Златыя игры первыхъ лѣтъ

И первыхъ лѣтъ уроки!..

Что вашу прелесть замѣнитъ?..

Жуковскій .

Глава Первая.

Вмѣсто предисловія.

Очень недавно пришлось мнѣ посѣтить губернскій городъ въ южной полосѣ Россіи, гдѣ, много лѣтъ тому назадъ, протекло мое дѣтство.

Былъ тихій лѣтній вечеръ. Покончивъ съ дѣлами, я спѣшилъ взглянуть на старыя знакомыя мѣста. Долго пришлось отыскивать то мѣсто, гдѣ стоялъ прежде родной домикъ съ мезониномъ и съ палисадникомъ изъ бѣлыхъ акацій; теперь -- тутъ высился трех-этажный домина съ зеркальными стеклами и сверкающими магазинами... Я пошелъ дальше. Вотъ главная улица, протянувшаяся черезъ весь городъ. Она измѣнилась меньше другихъ. Всѣ казенныя зданія, украшавшія ее, остались въ прежнемъ видѣ.

Почти въ концѣ улицы и отдѣльно отъ другихъ домовъ, стоялъ бѣлый каменный домъ, который я запримѣтилъ еще издали. Такъ-же непривѣтливо глядѣли гладкія, безъ всякихъ архитектурныхъ затѣй, стѣны; попрежнему нижнія стекла въ окнахъ замазаны были зеленой краской; та-же вывѣска надъ фронтономъ и, казалось, тотъ-же самый швейцаръ на подъѣздѣ. Но нѣтъ!.. швейцаръ былъ не прежній, а другой гораздо моложе и съ папироской во рту.

Я подошелъ къ нему и тѣмъ вывелъ его изъ глубокой задумчивости.

-- Нельзя-ли осмотрѣть училище?

-- Осмотрѣть,-- повторилъ онъ,-- отчего не осмотрѣть; только никого не найдете, сударь: вакаціи у насъ.

Онъ старался быть любезнымъ, но не могъ удержаться отъ зѣвоты:, непривычная тишина, царившая вокругъ, дѣйствовала на бѣдняка усыпительно.

-- Изволите видѣть -- никого!-- продолжалъ швейцаръ, шествуя передо мною и отворяя одну дверь за другой.

Между тѣмъ картины былаго надвигались со всѣхъ сторонъ... Вотъ наши классы, наши дортуары; ничего тутъ не измѣнилось, и со стѣнъ смотрѣли на меня тѣже географическія карты, почернѣвшіе отъ времени портреты... Но какая пустота, какая тишина тамъ, гдѣ все было когда-то полно жизни!..

-- Пожалуйте садъ посмотрѣть,-- предложилъ швейцаръ.

И совершенно кстати: въ саду было не такъ тихо, какъ здѣсь. Дорожки, полузаросшія травой, показались мнѣ уже не такъ длинны, но по-прежнему были густы старинныя липы, и прежній напѣвъ слышался мнѣ въ ихъ таинственномъ шепотѣ.

Я прошелъ знакомой тропинкой въ конецъ сада, въ самую глушь, гдѣ, глубоко вросши въ землю, стоялъ нашъ школьный дѣдушка. Это былъ камень, напоминавшій своимъ очертаніемъ фигуру сидящаго человѣка. Много поколѣній пережилъ дѣдушка; объ этомъ краснорѣчиво свидѣтельствовали надписи, покрывавшія его сверху до низу. Каждый изъ насъ, школьниковъ, считалъ долгомъ вырѣзать свою фамилію или прозвище, а затѣмъ годъ.

Расчистивъ въ одномъ мѣстѣ мохъ, крѣпко приставшій къ камню, я нашелъ то, чего искалъ, а именно четыре буквы:

"Ж--У--К--Ъ".

Молодое поколѣніе школьниковъ, какъ видно, не подозрѣвало существованія этихъ буквъ; но еслибы кто и открылъ ихъ случайно, онѣ ничего не объяснили-бы ему. Между тѣмъ мое сердце забилось сильнѣе, когда я прочелъ слово: Жукъ. Тутъ скрывалась цѣлая, хотя и краткая, повѣсть.

-- Милый Жукъ!-- произнесъ я вслухъ, и туманная завѣса, скрывавшая много подробностей изъ давно прожитыхъ дней, заколыхалась... Еще мигъ -- и она поднялась...

Глава Вторая,

изъ которой читатель знакомится съ дядюшкою Андреемъ Иванычемъ.

Дядюшка Андрей Иванычъ, братъ моей матери, любилъ держать рѣчь... Говорилъ онъ хорошо и, главное, убѣдительно, отдѣляя одну мысль отъ другой облаками дыма изъ черешневой трубки съ янтарнымъ мундштукомъ... Пуфъ!

-- Чтобы стать отважнымъ пловцомъ, надо того... броситься сразу въ пучину! Пуфъ!!. Если не хватаетъ духу, то нужно,-- понимаешь-ли, сестра?-- нужно, чтобы кто другой толкнулъ... Побарахтаешься, хлебнешь водицы и -- того... всплывешь наверхъ. Пуфъ! пуфъ!.. Жизнь! Что такое жизнь, какъ не искусство держаться на водѣ, потому и говорится: житейское море... Вѣрь, сестра, мальчуганъ не будетъ мужчиной, если того... не испытаетъ борьбы, не окунется въ это море. Вотъ такъ -- бултыхъ!!.

Дядюшка былъ старый отставной морякъ. Онъ недавно перебрался въ нашъ городъ и поселился у насъ на правахъ ближайшаго холостаго родственника.

Я догадывался, что разговоръ шелъ обо мнѣ, десятилѣтнемъ мальчикѣ.

Не смотря на то, что дѣло было послѣ вечерняго чая и глаза мои уже смыкались подъ вліяніемъ сладкихъ грезъ, я сознавалъ, что пучинѣ и житейскому морю предназначалось играть роль именно въ моей жизни. Допуская ихъ въ переносномъ смыслѣ, съ ними можно было помириться, но меня смущало одно энергическое восклицаніе бултыхъ!!-- тѣмъ болѣе, что дядюшка сопровождалъ его особеннымъ тѣлодвиженіемъ. Отложивъ въ сторону трубку и газету, онъ наклонялъ свою серебристую, гладко остриженную голову, вытягивалъ передъ собою коротенькія пухлыя руки и беззавѣтно устремлялся въ пространство, какъ бы въ самую глубь. Безъ сомнѣнія, море было его любимою стихіею; положимъ, что три раза онъ объѣхалъ вокругъ свѣта и искусился въ борьбѣ съ бурями; но зачѣмъ было колыхать до основанія нашу мирную, безмятежную жизнь среди акацій и жасминовъ? Зачѣмъ толковать о какомъ-то морѣ, когда, волею судьбы, мы посажены были въ самый центръ материка?

