайки»
Пролетарских детишек румяные шайки.
И щебечут они — страх, какие слова!
Хорошо большевистское чудо?
Даже очень не худо!!
Все мы, все — и я сам —
Мы привыкли к несчетным у нас чудесам.
И, сколь новое чудо ни чудно,
Ошарашить нас трудно.
«Храм Спасителя» — взять его нынешний вид —
С развороченным куполом и со стропилами.
Даже вид нас такой не дивит,
Точно тут, укрощая «небесными силами»
Пыл греховный обманутой, темной толпы,
Не шаманствовали, не махали кадилами
Брехуны, крикуны и кривляки — попы.
Погодите, давно-ль это, собственно, было?
Как могучей волною шаманов всех смыло
И, радуя гордый и пламенный взор
Строителей новой, пролетарской, культуры,
Под ломами рабочих превращается в сор
Безобразнейший храм, нестерпимый позор
Православно-российской архитектуры.
Обезглавленный, мертвый, немой,
Торчащий под небом осенним безкрестно,
Уменьшается он, исчезает совместно
С его породившею тьмой,
Со всею символикой старой, троякою, —
Он грузно осел и стоит раскарякою
Над Москвою-рекой.
мы все не дивимся картине такой,
Возбужденные темпом трудового всполоха.
Нас ли может отвлечь уходящая тень,
Когда каждый наш новый и радостный день,
Каждый творческий день наш — эпоха?!