Мамѣ, старой нянѣ и мнѣ до сей поры казалось, что можно и должно намъ жить лишь всѣмъ вмѣстѣ, неразрывно, въ нашей глуши.

Впрочемъ, мама понимала, что вѣкъ продолжаться такъ не можетъ; иногда она объ этомъ думала, въ тѣ минуты, когда брала меня на колѣни и цаловала въ кудрявую голову.

-- Вотъ, Сеня, когда ты выростешь...

Я не давалъ ей окончить фразу, горячо увѣряя, что этого никогда не будетъ, что я совсѣмъ не желаю расти...

Мое мнѣніе вполнѣ раздѣляла няня. Она не могла даже представить себѣ, какъ это я буду обходиться безъ ея помощи и совѣтовъ. Я былъ послѣднимъ ея питомцемъ и, вѣроятно, послѣднею привязанностью на склонѣ дней. Она не разъ вспоминала былое... Много дѣтей, такихъ какъ я, выростила и избаловала няня, и всѣ ея любимцы вышли, какъ она сама говорила, безпрокіе: "Этотъ -- сорванецъ, тотъ -- повѣса"... Отчего? Оттого, что ихъ взяли одного за другимъ изъ-подъ ея крылышка. Старушка тщательно оберегала меня отъ опасностей сдѣлаться сорванцемъ или повѣсой. Когда сосѣдніе мальчики приглашали поиграть съ ними въ горѣлки или въ снѣжки, она не пускала меня.

-- Сеничка, не ходи! Ножку, ручку, а то, не дай Богъ, и головку свихнутъ, а починить не починятъ...

-- Какъ-же быть, няня? Мнѣ хочется...

-- Погоди! ужо придетъ Соничка: вдвоемъ наиграешься съ нею...

Соня была моя двоюродная сестра, хорошенькая двѣнадцатилѣтняя блондинка, но она занималась мною лишь тогда, когда ничего не предстояло болѣе интереснаго.

Такая домашняя обстановка сдѣлала свое дѣло. Время отъ времени на меня стала находить странная мечтательность, граничившая съ разсѣянностью. При нашихъ прогулкахъ я подолгу останавливался надъ ручьемъ въ рощѣ, опустивъ голову, или же передъ стаей галокъ, бездѣльно увивавшихся вокругъ шпица колокольни, причемъ голова моя откидывалась назадъ. Въ такія минуты я размышлялъ обо всемъ, кромѣ того, что было передъ глазами.

И вдругъ повѣяло чѣмъ-то новымъ! Перспектива чего-то неизбѣжнаго, роковаго открылась нашимъ взорамъ, и въ воздухѣ прозвучали впервые странныя слова: борьба и бултыхъ!

-- Братецъ, все это прекрасно, но не рано-ли?-- замѣчала кротко мама.-- По моему, надо бы подготовить Сеничку и гимнастикой, и танцами...

Братецъ щурилъ лукавые глазки и улыбался.

-- Подготовляй, посмотримъ... пуфъ!

Въ саду, передъ балкономъ, поставили что-то въ родѣ мачты и веревочной лѣстницы; если я падалъ сверху, то не иначе какъ -- или въ объятія няни, или на мягкое сѣно. Кромѣ того, приглашенъ былъ извѣстный своею граціозностью мосье Пиша, учитель танцевъ: подъ его руководствомъ я выдѣлывалъ очень замысловатыя на. Но дядюшкѣ и этого было мало.

-- Пусть будетъ... того... танцмейстеромъ,-- говорилъ онъ,-- но, все-таки, Мари, надо, чтобъ мальчикъ крѣпко держался на ногахъ, а то посмотри: вѣтеръ дунулъ -- и нѣтъ человѣка!

-- Ахъ, братецъ, оставьте!-- восклицала мама.

Дядюшка незамѣтно подставлялъ ногу, и я растягивался на полу самымъ добросовѣстнымъ образомъ.

-- Вотъ видишь, Мари!

Въ одно прекрасное утро я узналъ, что меня отдадутъ въ мѣстное училище, пользовавшееся очень хорошей репутаціей.

-- А какъ-же съ экзаменами, братецъ?

-- Не безпокойся! подготовлю его самъ въ одинъ, того... мѣсяцъ,-- рѣшилъ дядюшка.

На другой же день мы начали подготовляться. Уроки происходили по утрамъ, въ комнатѣ дядюшки. Выгнавъ предварительно платкомъ или салфеткой всѣхъ докучливыхъ мухъ, дядюшка плотно затворялъ окна и двери. Прочитавъ молитву, мы чинно усаживались за столъ, заваленный книгами, но подвижная натура старика брала свое, и, минуту спустя, мы оба торопливо расхаживали по комнатѣ: онъ впереди, а я сзади. Дядюшка наглядно объяснялъ мнѣ годовое и суточное вращеніе земли; при этомъ онъ старался описывать своей фигуркой возможно правильный кругъ; я обязательно долженъ былъ поспѣвать за нимъ въ качествѣ спутника нашей планеты -- луны. Случалось, что происходило столкновеніе этихъ тѣлъ, и тогда дядюшка сердился не на шутку.

Несравненно успѣшнѣе шло преподаваніе ариѳметики; самыя сложныя задачи рѣшались весьма просто: при помощи яблоковъ, вишенъ, орѣховъ и т. п. Разъ рѣшеніе было вѣрно, дядюшка довольно равнодушно взиралъ на совершенное уничтоженіе этихъ научныхъ пособій.

Но бывала бѣда, если я задумывался и отвѣчалъ невпопадъ. Дядюшка, всегда снисходительный, мгновенно превращался въ маленькаго льва, ищущаго кого поглотить... Я прятался, онъ меня настигалъ всюду; легкая мебель падала на полъ, тяжелая -- трещала. Къ счастію, мама или няня всегда были не подалеку... Меня уводили въ другую комнату, въ то время какъ дядюшка жадно глоталъ сахарную воду изъ преподнесеннаго ему стакана, въ видахъ успокоенія нервовъ.

Развивая мой умъ, дядюшка старался закалить мое тѣло въ борьбѣ физической. Уроки борьбы происходили обыкновенно передъ обѣдомъ, въ залѣ.

Борьба состояла изъ двухъ отдѣленій: въ первомъ я долженъ былъ защищаться, во второмъ -- нападать. О защитѣ не стоитъ упоминать; по выраженію дядюшки, она была "того... ниже критики". Нападеніе шло удачнѣе, но и тутъ меня стѣсняло строгое правило поражать только тѣ мѣста противника, которыя были заранѣе очерчены мѣломъ. Чаще всего я попадалъ туда, куда не слѣдовало, именно -- въ носъ, который, по мнѣнію дядюшки и всѣхъ близкихъ людей, представлялъ не только самую выдающуюся, но и самую красивую черту его добродушнаго лица.

-- Вотъ и того... ротозѣй!-- замѣчалъ дядюшка и направлялся къ зеркалу, осматривать поврежденіе.

На лицѣ мамы и моемъ написано было сокрушеніе о случившемся; одна няня не только не сокрушалась, но, какъ будто, радовалась:

-- По дѣломъ ему,-- ворчала она,-- добрый онъ человѣкъ -- слова нѣтъ, а на томъ свѣтѣ отвѣтитъ,-- охъ! отвѣтитъ за то, что изъ Сенички драчуна сдѣлалъ...

-- Хе, xи, хе!-- произнесъ однажды дядюшка, подводя меня за руку къ мамѣ.

Этотъ простой, повидимому, звукъ: хе, хе, хе! никто не умѣлъ произносить такъ, какъ Андрей Иванычъ: тутъ одновременно слышались и добродушная усмѣшка, и затаенное лукавство.

Мама отвела глаза отъ работы и взглянула на насъ вопросительно...

-- Приготовилъ Сеньку,-- продолжалъ дядюшка,-- приготовилъ, и денька черезъ два... того... на экзаменъ маршъ!

-- Очень вамъ благодарна, братецъ, но зачѣмъ такъ торопиться? пусть отдохнетъ...

Говоря это, бѣдная мама хорошо знала, что легче было перевернуть міръ, чѣмъ измѣнить рѣшеніе дядюшки.

-- Сеня, ты радъ?-- обратилась она ко мнѣ, цалуя въ лобъ.

Я не видѣлъ ея лица: передъ глазами разстилался туманъ, но вліяніе дядюшки уже придало мнѣ необходимое мужество.

-- Да, мама, кажется, радъ!

-- Хе, хе, хе!-- повторилъ дядюшка.

Въ самое утро экзамена Андрей Иванычъ старался поразить всѣхъ насъ своимъ хладнокровіемъ, но это ему какъ-то не удавалось. Облекшись, для парада, во флотскій мундиръ, онъ долго искалъ свои очки; когда ему ихъ подали, оказалось, что нужны не очки, а кисетъ; послѣднюю вещь найти было очень трудно, потому что, какъ потомъ оказалось, дядюшка, бѣгая по комнатамъ, крѣпко держалъ кисетъ въ лѣвой рукѣ.

-- Бери примѣръ съ меня, Сеня,-- говорилъ онъ мимоходомъ,-- видишь, я совсѣмъ того... не волнуюсь...

Туманъ, о которомъ я упомянулъ, окружалъ меня и во время экзамена, но подчасъ, когда, отвернувшись отъ черной доски, я устремлялъ взоръ въ глубину комнаты, то могъ различить дядюшку. Уподобившись прежнему оптическому телеграфу, онъ продѣлывалъ руками и головою самые разнообразные сигналы... Для меня важны были не эти сигналы, а его личное присутствіе.

По окончаніи экзамена, дядюшка подошелъ къ доскѣ и принялъ дѣятельное участіе въ глубокихъ поклонахъ, которые я отвѣшивалъ направо и налѣво.

Высокій черный господинъ въ синихъ очкахъ взялъ меня за подбородокъ и сказалъ:

-- Вашъ племянникъ -- молодецъ. Приводите его: мы опредѣлимъ его во второй классъ.

Мы вернулись домой чуть не бѣгомъ... Весь городъ, казалось мнѣ, принялъ веселый праздничный видъ по случаю нашего успѣха.

Но такое настроеніе продолжалось недолго...

Черезъ нѣсколько дней, когда мы, опять вдвоемъ, направлялись къ школѣ, тотъ-же городъ носилъ на себѣ отпечатокъ унынія: извощичьи лошадки стояли понуривъ головы; мальчишки, обыкновенно игравшіе въ бабки, всѣ куда-то попрятались, и даже торговки на городской площади безмолвствовали.

Часы протяжно били девять, когда я прощался съ дядюшкой на верхней площадкѣ училищной лѣстницы. Неясный гулъ сотни голосовъ мѣшалъ мнѣ слушать его послѣднія наставленія.

-- Какъ вы сказали? какъ?-- спрашивалъ я его, крѣпко ухвативъ его за руку и съ трудомъ скрывая слезы.

-- Если обидитъ кто-нибудь -- не жалуйся, а самъ расправляйся, Сеня,-- повторилъ дядюшка.-- Главное -- не будь бабой, понимаешь-ли: бабой!!

Хуже бабы, по мнѣнію дядюшки, ничего не было на свѣтѣ.

-- Ну, съ Богомъ!

Онъ еще разъ торопливо поцаловалъ меня, перекрестилъ и, не оглядываясь, проворно сбѣжалъ съ лѣстницы.

-- Бултыхъ!-- прошепталъ я, когда захлопнулась за нимъ тяжелая парадная дверь.

-- Ничего, не робѣй! Пойдемъ въ классъ, тамъ, много такихъ,-- прошепталъ чей-то чужой, но довольно добрый голосъ надъ моимъ ухомъ.

Вслѣдъ затѣмъ господинъ, которому принадлежалъ голосъ, взялъ меня за руку, и мы пошли туда, гдѣ много было такихъ...

Глава Третья.

Кто такой былъ Жукъ?

-- Звѣрь, звѣрь, господа! Кто хочетъ посмотрѣть на звѣрка?

Такія восклицанія раздавались со всѣхъ сторонъ, когда утреніе классы кончились и вся школа высыпала въ обширную рекреаціонную залу.

Несчастное прозвище звѣрь относилось исключительно ко мнѣ, такъ какъ другихъ новичковъ, пока, не было.

-- Какъ твоя фамилія?... Какъ васъ зовутъ?... Кто ты такой?...

Вопросы эти сопровождались множествомъ мелкихъ непріятностей въ родѣ щипковъ, пинковъ и т. п.

Я попалъ въ самый потокъ кипучей жизни и былъ настолько ошеломленъ, что совсѣмъ позабылъ свою фамилію... Виною тому былъ отчасти дядюшка. Онъ, предвидѣвшій рѣшительно все, не предупредилъ меня на счетъ такого простаго и естественнаго вопроса.

-- Меня зовутъ Сеней,-- отвѣчалъ я простодушно.

-- Сенькой! ха, ха, ха! Такъ и будемъ его звать, господа,-- рѣшили ученики.

-- А если Сенька, то вотъ ему и шапка!-- сказалъ кто-то позади меня.

Не успѣлъ я обернуться, какъ на мою голову надвинулся до самыхъ плечъ бумажный колпакъ.

-- Господа, не обижать новичка! Разойдитесь!-- произнесъ внушительный голосъ.

Колпакъ моментально исчезъ, и я увидѣлъ того самаго господина, который ввелъ меня утромъ въ классъ. Это былъ Зеленскій, старшій надзиратель.

Шалуны разсѣялись. Я вздохнулъ свободнѣе и поспѣшилъ укрыться въ темный уголокъ за колонной. Отсюда мнѣ все было видно; но самое зрѣлище не утѣшало меня. Крики и гамъ, игры и забавы, неизбѣжно оканчивавшіяся потасовкой болѣе или менѣе сложной,-- послѣ тихой домашней жизни,-- наводили на меня тоску и уныніе. Напрасно приводилъ я себѣ на память слова дядюшки: "Побарахтаешься -- и всплывешь на поверхность"! Я чувствовалъ, что сижу на самомъ днѣ житейскаго моря, и барахтаться не было силы. Между тѣмъ, еще до поступленія въ школу, я мечталъ о возможности встрѣчи съ добрымъ, ласковымъ товарищемъ; такая встрѣча примирила-бы меня съ перемѣной въ моей жизни...

Передо мной мелькали самыя разнообразныя физіономіи. Что-то общее, непонятное для меня, связывало ихъ въ одну веселую, беззаботную толпу. Я прислушивался къ этому отрывочному говору безъ начала и конца, стараясь уловить его смыслъ.

-- Ба! вотъ куда спрятался нашъ забавный звѣрокъ!-- сказалъ черномазый мальчикъ, подходя ко мнѣ.

По тону голосу я сейчасъ призналъ въ немъ того, что напялилъ на мою голову колпакъ.

-- Давеча не удалось познакомиться -- продолжалъ онъ, хватая меня за руки,-- хочу посмотрѣть, какой ты породы. Идемъ!

Этотъ любопытный изслѣдователь былъ выше меня ростомъ, широкоплечъ, съ порывистыми и неловкими движеніями.

Выраженіе блестящихъ черныхъ глазъ -- то веселое, то серьезное,-- смуглое лицо, ярко-малиновыя толстыя губы, прядь черныхъ волосъ въ видѣ оригинальнаго хохолка на лбу -- все это, вмѣстѣ взятое, и въ другое время показалось-бы мнѣ очень симпатичнымъ, но теперь, когда онъ тащилъ меня противъ воли на середину залы, чтобы подвергнуть тысячѣ непріятностей,-- теперь не представляло для меня ничего привлекательнаго.

Двое или трое товарищей вздумали-было къ намъ присоединиться.

-- Убирайтесь прочь!-- крикнулъ на нихъ мой провожатый.

Не смотря на одолѣвавшій меня страхъ, я не могъ не замѣтить, что они повиновались ему безропотно.

-- Ну, давай играть!-- сказалъ онъ мнѣ.

Это была игра кошки съ мышью,-- игра, можетъ быть, очень забавная, но не для меня.

-- Оставьте!-- кричалъ я, кувыркаясь въ воздухѣ,-- оставьте! не то сейчасъ... пожалуюсь надзирателю!...

Лишь только я произнесъ эти слова, какъ вспомнилъ разумный совѣтъ дядюшки, но было поздно.

-- Если ужь жаловаться, такъ надо, чтобы было за что... Вотъ тебѣ!...

При этомъ я почувствовалъ на лбу щелчокъ, и въ глазахъ у меня зарябило.

-- Не хочу жаловаться!-- вскричалъ я, хватая его за руку.

-- Чего-же ты хочешь?

-- Вотъ чего!

И вслѣдъ за тѣмъ я укусилъ моего черноволосоваго тирана за палецъ.

Совершивъ такой подвигъ, я, конечно, ожидалъ за него возмездія; но тиранъ, отдернувъ руку, наклонился и взглянулъ мнѣ въ глаза.

-- Неужели ты плачешь, Сенька!

Я быстро вынулъ платокъ и отеръ навернувшіяся слезы.

-- На сегодня довольно,-- сказалъ онъ, ласково потрепавъ меня по плечу,-- но знай, что я до тѣхъ поръ буду приставать къ тебѣ, покамѣстъ...

-- Что "покамѣстъ"?-- переспросилъ я.

-- Покамѣстъ не рѣшу, что ты за звѣрь?

Онъ засмѣялся и убѣжалъ, а я возвратился на свою обсерваторію, чтобы подвести итогъ только что пережитымъ впечатлѣніямъ... На лбу моемъ будетъ шишка, это несомнѣнно, но ея могло-бы и не быть, еслибъ я не преступилъ совѣтовъ дядюшки... Вдобавокъ, я разнюнился, а онъ?-- онъ даже не пикнулъ, когда я до крови укусилъ ему палецъ. Слѣдовательно, я -- баба!

Какъ ни грустенъ былъ этотъ выводъ, но разъ я дошелъ до него, кругозоръ мой сдѣлался какъ-бы шире...

Онъ сдержалъ свое обѣщаніе и каждый день мучилъ меня, а я и не помышлялъ идти жаловаться, и если плакалъ, то украдкой, чтобъ никто не видалъ. Я начиналъ, хотя и смутно, сознавать необходимость сдѣлаться такимъ, какъ они, какъ онъ, мой мучитель, не смотря на то, а, можетъ быть, именно потому, что отъ него мнѣ доставалось больше, чѣмъ отъ другихъ... Какъ этого достичь?

Кромѣ домашняго костюма, рѣзко отличавшаго меня отъ другихъ школьниковъ, во мнѣ было еще что-то, чего я прежде не замѣчалъ, что-то, возбуждавшее желаніе меня подразнить... Между тѣмъ дома меня считали ловкимъ мальчикомъ, а его признали-бы навѣрное неуклюжимъ и смѣшнымъ.

Въ школѣ, начиная съ директора и кончая сторожемъ Михѣичемъ, всѣ звали его Жукомъ, хотя по списку онъ числился Павломъ Ильинскимъ. Пребыванію его въ школѣ шелъ уже третій годъ. За это время никто не былъ такъ часто наказанъ, какъ Жукъ; но это нисколько не мѣшало ему оставаться общимъ любимцемъ.

-- Опять Жукъ!-- говорилъ директоръ, сверкая очками, и прибавлялъ: -- Уберите-ка его на денекъ въ карцеръ!

Жукъ уходилъ безропотно, а директоръ смотрѣлъ ему вслѣдъ и произносилъ:

-- Какой, однако, школьникъ этотъ Жукъ!

Обыкновенно пасмурное лицо директора смягчалось улыбкой, и слово школьникъ звучало скорѣе похвалой, чѣмъ порицаніемъ.

-- Идемъ, Жучокъ!-- шепталъ въ то-же время старый Михѣичъ, похлопывая Жука по спинѣ.-- Идемъ! я тебѣ свѣженькой соломки подстелю...

Жуку было двѣнадцать лѣтъ. Въ играхъ, требовавшихъ проворства и силы, онъ считался первымъ изъ первыхъ. Но -- странное дѣло!-- предоставленный самому себѣ въ коридорѣ, онъ не могъ сдѣлать трехъ шаговъ, чтобъ не толкнуться то объ одну, то о другую стѣну, и на плечахъ Жука были всегда бѣлые отпечатки.

Этотъ природный недостатокъ мѣшалъ нашимъ успѣхамъ на урокахъ танцевъ. Мосье Пиша, тотъ самый, что училъ меня граціознымъ па, приходилъ въ отчаяніе при видѣ того, какое страшное разстройство производилъ Жукъ въ нашихъ правильныхъ рядахъ и хитро придуманныхъ фигурахъ.

-- Il а du zèle, ce Jouk!-- шепталъ бѣдный Пиша, и затѣмъ кричалъ, теребя безъ жалости свою щегольскую прическу.

-- Monsieur Jouk! vous dansez comme un jeune hippopotame, mon ami!..

Учился Жукъ, благодаря способностямъ, хорошо. Никто никогда не видалъ его зубрящимъ по цѣлымъ. часамъ заданные уроки. Прочитавъ раза два урокъ, онъ оставлялъ книгу и выигранное такимъ образомъ время посвящалъ дѣятельности инаго рода.... Его ящикъ въ классномъ столѣ представлялъ изъ себя маленькую выдвижную мастерскую, откуда появлялись особаго сорта резиновые мячики, волчки, дудки, переходившіе мало-по-малу въ собственность другихъ товарищей.

Жукъ никогда не хвастался своимъ мастерствомъ и лишь иногда говаривалъ кому-нибудь изъ насъ:

-- Видишь ли, ты купилъ бы эту штуку за деньги, а мнѣ она не стоитъ почти ничего!

Само собою разумѣется, что приведенная здѣсь характеристика Жука составлялась въ моей головѣ постепенно и что за первую недѣлю пребыванія въ школѣ я могъ усвоить себѣ только смутное понятіе объ этой личности,-- понятіе, во многомъ оказавшееся потомъ ошибочнымъ...

Въ субботу я раньше другихъ выскочилъ изъ школы и явился подъ родительскій кровъ- съ улыбкой на губахъ и съ синякомъ на лбу, который тщетно старался скрыть отъ домашнихъ.

Мама и няня не преминули усмотрѣть во мнѣ нѣкоторую перемѣну. По словамъ няни, я осунулся, отощалъ и сталъ на себя не похожъ....

-- Что это у тебя на лбу, Сеничка?-- спросила мама.

-- Это ничего... муха укусила....

-- Знаю я этихъ мухъ!-- не утерпѣла, чтобъ не вмѣшаться няня.-- Это такія мухи, что голову откусятъ...

-- Сеничка, разскажи-ка мнѣ все, какъ было, откровенно!-- упрашивала мама.

Но въ первый разъ за всю жизнь я не былъ съ ней откровененъ. Цѣлуя и обнимая ее, я пытался представить вещи не такими, какими онѣ были на самомъ дѣлѣ, а какъ подсказывало мнѣ какое-то безотчетное чувство дѣтскаго самолюбія.

Передъ дядюшкой, напротивъ того, я излилъ все, что только накопилось въ тайникѣ души за эту длинную недѣлю: оскорбленія, насмѣшки, сомнѣнія, страхи, мечты....

Мы говорили съ глазу на глазъ въ его кабинетѣ. Понятно, что дядюшка не могъ слушать меня хладнокровно; онъ проворно сѣменилъ ножками по комнатѣ, пріостанавливался, дѣлалъ -- и уфъ! и затѣмъ, прищуривъ лукавые глаза, опятъ бѣжалъ и снова возвращался.

-- Знаешь ли, Сенька, твой Жукъ меня очень и очень того.... заинтересовалъ.... Хе, хе, хе!

-- Знаю, дядюшка!... Но еслибъ только отъ былъ добрѣе ко мнѣ.... Ахъ, еслибъ онъ былъ добрѣе!

-- Пуфъ!!

Дядюшка выпустилъ правильное колечко синяго дыма и засмѣялся.

-- Хочешь, чтобъ онъ былъ того?...

-- Хочу!

-- Есть одно средство, радикальное средство...

-- Какое, дядюшка?

Дядюшка съ минутку помучилъ меня и мѣрно покачивался на мѣстѣ.

-- Поколоти его!

-- Кого?!-- съ удивленіемъ спросилъ я.

-- Кого? вотъ чудакъ! Разумѣется,^ этого Жука.

-- Дядюшка, вы шутите! Онъ годовою выше и гораздо сильнѣе меня.

-- Э, братъ! Тутъ дѣло не въ головѣ и въ силѣ, а въ ловкости, въ снаровкѣ.... Вспомни, какъ маленькій Давидъ побѣдилъ Голіаѳа....

Дядюшка зналъ чѣмъ задѣть меня за живое: библейскій разсказъ о побитіи Голіаѳа всегда меня очень интересовалъ.... Но, все-таки, я не могъ рѣшить: шутитъ онъ, или говоритъ серьезно?

-- Вы полагаете, что я могу побить Жука?

-- Хе, хе, хе!-- продолжалъ между тѣмъ дядюшка.-- Я привелъ сравненіе съ Давидомъ такъ себѣ, къ слову: на самомъ же дѣлѣ, хотя нападающій и имѣетъ того.... огромное преимущество, но въ данномъ случаѣ.... пуфъ!...

-- Что-же въ данномъ случаѣ?-- вскричалъ я.

-- Этотъ Жукъ задастъ тебѣ такую трепку, что.... того....

-- Зачѣмъ-же вы мнѣ совѣтуете его побить?

-- ...что не одно, а нѣсколько такихъ украшеній появится на лицѣ,-- закончилъ свою фразу дядюшка.

-- Такъ зачѣмъ же мнѣ эти украшенія?

;-- Затѣмъ, что такъ должно быть. Ты только не робѣй, начни, а онъ докончитъ. Остальное увидишь....

Сказавъ это, дядюшка поставилъ точку. На мои дальнѣйшія справки онъ отвѣчалъ тѣмъ, что пожелалъ мнѣ покойной ночи, взялъ меня за плечи и дружески вытолкалъ изъ кабинета.

Няня ожидала меня въ моей комнатѣ, прикурнувъ за своимъ чулкомъ.

-- Ну что-же, Сеничка,-- спросила она,-- и ему разсказалъ про муху-то?

Рѣчь о какой-то мухѣ, послѣ серьезнаго разговора съ дядюшкой, была совершенно неумѣстна. Я не отвѣчалъ ей и продолжалъ свою думу: "Ахъ, если-бы скорѣе все это кончилось!"

Старушка, по старой привычкѣ, помогла мнѣ раздѣться и уложила меня въ постель.

-- Чего ты такъ дрожишь, Сеничка?

Лихорадочное состояніе, дѣйствительно, овладѣло мною, и я долго не могъ уснуть.

Лунный свѣтъ; пробивавшійся сквозь занавѣску въ окнѣ, вносилъ съ собою миръ и успокоеніе, но и лунный свѣтъ не въ силахъ былъ разогнать сгущавшійся передъ моими глазами мракъ будущаго... Дядюшка былъ; конечно, правъ и говорилъ по собственному опыту... Ты начни, а онъ докончитъ! Дядюшка уцѣлѣлъ и теперь философствуетъ... А почему я знаю, что останусь цѣлъ и увижу остальное??

-- Ахъ мама, мама, еслибы ты только знала!...

Глава Четвертая,

въ которой я сражаюсь одинъ противъ двоихъ.

Рѣшительно не помню, въ какой именно это было дѣнь...

Въ рекреаціонное время я сидѣлъ въ своемъ излюбленномъ уголкѣ и держалъ передъ глазами толстый учебникъ географіи въ кожаномъ переплетѣ. Твердя безсознательно названія озеръ и рѣкъ, я зорко слѣдилъ за происходившимъ вокругъ.

Недалеко отъ меня виднѣлся страшный Жукъ. На этотъ разъ ему пришла фантазія прокатиться верхомъ по залѣ. Выбравъ одного изъ наиболѣе солидныхъ товарищей, Жукъ взмостился на него, махнулъ кнутикомъ и закричалъ:

-- Трогай!

Но не успѣлъ онъ проѣхать нѣсколько шаговъ, какъ чья-то толстая книга, описавъ въ воздухѣ дугу, ударилась въ лѣвый високъ его. Онъ вскрикнулъ отъ боли и соскочилъ наземь.

Я то-же вскрикнулъ отъ удивленія, такъ какъ толстая книга оказалась моей географіей, и отыскивалъ растерянными глазами шалуна, употребившаго во зло мое ротозѣйство... Его и слѣдъ простылъ.

Первымъ движеніемъ моимъ было броситься къ Жуку и выразить соболѣзнованіе, но онъ самъ направился въ мою сторону.

-- Господа, кто швырнулъ книгу?-- спросилъ Жукъ взволнованнымъ голосомъ и прикрывая рукою ушибленный високъ.

Глаза наши встрѣтились.

-- Сенька, неужели ты?

-- Онъ, онъ!-- крикнулъ кто-то.-- Посмотри, это его географія!...

Я такъ былъ озадаченъ и возмущенъ всѣмъ происходившимъ, что не могъ произнести ни слова.

-- Такъ это ты, звѣрокъ?!-- грозно сказалъ Жукъ, приближаясь ко мнѣ.

Сильной рукой схватилъ онъ меня за волосы и заставилъ подняться съ мѣста.

"Теперь или никогда!!" -- промелькнула въ моей головѣ отчаянная мысль, подъ вліяніемъ смѣшаннаго чувства боли, стыда, негодованія.

Не помню, что я отвѣчалъ ему, но только черты его лица выразили чрезмѣрное изумленіе.

-- Ты меня вздуешь, Сенька?... Ты?!-- прошепталъ Жукъ, опуская руку.

"Нападающій всегда, имѣетъ преимущество",-- была моя вторая отчаянная мысль въ эту критическую минуту.

Вслѣдъ за тѣмъ я такъ широко размахнулся, какъ никогда въ жизни...

Ударъ былъ хорошъ и неожиданъ! Самъ дядюшка, навѣрное, одобрилъ-бы его; но, къ несчастію, онъ попалъ не въ того, кому предназначался...

-- Ой, ой!-- взвизгнулъ школьникъ, физіономія котораго приходилась какъ разъ рядомъ съ лицомъ Жука.

Что было дальше -- я не могъ сообразить... Я прыгалъ и падалъ -- для того, чтобы снова подпрыгнуть и опять упасть... Судя по массѣ ощущеній, несомнѣнно было только одно, что я бился не съ однимъ, а съ двумя противниками одновременно... Сколько минутъ продолжалась горячая схватка -- то-же вопросъ, оставшійся неразъясненнымъ. Я не видѣлъ лицъ; передо мною мелькали то зеленые, то красные круги. Круги дѣлались больше и больше, путаясь между собою; въ ушахъ слышался трезвонъ. Мнѣ показалось лишь, что гдѣ-то далеко, далеко прозвучалъ голосъ, не похожій на другіе голоса:

-- Жукъ, въ карцеръ!

По кто такой этотъ Жукъ и что такое карцеръ -- я не могъ опредѣлить. Какъ будто все опустилось на дно, и я то-же. Стало такъ тихо, такъ темно вокругъ...

Но, вотъ, съ трудомъ приподнялъ я отяжелѣвшія вѣки, и то, что я увидѣлъ, конечно, изумило бы меня при другихъ обстоятельствахъ, но теперь -- мнѣ было все равно..Въ цѣломъ ряду кроватей стояла моя, и около нея суетились два совершенно незнакомыхъ мнѣ человѣка.

-- Слява Богу, это нишего!-- твердилъ одинъ изъ нихъ постарше.-- Это нишего!

Другой, въ то-же время, клалъ на мою голову что-то холодное, какъ ледъ.

-- Жукъ, въ карцеръ!-- прошепталъ я.

-- Да, въ карцеръ; туда ему и дорога,-- отвѣчалъ этотъ другой, укутывая меня въ одѣяло.

Мнѣ было все равно! Отяжелѣвшіе, глаза снова сомкнулись, и -- опять настала тишина...

Глава Пятая,

въ которой читатель вмѣстѣ со мною видитъ остальное.

-- Пора, пора вставать! спать двое сутокъ не годится,-- говорилъ человѣкъ съ рябоватымъ, совершенно круглымъ лицомъ, тотъ самый, что клалъ мнѣ на голову компрессы.

Это былъ нашъ фельдшеръ.

Съ помощью его я облекся въ зеленый халатъ, надѣлъ на ноги огромныя туфли, наконецъ, всталъ и улыбнулся:

-- Неужели двое сутокъ?

-- Ну-ка, попытайтесь походить,-- сказалъ фельдшеръ...

Я попытался; туфли то и дѣло падали, но и ноги были, какъ будто, не мои, а чужія.

-- Ничего, ладно!-- замѣтилъ фельдшеръ ласковымъ тономъ и ушелъ въ другую комнату, приготовлять больнымъ чай.

Я направился несовсѣмъ твердыми шагами къ зеркалу, напротивъ. Вмѣстѣ съ мной, но только съ другой стороны, приплелся туда-же мальчуганъ моего роста, съ повязанной головой, синими пятнами на лицѣ и запекшейся кровью на верхней губѣ...

-- Это что за рожа?-- невольно спросилъ я вслухъ, и совсѣмъ напрасно, потому что предо мною было мое собственное отраженіе.

Я хихикнулъ, но затѣмъ меня взяло серьезное раздумье. Что скажутъ мама и няня? вѣдь тутъ нельзя будетъ сослаться на мухъ... Что, если онѣ рѣшатъ, несмотря на всѣ доводы дядюшки, взять меня изъ школы? Нѣсколько дней назадъ я согласился-бы на это охотно, теперь -- нѣтъ! Теперь это невозможно, потому что пришлось-бы порвать крѣпкую связь, которая образовалась между мною и школой... Теперь, когда я вынырнулъ на поверхность, дышалъ полной грудью, чувствуя въ себѣ біеніе той жизни, о которой я мечталъ,-- теперь было поздно думать о возвратѣ!

-- Хорошо они докончили!-- резюмировалъ я громко свои мысли, безъ малѣйшаго злобнаго чувства противъ кого бы то ни было.

Затѣмъ, все яснѣе и яснѣе стали припоминаться нѣкоторыя подробности схватки, и одна изъ нихъ заставила меня разсмѣяться, не смотря на боль въ головѣ.

-- Вотъ и чай готовъ,-- объявилъ фельдшеръ, входя въ комнату.

Но мнѣ было не до чая.

-- Не знаешь-ли, голубчикъ, кого это я такъ свиснулъ вмѣсто Жука?

Онъ тоже разсмѣялся и покачалъ головою:

-- Не знаю. Кто васъ тамъ, шалуновъ, разберетъ!..

-- Зачѣмъ-же вы повязку-то сняли?-- продолжалъ фельдшеръ, поднимая съ полу, какой-то платокъ.-- Надо ее оставить, пока Карлъ Иванычъ придетъ...

-- Кто это Карлъ Иванычъ?

-- Нашъ докторъ...

Мнѣ положительно было весело! Я обнялъ фельдшера, и еслибъ въ эту минуту попался на глаза самъ Карлъ Иванычъ, я заключилъ бы и его въ объятія.

-- Чего они такъ долго спятъ? вѣдь пора!-- замѣтилъ я, указывая на двухъ больныхъ, лежавшихъ въ той-же комнатѣ.

-- Пора-то пора,-- отвѣчалъ фельдшеръ,-- но вотъ этого бѣднягу, Солипева, трясла всю ночь лихорадка, а тотъ длинный, Борисовъ, пришелъ сюда лишь для того, чтобъ побольше спать... Его не добудишься!

-- Не безпокойся, разбужу, кого хочешь,-- отвѣчалъ я самоувѣренно.

Блѣдное лицо Солнцева имѣло страдальческій видъ... Недолго раздумывая, я чмокнулъ бѣднягу въ лобъ. Онъ открылъ глаза.

Мы встрѣтились въ первый разъ, но мнѣ казалось, что я зналъ его съ давнихъ поръ.

-- Здравствуй, Солнцевъ! Будемъ вмѣстѣ чай пить.

-- Будемъ,-- согласился онъ.

Одного было мало. Я подошелъ къ Борисову, и такъ какъ онъ не отзывался на приглашеніе, то пришлось его толкать.

Не открывая глазъ, онъ лѣниво привсталъ, потянулся за туфлей, стоявшей тутъ-же на табуреткѣ, и, прежде чѣмъ я сообразилъ, въ чемъ дѣло, хватилъ меня по лбу.

-- Этого не добудиться,-- повторилъ въ утѣшеніе мнѣ фельдшеръ.

Итакъ, мы пили чай только вдвоемъ.

Я разсказалъ Солнцеву въ краткихъ, но выразительныхъ словахъ всю свою исторію... Молодая жизнь била во мнѣ ключомъ, а онъ слушалъ съ грустной улыбкой. Бѣдный Солнцевъ! Ты какъ цвѣтокъ увялъ, не успѣвши расцвѣсть...

-- Директоръ идетъ, господа!-- возразилъ смотритель лазарета, застегивая на-бѣгу свой форменный сюртукъ.

Мы поспѣшили стать у своихъ кроватей.

Почтенный Карлъ Иванычъ слѣдовалъ за начальствомъ на строго опредѣленномъ разстояніи и еще издали предложилъ намъ высунуть языки.

Пока Карлъ Иванычъ опредѣлялъ мой пульсъ но своему хронометру, директоръ внушительнымъ тономъ читалъ наставленіе о томъ, какъ надо вести себя съ товарищами, чтобы избѣжать непріятныхъ послѣдствій.

О, теперь я зналъ это лучше его! Глядя пристально въ синія очки, я занятъ былъ рѣшеніемъ неотвязчиваго вопроса: "Кого-же, наконецъ, я такъ хватилъ вмѣсто Жука?"

Между тѣмъ Карлъ Иванычъ рѣшалъ мою участь.

-- Этотъ мальшикъ можно завтра зовсѣмъ выписывать,-- молвилъ онъ.

Если-бы онъ не отошелъ къ другому, я бросилсябы къ нему на шею.

Завтра!.. Приходилось безпрестранно глядѣть на стѣнные часы, но стрѣлки ихъ, казалось, стояли неподвижно...

Сердце сильно билось, когда, на, другой день, я подходилъ къ своему классу.

Еще такъ недавно, пробирался я по этому самому корридору, озираясь по сторонамъ, чтобъ меня не зацѣпилъ кто-нибудь. Теперь шествіе мое походило на тріумфальное. Спереди и сзади толпился молодой народъ, и въ толпѣ слышались лестные отзывы на счетъ моихъ синяковъ и верхней губы въ особенности.

Громкія, радостныя восклицанія привѣтствовали мое появленіе въ классѣ. И дружески кивалъ головою, пожималъ руки направо и налѣво, но не отвѣчалъ на сыпавшіеся отовсюду вопросы.

Настоятельнѣе другихъ требовалъ отвѣта одинъ изъ товарищей, Филипповъ, котораго называли, для краткости, Филей.

-- Сенька, другъ, скажи: за что ты меня такъ хватилъ? а?

-- Ага! Такъ это былъ ты, Филя!-- вскричалъ я вмѣсто отвѣта.

Взрывъ хохота помѣшалъ нашему оригинальному объясненію.

Филя былъ мой сосѣдъ по классу. Наружность его представляла полный контрастъ съ Жукомъ: на сколько тотъ былъ черномазъ, настолько этотъ поражалъ бѣлизною и нѣжнымъ цвѣтомъ. Волосы его напоминали ленъ и были всегда тщательно причесаны; темно-каріе глаза сверкали веселостью; въ фигурѣ и манерахъ проглядывала щеголеватость. Товарищи смотрѣли на него какъ на юношу, искусившагося въ свѣтскихъ удовольствіяхъ. Онъ хорошо танцовалъ и бойко говорилъ по-французски, чѣмъ немногіе могли похвастаться. Главною же. такъ сказать, выдающеюся чертою характера Фили -- было непомѣрное любопытство. Онъ долженъ былъ все знать и все слышать. Его крайне тревожило, если кто-нибудь передавалъ на ухо другому секретъ, не сообщивъ предварительно ему, Филѣ. Этой чертѣ соотвѣтствовалъ какъ нельзя болѣе длинный носъ. Вообще этотъ носъ не нарушалъ благообразія лица; но когда Филя что-либо подслушивалъ, то выраженіе его, благодаря носу, было самое комическое... Совершенно понятно, почему дружный смѣхъ былъ отвѣтомъ на сдѣланный имъ вопросъ.

-- Ты у меня зубъ вышибъ, Сеня!-- продолжалъ Филя.-- Вотъ, посмотри самъ...

Сказавъ это, онъ широко раскрылъ ротъ и, схвативъ мой указательный палецъ, желалъ, какъ кажется, убѣдить меня наглядно въ справедливости своихъ словъ.

Хохотъ возобновился.

-- Оставь, Филя, самъ виноватъ!-- замѣтилъ кто-то.-- Зачѣмъ всюду суешь свай носъ...

-- Сенька молодецъ!!-- послышались восклицанія.-- Хотя тебя и поколотили, а все-таки ты молодецъ! Филька, не приставай! Вѣдь не послѣдній же зубъ онъ у тебя выбилъ!...

-- Да тутъ дѣло не въ зубѣ, а я хотѣлъ-бы только знать...-- оправдывался Филя.

Я стоялъ смущенный и счастливый. Никогда никакой успѣхъ не доставлялъ мнѣ такого удовольствія; никакой аттестатъ не могъ сравниться въ моихъ глазахъ съ этимъ простымъ, но задушевнымъ восклицаніемъ: "Молодецъ"!

-- А гдѣ-же Жукъ?-- спросилъ я, когда волненіе нѣсколько улеглось.

-- Жукъ все еще въ карцерѣ,-- отвѣчалъ Филя.-- Совсѣмъ отощалъ, бѣдненькій! Ѣсть нечего, работы никакой... Вотъ, только и сдѣлалъ эту дудку.

При этихъ словахъ Филя что-то вытащилъ изъ кармана и издалъ надъ моимъ ухомъ пронзительный звукъ, отъ котораго меня покоробило. Дудку сейчасъ-же перехватили, и она пошла гулять по рукамъ.

-- Меня выпустили изъ карцера только вчера вечеромъ,-- добавилъ Филя.

-- И ты сидѣлъ въ карцерѣ?

-- Еще-бы!-- весело вскричалъ онъ.-- Вѣдь, сказать по правдѣ, это моя работа...

Филя слегка коснулся моей губы.

Вошелъ учитель, и мы всѣ разсѣялись по своимъ мѣстамъ.

Но и во время урока отощавшій Жукъ не выходилъ у меня изъ головы... Мы съ Филей тутъ-же условились навѣстить Жука вечеркомъ, когда надзоръ за нами ослабѣвалъ.

Никогда такъ долго не тянулись классы. Нѣмецъ Шильманъ, какъ-бы угадывая мое нетерпѣніе, заставлялъ насъ въ сотый разъ разсказывать во всей подробности о мальчикѣ, вздумавшемъ просить за обѣдомъ соли вмѣсто говядины.

-- Nicht so! nicht so!-- останавливалъ онъ разказчика, и исторія начиналась снова.

Любопытный Филя, наконецъ, не выдержалъ:

-- Желалъ-бы я знать,-- обратился онъ къ учителю по-нѣмецки,-- желалъ-бы я знать, живъ-ли еще этотъ интересный мальчикъ?

-- Punctum!-- закричалъ Шильманъ, указывая перстомъ на списокъ учениковъ, лежавшій передъ старшимъ по классу.

-- Неужели умеръ?-- спросилъ Филя съ испугомъ.

-- Noch ein Punctum!!

Punctum ставились какъ за разсѣянность, такъ и за неумѣстные разговоры. Послѣ трехъ такихъ отмѣтокъ, провинившагося записывали на особый листокъ, который вручался инспектору для надлежащаго взысканія. Хорошо зная это, я шепотомъ началъ упрашивать Филю умѣрить любопытство, такъ какъ если-бы его наказали, то мы не могли-бы исполнить нашъ планъ, и бѣдный Жукъ умеръ-бы въ карцерѣ съ голоду... Филя далъ мнѣ слово больше ни о чемъ не разспрашивать, но, взамѣнъ, я долженъ былъ отдать ему мою единственную резинку...

Глава Шестая --

о томъ, что происходило въ карцерѣ.

Вожделѣнный вечеръ, наконецъ, наступилъ...

Спотыкаясь и безпрестанно наталкиваясь то другъ на друга, то на какіе-то предметы, пробирались мы съ Филей по темному и холодному корридору.

-- Ай, ай!-- воскликнулъ Филя, шествовавшій впереди.

-- Что съ тобой?